Живая Литература. Произведения из лонг-листа премии. Сезон 2011-2012
Издательство:
Автор
Серия:
Живая ЛитератураЖанры:
современная русская литература,стихи и поэзия,литературные премии,серьезное чтение,cтихи, поэзияКниги этой серии:
- -
- 100%
- +
О премии
Премия Живая литература присуждается в трех разделах: поэзия, переводы поэзии и проза.
На Премию выдвигаются произведения ныне здравствующих авторов и переводчиков, независимо от времени их написания, публикации и т. п. Также не требуется согласие самого автора или переводчика.
Выдвижение на Премию осуществляется следующим образом: номинатор публикует предлагаемые тексты в общедоступном Форуме на сайте Премии http://name.ucoz.ru/
Затем Оргкомитет Премии своим голосованием определяет для каждого раздела лонг-лист, состоящий из 10—15 участников. Из участников лонг-листов формируется Жюри Премии, которое своим голосованием определяет шорт-листы. Выбор лауреатов осуществляется в ходе совместного голосования Жюри и Оргкомитета. Вплоть до последнего этапа имена соискателей не раскрываются.
В сезоне 2011—2012 гг. лауреатами премии «Живая литература» стали:
в разделе Поэзия – Алла Шарапова и Ирина Суглобова,
в разделе Переводы поэзии – Борис Дубин,
в разделе Проза – Юрий Нечипоренко.
Поэзия
Алла Шарапова
лауреат
Станция метро «Площадь революции»
На станции «Спартанская» – парад.Восстань Ликург – дивился бы такому.Он руки бы сжимал им всем подряд,Повстанцу, партизанке, военкому.Задумчивый аркадский комбайнер.Над глобусом головки двух отличниц,И школьник, в клубе ладящий планер,И собранность в чертах доярок, птичниц,И юный Геркулес – литой бутуз,Стоящий смело на плече спартанки,Концертных блеск и театральных муз,Солдат штыки, локомотивы, танки,И вслушивание это в шелест рощ,И небоскребы, МАЗы, АНы, ЗИЛы,Любовь к преданьям и прогресса мощь —Все в этом было правдой – кроме силы.Поскольку будь и впрямь они сильныИ мудры так, как скульптору мечталось,Они бы выправили путь страны,И с ней не сталось бы того, что сталось…2009Серпуховский Вал
Тихий мокрый бульвар упирался в шумливый базар,Где искали минуту спасенья от жара и пыла…Там гуляли солдатики из Чернышевских казармС выпускницами школ. Боже правый, когда это было!В лето раз по пятнадцать бульвар заливало дождем,Здесь, по слову топографа, низкий участок столицы —За базаром все «аннушки» сразу вставали гуртом,Брали «лодочки» в руки и шли босиком выпускницы.Здесь недавно совсем проживал благородный старик,Все из тех, что сидят ни за что и едят, как попало.Как-то раз, зачитавшись, случайно он вызнал из книг,Что болезнь его «та» и что дело, наверно, пропало.Я в подкисшие сливки крошила ему шоколад,Приносила безе из Столешников в белой коробке,Только сладкой едой зажигал он потухнувший взглядИ подбадривал голос, уже монотонный и робкий.Он со мной говорил, он любил, повествуя, листатьСвоих изгнанных предков альбомы в часы облегченья.Честь по чести, за «новых» решился он голос отдать,Но уже не слыхал патриаршего благословенья.И, ладони крест накрест, лежал он напротив стеныС куполами Епархии в длинном окне запыленном…Те девчонки не бегают в туфельках – ноги больны,А солдатиков пораскидало в пространстве зеленом.Я их всех помянула, склоняясь над тем стариком,Занавесила зеркало и в ненасытной печалиПод дождем по сырому бульвару пошла босиком,И над Свято-Даниловым колокола прозвучали.1992Херувимская поздней весны
