Российский колокол № 5-6 2020

Писатель. Сценарист. Член Союза писателей России (СПР).

Лауреат литературных конкурсов и международных кинофестивалей.

Публикуется в России, США, Европе и Австралии. Переводился на венгерский, румынский, немецкий, шведский, итальянский и японский языки.

Автор серии детективных романов «Отец Феона. Монах-сыщик», издаваемых издательством «Эксмо».

Живет в Москве.

И конь был белый…

Одним хмурым майским вечером, в самый час пик, в переполненном московском метро, на станции «Лубянка», в вагон поезда зашла старуха. Никто не запомнил, как она выглядела, никто не знал, откуда появилась и куда потом пропала. В свете последующих затем событий сей факт никак не отложился в памяти москвичей и гостей столицы, а жаль, ибо с появления этой старухи все и началось. Бабка, осмотревшись по сторонам, живенько пробралась сквозь толпу к сидящему на лавке молодому парню лет двадцати пяти и уставилась на него. Парень, надо прямо сказать, особо теплых чувств к себе не вызывал: жирный, мордастый, с коротко стриженной квадратной головой и водянистыми глазами навыкате. Одет он был в изрядно засаленную клубную майку одного из московских футбольных клубов, необъятные шорты-парашюты цвета хаки и рваные китайские кеды на босу ногу. В руках он держал бутылку пива «Клинское», периодически смачно отхлебывая и рыгая на соседей, как в пустоту. Прямой и откровенно изучающий взгляд старухи ему явно не понравился. Он с вызовом посмотрел на нее и развязно прогнусил, скривив мокрые от пива губы:

– Ты чего лупетками мацаешь? Тебе бутылка пустая нужна? Тогда иди на хер! Я долго пить буду…

Стоящий рядом интеллигентный мужчина попытался было урезонить хамоватого парня, но тот в ответ, мрачно глядя интеллигенту в переносицу, с угрозой произнес:

– Фильтруй базар, фофан бацильный! Ты на кого батон крошишь?

Этим простым аргументом он начисто лишил оппонента желания подискутировать или хотя бы возразить себе.

Между тем старуха, порывшись в изрядно поношенном ридикюле, из недр его достала нечто, зажатое в кулаке. При этом она что-то хрипло и занудливо бубнила себе под нос. Находившиеся рядом люди могли услышать:

При последних словах она вытянула руку вперед, резко и широко растопырила пальцы и дунула на ладонь. Золотистая пыль полетела в лицо невежливого молодого человека. Он завопил от боли, протирая огромными кулачищами запорошенные глаза.

– Ах ты, овца галимая… Я тебя башку сверну, в натуре!

Но когда протер глаза, старухи рядом уже не было. Не смогли объяснить ее исчезновение и многочисленные пассажиры вагона, ставшие невольными свидетелями происшествия. Старуха просто пропала.

Пострадавший от хулиганства бабки парень довольно быстро забыл о случившемся. До того ли было ему в тот вечер, чтобы помнить такие мелочи? Выйдя на станции «Черкизово», в народе именуемой просто «Черкизоном», он встретился около касс стадиона «Локомотив» с дюжиной своих клонов, и после длительных эмоциональных приветствий кореша дружно отправились догоняться пивасиком в ближайшую тошниловку. Воля случая, но на футбол в тот день парни так и не попали, схлестнувшись с «болелами» команды противника, а потом и с подоспевшими бойцами ОМОНа прямо в баре. Милиция не стала особенно разбираться в клубных предпочтениях дерущихся, а, «отбуцкав» ногами и дубинками всех без разбору, всех и увезла в ближайшее отделение полиции на Открытом шоссе, в так называемые «Топорики». Впрочем, в «обезьяннике» семьдесят седьмого свободного места для них не нашлось. Там уже сидели на головах друг у друга три местных алкаша, не поделивших бутылку бормотухи, два синюшных бомжа, разбивших друг другу рожи за даму сердца. Сама обольстительница сидела тут же, ни у кого, кроме своих кавалеров, не вызывая ни эротических фантазий, ни позывов животной страсти. Четыре дагестанских «барсеточника», державшихся обособленно от всех и мамой клявшихся, что являются студентами-юристами и вообще тут ни при чем. А также целый аул таджиков-нелегалов, выловленных на соседнем рынке одной серой бессловесной биомассой.

