Критика «Критики чистого разума», или Теория номенофеноменальной реальности. Полный двухтомник

1.3. Феномен в феноменологии: Гуссерль, Хайдеггер, Мерло-Понти

§1. Почему Канта недостаточно

Кант подарил нам ясность. Он объяснил, как устроен феномен, показал его механизмы, очертил его границы. Но за эту ясность мы заплатили дорогую цену: мир явлений стал для нас конструкцией, а мир сущностей — недосягаемым. Между ними — пропасть, и Кант даже не пытается построить через неё мост. Он просто ставит знак: «Дальше — запретная зона».

Но философы, пришедшие после Канта, не могли с этим смириться. Особенно те, кто называл себя феноменологами. Они сказали: «Если мы живём в явлениях, если явления — это всё, что нам дано, то давайте исследуем их до самого дна. Может быть, на этом дне мы найдём не стену, а дверь».

Феноменология — это не просто метод. Это жест. Жест доверия к тому, что дано. Она говорит: не убегай от явлений в поисках скрытой сущности. Остановись. Всмотрись. Явление само, если его не торопить, если не навязывать ему готовых схем, раскроет свою глубину.

Три мыслителя — Эдмунд Гуссерль, Мартин Хайдеггер и Морис Мерло-Понти — совершили этот жест каждый по-своему. Мы пройдём их путь шаг за шагом.

§2. Эдмунд Гуссерль: возвращение к самим вещам

Гуссерль — основатель феноменологии. Он начал с того, что отверг кантовский вопрос: «Как возможно познание?» — как слишком теоретический, слишком оторванный от жизни. Вместо этого он задал другой вопрос: «Что значит „быть данным“?»

Гуссерль придумал метод, который назвал феноменологической редукцией (или эпохэ). Это не сложный технический приём, а скорее духовное упражнение. Он предлагает нам сделать следующее:

«Поставь в скобки всё, что ты „знаешь“ о мире. Забудь о том, что мир существует независимо от тебя. Забудь о научных теориях, о религиозных догмах, о житейских предрассудках. Оставь только то, что дано тебе непосредственно, в твоём сознании, здесь и сейчас. Смотри на феномен так, будто ты видишь его впервые».

Это похоже на то, как если бы вы вошли в комнату и сказали себе: «Я не знаю, что это за предметы, как они называются, зачем они здесь. Я просто вижу цвета, формы, тени, их расположение друг относительно друга. Вот это — моя первая встреча с миром».

Гуссерль называет это «поворотом к самим вещам» (zu den Sachen selbst!). Он хочет вернуть философии её главную привилегию: видеть мир незамутнённым взглядом.

И здесь происходит нечто важное. Когда мы ставим мир «в скобки», мы не теряем его. Напротив, мы впервые обретаем его — как чистый феномен. Мы видим не «стул как физический объект», а «стул-как-он-мне-является» — во всей его полноте, во всей его данности. Гуссерль называет это интенциональностью: сознание всегда есть сознание о чём-то. Оно не замкнуто на себе — оно направлено на предмет. И этот предмет, явленный сознанию, и есть феномен.

Для Гуссерля феномен — это не конструкция, а откровение. Он не говорит: «Мы конструируем явления». Он говорит: «Явления даны нам в их живой непосредственности, и наша задача — описать их так, чтобы не исказить». Кант был слишком озабочен механизмом познания; Гуссерль озабочен смыслом явления.

Но у Гуссерля есть одна проблема: он всё ещё остаётся в пределах сознания. Его феномен — это то, что дано субъекту. А что, если сам субъект — тоже часть мира? Что, если мы не можем отделить себя от того, что мы познаём?

§3. Мартин Хайдеггер: бытие как явление

Хайдеггер был учеником Гуссерля, но он пошёл дальше и — во многом — против него. Он сказал: «Гуссерль всё ещё мыслит как картезианец. Он видит мир через призму сознания. Но мы не есть „чистые сознания“. Мы есть „бытие-в-мире“».