Херувимская поздней весны —Где я слышала эти слова?Чем вы, дни мои, были полны?Неужели была я жива?Даже сердце смерзалось как лед,Бой часов проникал даже в сны…Так за что же Всевышний мне шлетХерувимскую поздней весны?Но позволь Ты мне радость, позволь!Не верти больше жизни вверх дном,Замени четверговую сольОбразованной тайны вином…Не о том бы молить и мечтать!Скольких бросило к небу лицом…Дай с молитвой к Тебе предстоять,Чтоб не умер никто подлецом.Вот уже побеждается мгла,Каждый камень поет у стены,И вселенную всю обнялаХерувимская поздней весны.Лазарева суббота
Сирый рынок пахнет нищетой,Свежей рыбкой, миновавшим горем, —Но сцепились ветки с высотой,Как апостольские мрежи с морем.Поспевай, трудись, больных лечи,Если может вылечить venona.Дочитают за тебя грачиСтрочки покаянного канона.* * *Уже остался за гороюТот край, исхоженный зарёюДо корабельной глубины:И Юрьев снежно-васильковый,И мой Подолец родниковый,И Шордыги грибные сны…Застыли по соседству трубы.Олимпиады, Веры, Любы —Моих соседок милых нет…И ты, единственный читатель,Колхоза бывший председатель —Бывало, приходил чуть светС бидоном молока от Зорьки:– Ну, что там Ибсен, Чехов, Горький?Еще их любит кто-нибудь?А, чай, до всяких перестроекЯ в Щукинский сдавал без троек,Да, видно, был заказан путь.– Вот не пойму я Пера Гюнта,Ведь начал молодчагой, с бунта,А кончил…Почему?Тригорин причинил три горя,Но не уехал за три моря,Поэтому простим ему…– Всё мнил, я тут большая шишка,И к Богу не пришёл я, вишь-ка,Всё думалось – потом, постом…Вчера я на погост ходила.Ухожена его могила.И чайка в небе над крестом.* * *Я ему родниковую воду дала,Обметя припорошенный сруб.Я звезды незнакомой названье прочлаС чуть припухлых, обветренных губ.И теперь вот все люди завидуют нам,А не знаю, какого рожна!Вон в колодце вода – я любому подам,Он вам скажет всех звезд имена.* * *Я любила тебя с каждым днем все сильней,Но мне воля была дорога,И когда ты сказал: стань рабою моей,Я отвергла тебя как врага.А могла бы весь мир обойти за тобой,Но завистлива жизнь и груба,И за то, что тебе я не стала рабой,Всему миру теперь я раба:Буду мучить, ласкать, пеленать, хоронитьНе своих, не своих, не своих…А какие могли меня сны осенитьНа коленях высоких твоихНаслаждайск
Йогурт, айс-крем – и город есть Наслаждайск,Он на тех же кругах, что Можайск и Зарайск,Там за детской площадкой густ бересклет —Девочку свел ты в него двенадцати лет…Каялся в монастырях, чаял – сам пропадешь,Ан повелели служить… Все так же хорош…А не пойду я с тобой – подамся к хлыстам,Стану кормчей звездой, богородицей там.Будет по силам мне власть, но порой на зареПоездом стану в Москву катать в январе.В замети снежной окно найдет на окно…– Вот ты какая теперь, не видались давно! —Крикнет конногвардеец, – эй, раденье когда?И разойдутся в белой пыли поезда.Городские мотивы
Не повторяй, что провинция – наш кабинет.Неба-то, неба такого нигде больше нет.Переведут тебя в Польшу, задвинут в Читу —Вот и забудешь свою золотую мечту.Спесь на нуле и часы на вокзалах стоят…Скука же, скука, Вершинин! Тоска-то, тоска, Цинциннат!В сорок с немногим, а будешь смотреть стариком,Циником станешь, пропойцей, не то пошляком.Да под конец еще перышко в руки возьмешь —О альманашная блажь, антоложная ложь!По-городскому, дружок, засвистать нам пора!Серая кошка мяукнула в сердце двора —И вылезают из ям, выползают из норДоктор, графиня, директор тюрьмы, сутенер.И ничего, что они уже сдали зачетВ то Зазеркалье, где Лета в Саргассово море течет.И пустяки, что они не хотят тебя знать,Словно котят своих Мурка, пустившись гулять…Старый жучок с автострады, наглец и лихач,Перелетит с тобой вброд, понесет тебя вскачь.Теки за Иордан
– Что делать мне? – Покайся и смирись.