Вняв матерным уговорам истерично настроенного дежурного офицера, стражи порядка, «напихав» фанатам по почкам и отобрав наличность, без протокола отпустили их на все четыре стороны. Те, впрочем, недолго пребывали в унынии и возникший было финансовый кризис решили быстро. Взяв на гоп-стоп в ближайшей подворотне у двух очкастых ботанов гаманок со стипендией и мобильные телефоны, компания весело отрывалась до глубокой ночи в кабаке «У Михалыча» на Халтуринской. Полицейские патрули пару раз заходили в заведение, но на веселящихся от души гопников никакого внимания не обратили.

Под утро он проснулся в чужой общаге, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Рядом, открыв рот, храпела незнакомая шмара, свесив по сторонам рыхлого тела груди, больше похожие на сдувшиеся футбольные мячи. Парень не смог вспомнить, ни где, ни когда познакомился с ней, ни того, что они делали ночью. Впрочем, девица его в тот момент совсем не интересовала. Он вдруг испытал безумное чувство тревоги и жалости к себе. Чувство это было таким сильным, что хотелось заплакать, как ребенку, и бежать со всех ног, все равно куда, лишь бы с этого места, лишь бы спрятаться и затаиться. Сердце заныло и прыгнуло куда-то в область трахеи. Словно камнем в кадык. Такое чувство бывает рядом с мощными электрическими подстанциями. Во рту сразу стало солоно и кисло, появилось ощущение, что голова, как колба, доверху наполнилась кровью. Он обернулся.

Старуха внимательно смотрела на него, стоя около кровати. Вернее, он понял, что это была старуха, та самая, из метро. Ибо та, что сейчас склонилась над ним, была молода и пугающе прекрасна! Никогда раньше он не встречал подобной красоты! Красота была не земной, но и небесной назвать ее оторопь брала! Густые огненно-рыжие волосы шевелились, как живые, словно змеи на голове Медузы горгоны. Возможно, их трепал ветер, но никакого сквозняка вокруг не было. Тонкие черты ее хрустального лица казались хрупкими и прозрачными и оттого холодными и неживыми, большие зеленые глаза, горевшие огнем, навевали тоску и ужас, словно там, где-то в глубине этих глаз, разведены были погребальные костры. И костры эти горели по его душу! В тишине столь абсолютной, что ушные перепонки могли лопнуть от напряжения, вдруг зазвучал голос, звук его был низким, густым и дребезжащим, он звучал отовсюду, медленно и монотонно, словно вбивая гвозди в мозг. Старуха морозно улыбалась одними губами, не отрывала от парня своего демонического горящего взгляда, указывая пальцем куда-то за его спину. Но и там был только голос: «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить»…

Голос затих, но вибрации его продолжали разрывать мозг на атомы, искривляя пространство в причудливые миражи. Парень дико завыл, зажав уши ладонями рук, ловя обезумевшим взглядом прекрасную незнакомку. Она словно парила в воздухе, медленно отодвигаясь в глубину комнаты, постепенно растворяясь в предрассветных сумерках, маня и призывая его за собой изящным движением тонкой руки. Дрожащий как осиновый лист, обливаясь потом, он вскочил на кровати и, молитвенно протягивая к ней руки, захрипел, едва шевеля пересохшими губами:

– Я… я иду! Я уже… Я… я вот…

Истошно заголосила проснувшаяся девушка, она испуганно жалась к железной спинке кровати и, показывая дрожащим пальцем на своего ночного кавалера, в ужасе мычала что-то невразумительное. Он осмотрел себя и увидел в подмышке и в паху две огромные черные язвы, одна из которых уже вскрылась, и гной медленно вытекал наружу. В следующий миг ноги, словно ватные, подкосились сами собой, тело с ужасным грохотом упало на пол и забилось в конвульсиях. Он умирал, наверно еще не понимая это.