Для Хайдеггера феномен — это не то, что дано сознанию. Это то, что является само по себе, в своём бытии. Он возвращается к греческому корню phainesthai — «являться», но придаёт этому слову онтологический (бытийный) смысл.

Хайдеггер говорит: «Феномен — это не „видимость“. Феномен — это то, что показывает себя само, из себя самого». Это радикальный шаг. Если Кант говорил: «Мы не знаем, что такое вещь-в-себе, мы знаем только её явление», то Хайдеггер возражает: «Явление и есть способ бытия вещи. Вещь не скрывается за явлением — она является в явлении. Бытие не прячется — оно светится».

Хайдеггер вводит важное различие между двумя способами явления:

— Феномен (Phänomen) — то, что показывает себя само, непосредственно.

— Схематизм (Schein) — то, что кажется, что выдаёт себя за нечто иное, обманчивая видимость.

Но даже когда мы имеем дело с подлинным феноменом, он показывает себя не полностью. Бытие по своей сути сокрыто в своём явлении. Хайдеггер говорит: «Сущность бытия — в том, чтобы быть сокрытым в своей явленности». Это не кантовский разрыв, где ноумен принципиально непознаваем. Это скорее тайна, которая хранит себя, но при этом приоткрывается в каждом явлении.

Для Хайдеггера феномен — это событие (Ereignis). Это не статичная данность, а процесс, в котором бытие присваивает себя и являет себя одновременно. Мы не просто смотрим на феномен — мы участвуем в нём. Мы — часть того бытия, которое является.

Хайдеггер разрушает кантовскую стену между явлением и сущностью. Он говорит: сущность не за явлением. Сущность в явлении. Но чтобы это увидеть, нужно перестать быть «чистым наблюдателем» и стать «участником бытия».

§4. Морис Мерло-Понти: тело как точка сборки

Мерло-Понти — французский феноменолог, который пошёл ещё дальше. Он задал вопрос, который до него почти никто не задавал: «А где, собственно, происходит явление? Где оно имеет место?»

Ответ Мерло-Понти был дерзким и простым: в теле. Не в сознании, не в мозгу как органе, а в живом, чувствующем, движущемся теле, которое является одновременно и субъектом, и объектом восприятия.

Мерло-Понти говорит: мы не можем отделить себя от мира, потому что мы погружены в него. Наше тело — это не просто инструмент восприятия. Это точка, где мир встречает нас, а мы встречаем мир. Эта встреча и есть феномен.

Представьте, что вы проводите рукой по шершавой коре дерева. Где происходит ощущение? В коре? В вашей руке? В вашем мозгу? Мерло-Понти говорит: «Оно происходит между ними, в пространстве встречи». Феномен — это не субъективное переживание, но и не объективное свойство. Это плоть мира — общая ткань, в которой тело и мир переплетены.

Для Мерло-Понти феномен — это диалог. Мир говорит с нами через наши чувства, а мы отвечаем ему своими движениями, своим вниманием. Мы не конструируем мир (как у Канта) и не просто «находимся» в нём (как у Хайдеггера). Мы сплетены с ним в единую ткань.

Это означает, что граница между феноменом и ноуменом становится ещё более размытой. Если тело — это часть мира, а сознание — это часть тела, то где заканчивается «явление» и начинается «сущность»? Мерло-Понти отвечает: «Они неразделимы. Каждое явление — это уже проникновение в сущность, потому что явление есть событие самой плоти мира».

§5. Что феноменологи дали нашей теории

Три феноменолога — Гуссерль, Хайдеггер, Мерло-Понти — совершили три важных шага к нашей номенофеноменальной теории:

Гуссерль показал, что феномен не является конструкцией, которую мы произвольно создаём. Феномен — это данность, и к ней нужно относиться с доверием. Он научил нас всматриваться в явление, а не убегать от него.

Хайдеггер показал, что феномен — это не просто явление для сознания, но явление бытия самого по себе. Он разрушил кантовскую стену и дал нам право говорить о том, что сущность является в явлении, а не прячется за ним.