– Что делать мне? – Поболее раздай.
– Что делать мне? – Теки за Иордан.
И скажет Бог: «За Иордан теки!»Все реки – именем одной реки.И сеятель ты или капитан,Удел твой – Вера или мастерство,Своим путём теки за Иордан,Для одного отвергнувшись всего.Ещё волнуют голоса услад,Звучат в сознанье флейты и тимпан, —Но над тобой шумит свободы сад,И телу влагу дарит Иордан.Как из руки плохих редакторов,В ужасном виде бытия роман,И слёзы хлынули. Но шепчет кровь:«Оставь как есть. Теки за Иордан».Ты повстречаешь тысячи препон,Не убоись, входя во вражий стан.И, даже уходя за Флегетон,Ты всё равно течёшь за Иордан.Крестовский мост
Памяти Бориса Пастернака
Сколько хватит отваги —Не снижать высоту.Разноцветные флагиНа Крестовском мосту.Только правду мы ищем.Снегопад. Гололед.Над смиренным кладбищемДважды колокол бьет.В жизни много простится,Если сильно любить.Гамлет смог расплатиться,А Христос искупить.Взметены скоростямиПерепутий кресты.Над стальными путямиПовисают мосты.Но всегда эти двоеВозвращаются вновьТам, где сердце живоеГонит чистую кровь.Так чего еще хочетВ эту ночь снегопад?Электричка стрекочет,Снег сбивают с лопат.И молчат исступленноВ завываньях сквозныхСтарых марок вагоныНа путях запасных.Ирина Суглобова
лауреат
* * *
Прозорливцу старцу
отцу Николаю, что
на острове Залитое
возле Псковско-Печорской
лавры
Остров Залитое залит по колено.Мы к нему подходим по воде.Желтая болезненная пенаВ каменной полощется гряде.Здесь река Великая теряетОблик рек, известный испокон —И сама себе напоминаетТо ли море, то ли небосклон.Рыбаки торгуют судаками,Судна убаюканы волной,И рассвет размытыми мазкамиВсех рисует краской голубой.Раз в седьмицу им привозят хлеба.В остальном живут, кто чем богат,Над землей качнулся свиток неба,Словно занавеска Царских Врат.Плача, видишь: женщины и детиСеменят к церквушке через плес.Синеглазый старец, ставя сети,Выловит нас всех из моря слез.* * *А мама стирала мой белый платок,Пока я спала, простудившись в дороге.Заставили пить обжигающий грог,Заставили парить с горчицею ноги.Проснувшись, увижу старинный узор —Платок мой – размером в оконную раму,Сквозь зубчики виден заснеженный двор…И слышно – сестра подошла к фортепьяноИ пела… (как жили мы порознь и врозь?)И музыка эта меня не будила…Знать, не было в жизни ни грязи, ни слез.А если и были – все мама отмыла…* * *А в окнах его – на ветвях снегири,А я снегирей столько лет не видала:Как спелые яблоки, как – фонари…Как зимние солнца – горят вполнакала.И каждое пыжится птицей живойБез всякого: «как» – снегири, да и только —И как это мир стал настолько цветной?И как же он был черно-белым настолько?* * *Вчера перепутала солнце с луною —Знать, впрямь все равно, что висит надо мноюИ светит так тускло, как старый пятак,Что, стыдно сказать – лучше б вовсе никак.Приходится думать: наверное – годы…Растерянность в мыслях и чувствах природы…Наверное, возраст случился такой —Меняется солнце местами с луной.* * *Перейдём на осеннее время. Увы…Это время мы брали у неба взаймы,А теперь возвращается старый должок.Видишь кружится… даже ложится снежок.Это, ежели было б мне – лет двадцать пять,Эту влажность могли б вы за слезы принять,Но теперь я не плачу – я только смеюсь,И не осени я, ни весны не боюсь…Осененная синью суровых небесЯ с любовью живу ровно так же и без.