Он еще раз пришел в себя, когда санитары загружали носилки в реанимобиль. Он увидел серое, тяжелое от обложных облаков небо, по которому, оставляя за собой черный клубящийся шлейф, неслись четыре страшных всадника на своих конях. И один конь был бледный, а другой вороной, был еще рыжий, и первый конь был белый!

Он, тыча пальцем в небо, хрипел, привлекая внимание санитаров к такому невиданному явлению, но те, обернувшись, ровным счетом ничего не увидели. До больницы его не довезли, он умер по дороге. Спустя пару часов умерли еще несколько человек. К вечеру умерших было уже полтора десятка, а госпитализированных набралось под сотню. Тогда же прозвучал первый раз давно, казалось, забытый и оттого еще более ужасный диагноз – бубонная чума! Черная смерть!

Тем же утром, когда первую жертву чумы только вскрывали в прозекторской, у огромного здания Храма Христа Спасителя, со стороны Всехсвятского проезда, прямо под памятником Александру II, уселся странный человек, одетый, по мнению многих, как бомж. Как выглядят юродивые, люд московский за сто лет уже и позабыть успел. Человек расставил вокруг себя дешевые бумажные иконки из церковной лавки, зажег свечи и стал читать молитвы, истово осеняя себя крестным знамением, иногда брызгая из пластиковой бутылки воду в сторону храма. На вопрос прохожих, что же он такое делает, странный богомолец охотно отвечал:

– Бесов изгоняю, православные! И вы спешите, пока не поздно, жизнь свою уже не спасете, так хоть душу сберечь попытайтесь, истинно говорю вам, ибо первая печать уже взломана и всадники апокалипсиса здесь уже! Свершилось вчера бедствие великое народу нашему, кто не очистится, погибнет в геенне огненной!

Услышав такое, охрана храма и добровольцы из казачьей дружины накостыляли провокатору по шее, втоптали иконки и свечи в землю, а водой из пластиковой бутылки, глумясь, полили его лысеющее темечко. Когда же сердобольные женщины заступились за страдальца, несчастного просто выкинули за забор. Но он не сразу ушел. Он еще долго стоял там, у будки охранника, молился и говорил каждому мимо проходящему:

– Смерть пришла в дом! За спиной стоит! На всех вас вижу тень ее! Покайтесь, люди! Завтра поздно будет…

Народ же бежал мимо по своим делам, не обращая внимания на сумасшедшего с мокрой головой и не догадываясь, что для большинства из них завтра уже наступило!

Сначала никакой паники не было. Люди не сразу разобрали, что к чему, слепо веря в сказку о всесильности современной медицины. Но самые сообразительные, осторожные или осведомленные из них уже потянулись из города прочь. Врачи забили тревогу уже в первые дни. Многие заговорили о пандемии. Смертность среди заболевших составляла неслыханные доселе сто процентов. Болезнь только напоминала чуму, на самом же деле была она другой, неизвестной, вакцины против которой в природе не существовало.

Главный санитарный врач страны, по заведенной традиции, делал заявления одно глупее другого, при этом политики, как всегда, в них было больше, чем медицины. Потом его поймают и повесят на ажурных воротах забора Дома правительства. Но это будет потом. А пока страх и отчаяние вслед за слухами постепенно проникали в сознание людей, приводя их в ужас и негодование. Они хотели прямых и честных объяснений, они ждали четких указаний к действию и не получали ничего.