Мерло-Понти показал, что феномен происходит в теле, в точке встречи, где мир и сознание сплетены воедино. Он дал нам язык для описания явления как события, а не как вещи.

Все трое согласны в одном: феномен — это не тюрьма, из которой мы не можем выйти. Феномен — это сама реальность, но реальность, которая не исчерпывается тем, что дано. Она приоткрывает себя через явление.

§6. И всё же — где здесь ноумен?

Вы спросите: «Хорошо, они показывают глубину феномена. Но где же ноумен? Где вещь-в-себе? Они вообще о ней говорят?»

Гуссерль почти не говорит. Для него ноумен — это горизонт, который всегда есть, но всегда остаётся за пределами. Хайдеггер заменяет ноумен на «бытие» (Sein), которое не есть вещь, а есть само событие явления. Мерло-Понти растворяет ноумен в «плоти» мира.

Они не отрицают сущность. Они переопределяют её. Для них сущность — не то, что скрыто, а то, что является особым образом. Явление — это не маска сущности. Это её лицо. А лицо — это не маска. Это сама сущность, но явленная.

Это радикально отличается от Канта. И это приближает нас к нашей собственной теории. Потому что мы тоже говорим: ноумен и феномен не разделены. Они — два полюса. Два режима одной реальности. И явление — это не преграда, а проявление.

Но феноменология, при всей её глубине, не даёт нам окончательного синтеза. Она описывает явление, показывает его сложность, его связь с бытием и телом. Но она не говорит нам, как именно переход от ноумена к феномену происходит на самом деле. Она не даёт нам теорию перехода.

Этот переход — номенофеноменальный переход — мы будем строить в Третьей части. А пока, завершая первую главу, мы должны сделать последний шаг: показать, что феномен — это не кажимость, не иллюзия, а подлинная реальность, хотя и не последняя.

§7. Мост к подглаве 1.4

Мы увидели, как много смыслов может нести в себе слово «феномен». От древнегреческого света, через кантовскую конструкцию, через гуссерлевскую данность, хайдеггеровское событие бытия и мерло-понтиевскую телесную встречу.

Но есть один предрассудок, который нужно развеять окончательно. Многие до сих пор думают, что феномен — это «всего лишь явление», что-то вторичное, неполноценное, «не совсем реальное». Мол, есть подлинная реальность — сущность, а явление — это её тень, её копия, её искажение.

Этот предрассудок идёт от Платона. Платон сказал: явления — это тени в пещере. Истина — за пределами пещеры. С тех пор мы носим в себе это презрение к явлению.

Феноменологи говорят нам: «Остановитесь. Явление — это не тень. Это — свет. Истина не за явлением. Истина — в явлении. Научитесь видеть».

Но нам, для нашей теории, нужно пойти ещё дальше. Мы должны показать, что явление — это не просто истина. Это — встреча. Это — событие, в котором сущность перестаёт быть «вещью-в-себе» и становится «вещью-для-нас». И эта встреча — не потеря, а обретение.

Подглава 1.4. будет посвящена этому: защите феномена. Мы скажем: да, явление — это не всё. Но и не «ничего». Это — почти всё. И через это «почти» мы можем прикоснуться к тому, что за ним.

Конец подглавы 1.3.

ПОСТСКРИПТУМ К ПОДГЛАВЕ 1.3

О том, как разошлись пути Гуссерля и Хайдеггера, и почему это важно для нашей теории

§1. Учитель и ученик

В начале XX века в немецком городе Фрайбурге встретились два человека. Один — Эдмунд Гуссерль — был уже знаменитым профессором, основателем феноменологии, человеком, который провозгласил: «Назад, к самим вещам!». Другой — Мартин Хайдеггер — был его молодым ассистентом, гениальным, неугомонным, с горящими глазами. Гуссерль увидел в нём наследника. Хайдеггер видел в Гуссерле учителя. Они работали вместе, они спорили, они восхищались друг другом.