Этот бес, что пытался ударить в ребро,Будет долго визжать и поскуливать… ноПерейдем на осеннее время, ура!Замечательная – золотая пора.Долгожданное ясное терпкое все,Время бархатных платьев, объятий – твое!Эта бархатность и революций, и дней,Время осени – зрелости, значит, твоей.Время вальсов осенних и хересных вин,Время поздних прозрений и ранних седин.Это значит, что время страды улеглось,И уже не нужна благородная злость.Отойдет скоро время обид и хлопот,Перейдем на осеннее время… вот-вот…Приглашение
Там будет у вас и корова, и кошка,собака и сад…Там яблоки спеют – надкусишь немножко,все знаешь подряд.А съешь пополам – и считай, что бессмертен,поскольку любим…И адрес на старом помятом конверте…Но неразличим…* * *Говорил: коли смерть разлучит нас, послушай, —Лишь тогда я твоей удостоюсь любви.Только там не нужна она – там одни души.На погост не мотайся. А просто живи.Все равно: либо я ничего не услышу.Иль, услышав, рассорюсь с архангелом в дым.И у звездного купола выломлю крышу.Коль услышу, что я тобой снова любим.Говорил он, а смерть у порога стояла.Отвечала тогда я ему невпопад:Да, поставлю-де крест и забуду, что знала…Так что ты не дури – возвращайся назад.Лепка
Адам – в переводе – Красная глина
Я люблю эту красную глину,Напоенную жаждой дышать.В дни творения ЭммануилуБыло рук невозможно отнятьОт ее огнедышащей плоти,От ее упования – жить.И, погрязшему в этой работе,Рук к субботе Ему не отмыть.Так жонглер запускает под куполСразу девять лучистых мячей,И вальсирует в воздухе труппаЗвезд, плененных задумкой твоей.Я люблю тебя, красная глина,И, увязнув в тебе, не ропщу,В эту гулкую хрупкость кувшинаПревращаясь, прельщаясь, прощуВсё… чтоб вжиться – вдохнуть и остаться,Вдохновенье и прах пополам —В звучных сферах землей распластаться…Я люблю……Пробуждайся, Адам.* * *Багдад бомбят.Над рифмою такойДругие рифмы забываешь сразу —Сливается потерянный покойВ одну сиреной длящуюся фразу.А я б Багдад писала через «о»:Кого б ни били – убивают Бога.Неграмотное бабье естествоВойне сопротивляется убого.А им бы все бабахать посильней,Искать повсюду новых виноватых.Кого б ни били – перебьют детей.Бессмысленны окопы, маскхалаты.Стон раненой земли: «Багдад бомбят» —Вбиваем южным ветром в снег отчизны.Там раньше райский сад был, говорят,И там произрастало Древо жизни* * *В этом сером, в этом двухэтажномтам лежит, должно быть на столеСамый добрый, умный и отважныйНа любовь не отвечавший мне?Как уж я его не тормошила,Как не умоляла – не сбылось…Ни одна не шелохнулась жила.Слово ни одно не прорвалось.Так он сжал запекшиеся губы,Что ни целованьем, ни слезой,Их не разомкнуть…в день судный трубы,После потягаются со мной?Хоть бы стон единственный, на бедность…Все в глазах отсутствия стена…Вот… какой бывает безответность…Раньше мне – лишь чудилась она.* * *Когда уже нет ни надежды на чудо,Ни смысла сражаться,Ни повода жить…А кухня забита немытой посудой,И злой телефон продолжает звонить,Неправильно думать, что выход – пилюли,Неправильно думать, что выход – балкон,А правильно – мыть регулярно кастрюли,А, может быть, и ублажать телефон.А в преодоленье нелепостей всякихУвидеть и цель, и награду свою.И стоя на том, что являетсяплахой,Обжиться и выжить. И жить как в раю.Виктор Толков