Народ роптал. Шептались, что во всем виноваты гастарбайтеры из Средней Азии и кавказцы. Начались стихийные погромы, иногда напоминающие демонстрации, а иногда охоту на волков. Полиция нехотя пресекала эти акции, видимо в тайне придерживаясь того же мнения. Потом власти спохватились и действия полиции стали решительней и жестче, но прекратить погромы уже не могли. По утрам трупы лиц с неславянской внешностью в подворотнях и скверах города стали не редкостью. Ответные действия только раззадорили погромщиков и еще сильнее накалили атмосферу ненависти в городе. Москва стремительно, за считаные дни, «ославянилась» с невиданной легкостью. Создалось впечатление, что весь «пришлый элемент» просто растворился в воздухе. Но в сложившейся обстановке сей факт вряд ли кому доставил большую радость.

Впрочем, иногда случались и адресные расправы, на первый взгляд, казалось, не имевшие никакого смысла. Некий питерский музыкант, изображавший на сцене то ли гопника, то ли великовозрастного жлоба, неосторожно сочинил песенку о своей мечте – москвичах, уничтоженных стихией. Его поймали, когда он бросил гастроли и бежал из города, заблокировали в автобусе и сожгли живьем вместе с ансамблем. Кто это сделал, уже никого не интересовало, даже выяснять не стали. Такие эксцессы происходили теперь с ужасающей регулярностью. Власть все тянула, все ждала чего-то, а люди умирали. Когда количество смертей перевалило за тысячу в день, Москва побежала!

Это был день великого исхода! Город не просто побежал. Город встал на дыбы! Все улицы, все магистрали во всех направлениях оказались запруженными машинами, автобусами, велосипедами. Все это, груженное ящиками, чемоданами, сумками и тюками, пыталось двигаться и не могло этого сделать. Люди шли пешком, причем во всех направлениях, сталкиваясь, теряя или даже бросая свой скарб. Плакали несчастные, ничего не понимающие дети, многие старики, осознавая, что двигаться со всеми им не по силам, отказывались идти дальше, но поскольку назад им пути тоже не было, то толпа несла их, как горная река несет щепки в бурном своем потоке, жестко и безжалостно. То тут, то там возникали стычки между людьми. Драки, поножовщина и разрозненная стрельба. Как оказалось, у многих было оружие – и не только травматическое, – и теперь оно без особенного раздумья пускалось в ход. Это был ад, толпа все прибывала и прибывала, но движение практически встало. Люди не понимали, что происходит, и оттого еще больше приходили в исступление и панику. Лишь те, кто смог добраться до МКАД, первыми осознали происшедшее. За одну ночь Московская кольцевая превратилась в неприступную крепость, обнесенную тройными рядами колючей проволоки под током, обустроенными вышками с пулеметами, патрулями с собаками и низко над трассой барражирующими вертолетами, слепящими своими прожекторами. На всех развязках автомагистрали дороги были перегорожены водометами и бульдозерами, за которыми стояли танки и бронетранспортеры с солдатами в костюмах химической защиты. Город стал одним большим концлагерем. Через громкоговорители, радио и телевидение москвичам объявили, что в связи с трудным эпидемиологическим положением в городе объявляется чрезвычайное положение и карантин. Всем предложили возвращаться домой и ждать дальнейших распоряжений. Но люди не захотели этого делать, градус кипения достиг той точки, когда разум и здравый смысл уступают чувствам и эмоциям. Сначала люди стихийно пошли на штурм укреплений, но были встречены водометами, слезоточивыми гранатами и выстрелами поверх голов. Неготовые к сопротивлению и не имеющие лидеров, способных организовать их, они побежали. Началась не просто паника. Началось безумие, которого Москва не знала с октября 1941 года.