Гуссерль был евреем, обратившимся в протестантизм; Хайдеггер был католиком, который потом отошёл от церкви. Но их объединяло нечто большее, чем религия: страсть к философии, которая говорит о самом главном — о том, как нам дано бытие.

Их пути разошлись. И это расхождение — не просто биографический факт. Это событие в истории мысли. Оно разделило феноменологию на два лагеря, которые до сих пор не могут примириться. А для нашей теории это расхождение — ключ к пониманию того, как мы должны строить отношения между феноменом и ноуменом.

§2. Гуссерль: феноменология как строгая наука

Гуссерль был убеждён: философия должна стать строгой наукой. Не в смысле физики или математики, а в смысле абсолютной достоверности. Он искал фундамент, на котором можно построить всё здание знания, и нашёл его в сознании.

Для Гуссерля феноменология — это метод. Это техника, которая позволяет нам очистить сознание от предрассудков и увидеть вещи такими, какими они даны. Он верил, что если мы правильно проведём феноменологическую редукцию (эпохэ), если мы «вынесем за скобки» весь мир как данность, мы останемся с чистым сознанием, которое есть абсолютная очевидность.

Гуссерль был идеалистом в глубоком смысле. Он говорил: «Сознание не может быть обмануто. Сознание всегда даёт себя само, непосредственно, прозрачно. Даже если я ошибаюсь в том, что вижу, сам акт видения — бесспорен». Для него феномен — это интенциональный акт, направленный на предмет. Сознание всегда есть сознание о чём-то, и это «о чём-то» — есть феномен, данный в очевидности.

Но у Гуссерля была одна черта, которая в итоге оттолкнула Хайдеггера: он мыслил сознание как абсолютное. Он говорил: «Трансцендентальное сознание — это то, что конституирует мир. Без сознания нет мира. Мир есть коррелят сознания».

Хайдеггер прочитал это и почувствовал: «Здесь что-то не так».

§3. Хайдеггер: бытие есть больше, чем сознание

Хайдеггер не был идеалистом в гуссерлевском смысле. Он сказал: «Сознание — это не фундамент. Фундамент — это само бытие. И мы — не „чистые сознания“. Мы — „бытие-в-мире“ (Dasein)».

Для Хайдеггера феноменология — это не метод, чтобы достичь чистого сознания. Это описание того, как мы существуем. Мы не наблюдатели мира; мы — участники. Мы вброшены в мир (Geworfenheit), мы всегда уже находимся в нём, мы заботимся о нём (Sorge). Наше бытие не сводится к актам сознания.

Хайдеггер отверг гуссерлевскую редукцию. Он сказал: «Ты не можешь „вынести за скобки“ мир, потому что мы уже есть мир. Мы не отделены от него. Мы внутри него».

Но самое радикальное разногласие касалось статуса бытия.

— Гуссерль говорил: «Бытие — это коррелят сознания. Бытие есть то, что является сознанию».

— Хайдеггер говорил: «Сознание есть только один из способов бытия. Бытие — больше, чем сознание. Бытие само себя является, но оно не сводится к тому, что оно являет. Бытие — это тайна, которая всегда ускользает, но которая всегда присутствует».

Этот спор — о том, что первичнее: сознание или бытие. Для Гуссерля первично сознание. Для Хайдеггера — бытие. И это не просто теоретическое разногласие. Это — экзистенциальная позиция.

§4. Трещина становится пропастью

К концу 1920-х годов отношения между учителем и учеником испортились. Гуссерль чувствовал, что Хайдеггер его предаёт. Хайдеггер чувствовал, что Гуссерль его не понимает.

В 1927 году Хайдеггер опубликовал свою главную книгу «Бытие и время». Он посвятил её Гуссерлю — но это было посвящение, которое звучало как прощание. Гуссерль прочитал книгу и сказал: «Это не феноменология. Это антропология. Это поэзия, а не наука». Хайдеггер ответил: «А что, если наука — не единственный путь к истине? Что, если мы должны слушать бытие, а не анализировать сознание?»