Гадалка
Высохшая, тощая как палка,с вековечной скорбью на лице,ты стоишь как старая гадалка,женщина в потёртом пальтеце.В сторону глаза свои скосила,плотно сжался тонкогубый рот.Неужели есть такая сила,что тебя от вечности спасёт?Тишина, лениво шевельнуласьтень на листьях цвета янтаря.Может там, откуда ты вернулась,всё ещё дымят концлагеря?Может быть, твоих сестёр и братьевтопят там как бешеных собак,и клинок с неистовым проклятьемнад тобой заносит гайдамак.Мир ли светлый впереди ты видишьили сына обгорелый труп?Твой картавый полумёртвый идишкак слюна соскальзывает с губ.* * *Я ощутил родство между собойи кладбищем еврейским в Кишинёве,как будто пробудился голос кровии взвыл Иерихонскою трубой.И Театральный переулок мойзабыть навечно не хватает силы:кружат над ним знакомые могилы,как ласточки – и летом и зимой.Из эмигрантской дали грозовойспускаюсь вниз – по снам, как по ступеням,в осенний сад, к таинственным растеньям,где не поймёшь, кто мёртвый, кто живой.* * *Я судьбу ломаю о колено,ничего не чувствуя почти.Словно имя древнее Еленазагорелось на моём пути.Или летней золотой пороюна исходе сорока годовзахотело моё сердце в Трою,эту матерь мёртвых городов.Боли нет в прощанье запоздаломи надежды не заметно в нём.Жизнь как будто небо над вокзаломзалита серебряным огнём.* * *И я вошёл с отцом и сыном,с надеждой, стёршейся до дыр,в Израиль, что вколочен клином,в арабский выморочный мир.Здесь лишь один скачок звериный,и всех действительно убьют.Израиль, черны твои раввины,молитвы грозные поют.Остёр зрачок израильтянки,насквозь готовый проколоть.Когда в ночи рванутся танкина человеческую плоть.* * *В изгнании горьком и сладкомоборвана времени нить.Под рухнувшим, мёртвым порядкомкакие надежды хранить?От гари, тоски и бензинастрашна неродная краса.Слышны твои хрипы, чужбина,под утро – в четыре часа.В субботу шершавое пенье,как шорох дождя в тростнике.Но кажется нет воскресеньяна этом библейском клочке.* * *В раскалённой расплавленной сининет ни капли колодезной тьмы.И свирепо дыханье пустыниопалило сердца и умы.Палестина, железною сетьюразметались твои города.И молчат изжитые столетья,как в канаве – гнилая вода.* * *Я почувствовал запах полыни,мне послышалось пенье стрекоз,и долина, хмельная от роз,с чёрным озером посредине.Узнаю этот солнечный стон,карнавал обезумевших пятен.И в любовной тоске необъятенна зрачок налетевший фотон.И утраты теряется сутьвозле ивы, согнувшейся вдвое,где надеется чувство живоенеразъёмную смерть разомкнуть* * *Умирают осенние травы,не кричат, обезумев, скворцы.Как осколки разбитой державы,мчатся листья в чужие концы.Молчаливое время распада,чья походка как ночь тяжела.Хорошо, если сердцу не надони восторга, ни страсти, ни зла.* * *В эпицентре цветущего лета,из-под тесно сплетенных ветвей,долетел отголосок сонета,что заводит с утра соловей.Бесшабашне, сильней, сокровенней,чем в апреле, в зените весны,где-нибудь над кустами сирени,и как будто часы сочтены.Ностальгия, стоишь на перроне,ожидая, глядишь в никуда.