Оживились мародеры. Эта братия бессмертна и неустрашима, как вошь! И пока одни граждане бежали из города, другие, многие загодя, пробирались в него, чувствуя запах легкой наживы. Иногда можно услышать слова в оправдание таких людей. Мол, не со зла они так, а лишь поддавшись единому порыву нравственного помешательства. Возможно, что с некоторыми так дело и обстояло. Однако тяга к чужому добру проистекает не из острой потребности в социальной справедливости. А как раз наоборот, из духовной дремучести и моральной глухоты изрядной доли рода человеческого. Когда в начале сентября 1812 года русская армия покидала, а французская входила в Москву и город запылал в огне пожаров, то практически одновременно с армией захватчиков в несчастный город потянулись сотни, если не тысячи подвод. Это окрестные крестьяне спешили грабить Белокаменную, спешили основательно, на подводах! Тогда Наполеон велел всех их задержать и использовать для тушения пожаров и расчистки завалов. А кто отказывался, того к стенке! Достойно подражания было сие решение! Впрочем, как тогда, так и сейчас мародерствующего отребья достаточно было и среди самих москвичей. Грабили все и всех, тащили что могли, а что не могли, ломали и поджигали, пользуясь тем, что полиция почти не вмешивалась в происходящее.

Как бы то ни было, продолжалось это недолго: как только атаки на МКАД провалились и люди в беспорядке и панике подались обратно в город, так сразу из каких-то подворотен, закоулков, закрытых ангаров и территорий появились внутренние войска, отряды ОМОН и спецтехника. Они оттесняли толпу, разгоняли колонны и перекрывали районы города рогатинами и машинами. Впрочем, внутри города дела у них пошли не так гладко. Люди каким-то образом успели организоваться в отряды и кое-где начали давать отпор, причем иногда очень грамотный и упорный. Уличные столкновения продолжались почти два дня. Власть в конечном счете так и не смогла подавить все очаги сопротивления. После двух суток на баррикадах народ просто разошелся по домам, так и не решив, что же им делать дальше. Но некоторые из них вдруг осознали собственную силу…

Москва нахохлилась, как мокрый воробей, насупилась, выждала паузу и стала приспосабливаться жить в новых условиях. Теперь столица и по форме, и по содержанию напоминала осажденный город. Действовал комендантский час, передвижение между районами было ограничено или прекращено вовсе. И как следствие таких мер, как всегда халатно или сознательно плохо организованных, начались перебои со снабжением продовольствием, частое отключение электричества и проблемы с водоснабжением. При этом люди по-прежнему умирали как мухи. Уже по пять-шесть тысяч в день, и цифра эта только росла! Больницы и госпитали, переполненные сверх всякой меры, давно уже превратились в чистилища, где «мертвые погребали своих мертвецов». К таким местам народ боялся даже приближаться.

Смерть, голод, километровые очереди за едой и водой с одной стороны соседствовали с беспробудным пьянством и развратом с другой. Как грибы после дождя, во всех районах, не таясь, открылись и работали публичные дома и притоны. Бандитизм, налеты и ограбления стали бытовыми преступлениями, которые практически перестали даже фиксировать правоохранительные органы. Да и сами эти органы в любой момент готовы были разбежаться на все четыре стороны. И если днем еще можно было говорить о каком-то порядке, то ночью полиция и ОМОН защищали только самих себя. Власти города стремительно теряли нити руководства мегаполисом, но не понимали этого и никак не хотели отказываться от своих привилегий. Появились и успешно продавались чиновниками какие-то внутренние и внешние спецпропуска на перемещение по городу и за его пределы. Нужным людям из приватных списков выдавались талоны на спецобслуживание в спецраспределителях. Устраивались даже закрытые вечеринки и увеселительные мероприятия для той части элиты, что еще не успела покинуть город и страну. Пока сливки общества развлекались, народ пребывал в унынии, а власть в параличе.