Позже произошло нечто, что сделало разрыв окончательным. В 1933 году Хайдеггер вступил в нацистскую партию и стал ректором Фрайбургского университета. Гуссерль, еврей по происхождению, был отстранён от преподавания. Хайдеггер не защитил своего учителя. Он не сделал ничего, чтобы помочь. Более того, он избегал встреч с Гуссерлем, не отвечал на его письма.

Историки до сих пор спорят: был ли Хайдеггер убеждённым нацистом или просто политическим оппортунистом? Но факт остаётся фактом: он предал своего учителя. Не только в философии, но и в жизни.

Гуссерль умер в 1938 году, покинутый и оставленный. Хайдеггер стал самым влиятельным философом XX века. Но их пути больше никогда не пересеклись.

§5. Почему это важно для нашей теории

Вы спросите: «А какое отношение эта печальная история имеет к номенофеноменальной реальности?»

Прямое. Потому что спор Гуссерля и Хайдеггера — это спор о том, где находится ноумен.

Для Гуссерля ноумен (или вещь-в-себе) остаётся за пределами феноменологической редукции. Мы не можем сказать о нём ничего. Мы можем только описать феномены, и это — наша единственная задача. Гуссерль де-факто соглашается с Кантом в том, что ноумен непознаваем. Но он добавляет: «Нам это и не нужно. У нас есть феномены, и они — абсолютны».

Для Хайдеггера ноумена в кантовском смысле вообще нет. Есть бытие, которое является, но не полностью. Бытие всегда частично скрыто, частично явлено. Но это не разрыв — это динамика. Хайдеггер отвергает кантовскую пропасть и говорит: «Мы не знаем бытие до конца, но мы знаем его в его явлении. Мы не отделены от него».

Наша теория — номенофеноменальная — встаёт на сторону Хайдеггера, но не до конца. Мы согласны с ним, что пропасти нет. Но мы не согласны с тем, что бытие — это тайна, которую нельзя выразить. Мы хотим описать переход. Мы хотим сказать: ноумен не просто «является» в феномене, он переходит в него. И этот переход имеет свои законы, свои ритмы, свои уровни.

Гуссерль сдался перед ноуменом. Хайдеггер растворил ноумен в бытии. Мы же говорим: «Ноумен есть. Он не тождествен феномену. Но он и не отделён от него. Он — его глубина. И мы можем исследовать эту глубину через феномен, а не за его спиной».

§6. Прощальное слово об учителе и ученике

История Гуссерля и Хайдеггера — это трагедия. Она напоминает нам, что философия — это не игра ума. Это судьба. Выбор того, как ты мыслишь, — это выбор того, как ты живёшь.

Гуссерль выбрал ясность. Он заплатил за неё отказом от глубины. Хайдеггер выбрал глубину. Он заплатил за неё двусмысленностью и, возможно, моральным падением.

Наша теория пытается найти третий путь. Не просто «ясность» или «глубина», а прозрачность глубины. Мы хотим видеть сквозь феномен ноумен, не разрушая феномена. Мы хотим быть верными и Гуссерлю (в его любви к явлению), и Хайдеггеру (в его чувстве бытия).

Но мы не хотим повторять их ошибок. Мы не хотим ни замыкаться в сознании, ни тонуть в бытии. Мы хотим мост. И мост этот — номенофеноменальный переход.

§7. Последний вопрос читателю

Когда вы читали эту историю, на чьей вы стороне? Гуссерля, который остался верен методу и ясности? Или Хайдеггера, который рискнул всем ради глубины?

А может быть, вы чувствуете, что они оба правы — и оба не правы? Что ответ лежит не в выборе между ними, а в их синтезе?

Если вы чувствуете последнее — вы уже готовы к Части III нашей книги.

Неминуемый конец постскриптума

1.4. Феномен не есть «кажимость»: защита чувственного опыта