Погружаются в август ладони,и дрожит голубая вода.Рецидив ли? Не ведаю, право.Я вернулся, усталый и злой,чтобы впрыснуть счастливой отравыметаллической тонкой иглой.* * *Так исчезло мое поколенье,расползлось как прогнившая ткань.Словно третье стоит отделенье,наша хмурая Тьмутаракань…Только ветер в кустах шевелится,бормоча всякий вздор, как старикИ секунду какую-то длитсяполуночный разбойничий крикИ с великой планеты Разлуки,из утробы ее ледяной,привидения, тени и звуки,прилетают для встречи со мной* * *Я Родину выжег железом калёным,и в столбики пепла свернулись поля.Не нужно уже притворяться влюблённымв эти акации и тополя.И кладбище, отческий дом или школугорящая воля моя рассекла.И рухнуло всё, стало пусто и голо,и вырвалась в мир первозданная мгла.Вот я – бунтовщик, уничтоживший звонкийхрам, коему может быть тысяча лет,стою на краю исполинской воронки,следя, как вокруг стекленеет рассвет.* * *Не уходит в туман электричка,и деревья не стынут в снегу.Взгляд твой тяжкий и хмурый, москвичка,равнодушно принять не могу.Ностальгия нахлынула снова,то же самое было со мной.Помню чёрную ночь Кишинёваи каштан возле дома весной.Я твой брат по изгнанью и вере,по земле, что горит на весу.Безнадёжное чувство потери,как и ты, молчаливо несу.* * *Опять каштаны расцвелив тенистом парке возле дома,и так зовуще и знакомопоют залётные шмели.Двойник румынского царянад головами меч вздымает,но судеб больше не ломает,страны историю творя.И я оцепенев стою,прохладой утренней объятый,прозрачный воздух горьковатыйв любовной судороге пью.* * *Итак родиться в Молдавии, чтоб душу отдать в АмерикеГде-то в больнице в Бруклине от моря невдалеке.В железной её стерильности неуместны истерики,И вены переплетаются на пожелтевшей руке.А может быть лучше где-нибудь в израильском поселенииПулю поймать залётную по дороге домой.Услышать во сне тягучее на древнем иврите пение,Когда трава пробивается сквозь ржавый песок зимой.Но мне бы хотелось всё-таки, уже ни о чём не ведая,Заснуть на Скулянском кладбище, где не хоронят давно.Трава там почти до пояса. У памятника беседуя,Присядут два молдаванина и выпьют своё вино.Александр Закуренко
27 декабря. Вторая речка [1]
В декабре, – говорят, – в декабре,На заре, – отвечаю, – на зорьке,На амбаре, на досках, на коркеКрови спекшейся, и на коре…По реке, – говорят, – по воде,На плотах, – отвечаю, – на веслах,Елях спиленных, срубленных соснах,Душах стылых, постылой беде.А стихи, – говорят, – а слова,В мерзлоту, – отвечаю, – в туманы,И летят журавлей караваны,И ахейская льется листва.Времена, времена, – говорят,В пустоту, – отвечаю, – в беспамять,На Дунае, на Волге, на Каме,И кивают. И молча стоят.Путешествие по воде
Стремнина, череда островов,Камень, покрытый лесом,Базальтовый мур, под собственным весомРасслоившийся среди рек и ветров.Здесь бы и жить, ловить рыбу,Ходить на моторке, кормить чаек,Мимо плывущий паром встречая,Думать о том, что и мы могли быС нашего острова с женой перебратьсяНа материк, где твёрже почва,А здесь только раз в месяц почтаИ не с кем, кроме травы, общаться.Хотя по ночам маяк мигает,Ухнет филин, со сна, должно быть,Со лба стирая сажу и копоть,Сидим у костра, у мира с края.