Когда счет мертвецов пошел на десятки тысяч, а убирать их было некому, по улицам города зашагали, словно тени из прошлого, мортусы. Не хватало только масок с клювом, вощаных плащей и длинных железных крючьев. Но сути это не меняло. Их задача, как и сотни лет назад, была собирать трупы. Как и тогда, на дело это отряжены были отряды заключенных из городских тюрем и изоляторов. Часть их сразу разбежалась, а другая часть осталась. Было их немало. Одни таскали трупы из выморочных домов, тела умерших выбрасывались из окон прямо на улицу, другие поднимали, кидали в мусорные контейнеры тел по двадцать разом и везли куда-то. Шептались, что особенных мест и не было, а просто тайно зарывали где-то в котлованах или даже подвалах домов. Народ об этих фурманщиках рассказывал жуткие вещи. Говорили, что часто выволакивали они из квартир еще живых людей или просто врывались в понравившиеся им квартиры, убивали и грабили всех без разбору, творя свое беззаконие уже даже средь бела дня. В городе в это бедственное время ни полиции, ни армии почти не осталось.

Все это происходило на глазах у разгневанных, доведенных до отчаяния горожан. В таких условиях люди стали организовываться в отряды самообороны, которые стремительно росли численно и качественно и представляли уже реальную силу. В этих отрядах появились лидеры, способные организовать и вести за собой. Это были реальные вожди, рожденные общей бедой и общим стремлением всех обывателей найти того, за кем можно было бы идти и кому подчиняться. Эти люди были особого замеса, они не ведали страха, но они не знали и жалости. Это вам не номенклатурные феодалы с дутым авторитетом, державшиеся только на корпоративных интересах. Здесь была харизма, пусть преимущественно брутального свойства, здесь была правда момента, пусть понимаемая весьма специфическим образом. Постепенно отдельные районы города полностью переходили под контроль этих людей, другие районы еще колебались, и все меньше оставалось мест, где старая власть могла чувствовать себя в относительной безопасности.

В воздухе витало напряжение, такое напряжение бывает только перед страшными ураганами, нет-нет да и проносившимися над Москвой. Все ждали бури, и случилась буря. Гром, как всегда, грянул неожиданно. Группа золотой молодежи на четырех машинах, каждая из которых стоила целое состояние, находясь в изрядном подпитии, на бешеной скорости гоняла по улицам города, таким образом что-то отмечая. Неожиданно на Абельмановской, около кинотеатра «Победа», они открыли огонь из автоматического оружия по огромной очереди, стоявшей в магазин за хлебом. В очереди были в основном женщины и дети, многие оказались ранеными, некоторые тяжело. Это преступление буквально взорвало общество. Реакция была мгновенной. Стихийно организовалось преследование. Не в меру расшалившиеся юноши, быстро осознав опасность, развернули автомобили, пытаясь уйти по Марксистской улице в сторону Таганки, видимо рассчитывая на защиту внутренних войск, охранявших рогатины на Яузе. Но недооценили ни захламленности городских магистралей, лишающих превосходства двигатели их машин, ни решительности преследователей. Их гоняли по узким улочкам Таганки, как зайцев, не давая выбраться на магистрали. В результате одна машина перевернулась где-то в самом начале Верхней Радищевской, другую заблокировали уже на Яузской, но две все же успели пересечь Астаховский мост и спрятаться за охранявшими мост войсками.

Преследователи вступили в переговоры с военными, требуя выдать им преступников, настроены они были вполне решительно, но и военные не собирались уступать давлению, жестко дав понять парламентерам всю бесперспективность каких-либо требований с их стороны. Тогда на мост вывели семерых сильно избитых, но еще живых парней из двух захваченных автомобилей. Вся Подгорская набережная была запружена людьми, которые наблюдали, как пленников поставили на колени посередине моста и по очереди выстрелами из дробовика в затылок снесли головы. Потом под громкие аплодисменты, улюлюканье и свист тела их скинули в Яузу, а вслед за этим мост со стороны восставших был перекрыт баррикадой из строительной и уборочной техники, укрепленной для верности деревянными щитами. К вечеру баррикад насчитывалось уже сотни. Армия молча наблюдала за этими действиями, предпочитая не вмешиваться в события, а через день вообще снялась с бивуаков и покинула город, предоставив охранять власть растерянным и обозленным бойцам ОМОН и полиции, численность которых после этого стала еще стремительней сокращаться.