И что нам чужая жизнь двойная,Где нет тишины, воды, листьев,Чайка над нами с утра зависнет,Небо, что колыбель, качая.* * *Взять, уехать бы в никуда,Где холмы и реки составляют одну линию,Где слово «вода» и есть водаГлубокая, синяя.Там деревья дольше живут, чем мы,А трава выше бегущей собаки,И не хватит белка, белил, сурьмы,Чтоб замазать перепады, где взлёты и буераки.Дорогие озёра, стойбища сна!Сосны, лёгкие, как птенцыцапли, вспыхивающей, что блесна.Золотых колосьев венцы.Старой мельницы круговорот,Ряска двигающихся болот,В глубине сырой поворот,Взмах, прощающий от ворот.Что ж, прощай и ты, человечий костяк,Привечай нас, сырой песок.Дом для тёплой жилки – висок,Гроб, где крови поток обмяк.Апостолы. Эль Греко
Тосканской зыбкости верблюжьяколыбель,Растаивающая прядь.Чем ближе смерть, прозрачнеесвирель,Жирнее почвы пядь.И эти кипарисы, и гора,и удлиненный жестАрмады среди моря, и жара:овечьих местСредь одуванчиков, левкоя, резеды,Среди сгорающих олив.Губам потрескавшимся бгорсточку воды.Свод ночью так высок(чуть вздрогнет под рукой)и молчалив.* * *Как качаются льдыНа волне, над волной,Среди черной водыПод луной золотой.Белых чаек прибой(Желтых зданий тюрьма,На Неве, над НевойУмирает зима), —Как безжалостны ихШепот, гомон, – и плачПетропавловских игл,И судачь не судачь(Если сходит с умабез нее этот град), —обветшала сумачетверть века назад,Остаются огниНад рекой, над судьбой,И мерцают ониКак прибой, как отбой.Из цикла
Русские поэты
* * *Он умер от инфаркта.Хрустального певцаПозолотилась картаВ преддверии конца.Как малые побегиОднажды написал.Пахучий храм телеги,Небесный сеновал.Душа-жалейка плачет,Как чайка на песке,То, бедная, судачит,То голосит в тоске.Молчит душа-гречанка,Мигает ей звезда.Уходят с полустанкаНа небо поезда.10.04.02* * *Сиплый пар, петербургская хлябьИ воздушная сфера вокзала.По Неве предрассветная рябь,Как предсмертная поступь портала.Чудный город, родной и сквозной,Отраженья воды и гранита,В жёлтых окнах над чёрной рекойОблаков серебристая свита.И когда паровозный гудокВдруг вплетается в траурный полдень,Будто поезд ушёл на восток,А на западе время не помнят,Умолкает шарманка, ларецОткрывается, полн лепестками.На ступеньках расцветший венецПеред дверью, закрытой не нами.19.06.02* * *За окном моим куст сирени,А поётся всё тяжелей,И кузнечик сверчит без лениО судьбе моей.Улетели недавно птицы.В ожидании холодовЛистьям падающим снитсяВоскрешенье плодов.Расцветай же, бутон пятипалый,Возвращайтесь, птицы, домой.За друзей ушедших, усталых,Пропоёте вы упокой.Щебетанье, щелчки и пенье,Стрекотание кузнеца,Увяданье цветов сирени —Это всё отголоски Творца.И другого пути не бывает,И пейзаж-то один, и день.Увядает, себя убивает,И опять расцветает сирень.* * *Сирень расцветает в неспешном саду,Трепещут слова, словно рябь на пруду,И ветер кудрявый, касаясь осоки,Легко замирает на ноте высокой.О чём этот ветер и листьевшептанье?Тут камни живые и мертвая тайна.О вечной любви, о внезапной разлуке,О чёрной земле, замирающей в муке?О птицах парящих, о лилии влажной,О том что мгновенно, нетленно, неважно?О иве, склонившей седое обличье,О мире подземном, о возгласах птичьих?О лёгкой слезе, задрожавшей на розе,Поэзии тихой, умолкнувшей прозе?