Сословие русских профессоров. Создатели статусов и смыслов

© Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Институт гуманитарных историко-теоретических исследований им. А.В. Полетаева, 2013

© Оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2013

Е.А. Вишленкова, И.М. Савельева

Университетские сообщества как объект и субъект описания[1]

Несмотря на то что у этой книги много авторов, она не сборник отдельных статей. Мы замышляли ее и представляем читателю как коллективную монографию о российском университетском сообществе, в которой есть не только единый объект исследования, но и согласованные подходы к его рассмотрению, перекличка сюжетов и мнений. Неслучайно поэтому многие ее разделы написаны в соавторстве. Добиться такого согласования нам помогли ранее выполненные исследовательские проекты Института гуманитарных историко-теоретических исследований Высшей школы экономики имени А.В. Полетаева, длительное обсуждение концепции книги, тщательный отбор раскрывающих ее сюжетов.

Мы поместили проблему профессорской солидарности в контекст университетских исследований – направления относительно нового в российских гуманитарных науках. Безусловно, университет издавна находился в поле зрения разных наук, прежде всего истории и социологии. Однако ранее он был лишь одним из многочисленных объектов социальной, политической или интеллектуальной истории, социологии науки и образования, и к нему применялась какая-либо одна парадигма исследования или описания. Институционализация университетских исследований, превращение их в особую полидисциплинарную сферу позволяют добиться нового понимания феномена «университет» благодаря расширительной трактовке его границ и содержания как совокупности проявлений академической жизни и деятельности, а также использования сложносоставных теорий среднего уровня и интердисциплинарных методов, приспособленных для анализа гетерогенных объектов.

Спектр теоретических моделей и оптик, применяемых исследователями в разработке данной темы, описала Оксана Запорожец в статье «Навигатор по карте историко-социологических исследований университета». Ее обзор ракурсов историко-социологического рассмотрения проблемы академической солидарности не просто открывает книгу – он стал своеобразным пулом идей для наших авторов и одновременно задал рамку, объединяющую достаточно разнообразные исследовательские стратегии. Мы надеемся, что такой навигатор поможет и читателям сориентироваться в многообразии видений и соотношении исследовательских позиций.

Совместная работа над этой книгой историков, филологов и социологов из разных стран выявила искушения и опасности, связанные с применением теорий, созданных для объяснения генезиса современного западного университета, к истории российских университетов в целом и проблематике университетского сообщества в частности. Наш авторский коллектив избегал прямого наложения удобных аналитических схем на источниковый материал, механического переноса понятий и метафор, а также модернизации прошлого. Сами темы и формулировки задач в представленных статьях стали следствием осторожного приспособления исследовательских техник (институциональный анализ, изучение политик памяти, риторический анализ языка самоописания, устная история, методика глубинного интервью), взятых преимущественно из социологии образования или антропологии интеллектуальных сообществ, к специфике исторического исследования.

В своих изысканиях мы шли от источникового материала, и методологическая эклектика в работе с ним есть наш осознанный выбор. Для нас главный вопрос заключался не в том, чем на самом деле был университет, а в том, как в каждый конкретный момент его мыслили и представляли разные агенты извне и изнутри. Таким образом, нас интересовал функциональный аспект истории университета и его репрезентации. Принципиально важным в этой книге был также учет когнитивной специфики объекта изучения – высокорефлексивной группы (университетских преподавателей) по сравнению с менее «интеллектуально сопротивляющимися» группами, с которыми чаще всего работают, например, антропологи и этнографы[2].

В названии книги мы использовали документальный термин, которым в законодательных и официальных документах Российской империи определялась общность университетских преподавателей. «Сословие» (сначала с прилагательным «ученое», потом «профессорское» и «университетское»), а не «корпорация», как на Западе, – условный концепт, который довольно точно передает специфику солидарности и принципы группообразования университетских людей в России.

Русские (в смысле подданства) профессора поступали на государственную службу и были ограничены в степени автономии, даже в передвижениях. Это социальная группа интеллектуалов на службе государства, которая, представляя профессиональное и элитарное (в смысле характера знания и образования) сообщество, была в то же время классом государственных чиновников, пусть и нового типа. Ученое сословие не было одинаковым в разных университетах. Оно менялось во времени, как менялся социальный статус его представителей, да и само государство, которому они служили[3]. Поэтому мы писали историю российского университета как динамичного института, который, будучи изначально создан как проект (более того, как идеологический проект), никогда не вмещался в эти рамки.

Название книги требует еще нескольких комментариев. Во-первых, в нем не отражены исследовательские рамки места и времени. Хронологически и территориально мы не ограничиваемся границами существования Российской империи постольку, поскольку университетская жизнь здесь продолжалась и при советском режиме, и после него, а также потому, что она была связана с университетами других стран. В частности, нас интересовали импульсы, которые она оттуда получала и которые, в свою очередь, туда посылала. Во-вторых, мы не писали традиционную социальную историю со статистикой вероисповеданий, этнического состава и численности штата университетов. Такую вольность мы могли себе позволить еще и потому, что подобные исследования проведены нашими предшественниками и нам есть на что и на кого ссылаться[4]. В-третьих, мы не писали историю правительственной политики. Мы сознательно противопоставляем свой труд давней историографической уловке – подменять изучение жизни университетов рассказом о том, как замышляли ее государственные чиновники. Нас интересовал другой срез: как понимали себя университетские люди, каким языком себя описывали, как и на чем создавали свою общность.

Таким образом, профессорское сословие как объект исследования возникает в нашей книге на пересечении его понимания как воображаемого сообщества (оно же дискурсивное, оно же сообщество памяти), профессиональной корпорации, сословной группы и государственного института. Какая модель важнее для исследователя, зависело от вопросов, которые он задавал источникам. В свою очередь, их формулировка основывалась на анализе языков университетского воображения и самоописания.

Исходя из этого, в книге развернуты три сквозные темы-лейтмотива. Первая – конструирование профессорами самости и «своего» прошлого. Здесь нас интересовали паттерны восприятия университетского сообщества, а также те мыслительные квазиочевидности, которые оно внушало современникам и продолжает транслировать в общество. Это потребовало применения методов дискурс-анализа к историческим источникам.

Университеты являются обладателями и одновременно творцами сложносоставных дискурсов о себе. Проблема еще в том, что часть этих дискурсов универсалистские: в них нет ничего сугубо российского, специфически имперского или советского, нет упоминаний об особых условиях России, а у их носителей есть идея служения просвещенному правительству, обществу или народу вообще. Но часть университетских дискурсов являются национальными, тесно связанными с местными языками и культурами. Кроме того, изучение посвященных университетам научных публикаций как совокупности тематических текстов позволяет аналитически и критически представить – а не расценивать как нечто естественное, само собой разумеющееся – ярко выраженную склонность изучаемых сообществ к самокомментированию и рефлексии, обнаружить связь между производимыми ими дискурсами и историографическими концепциями, понять происхождение тематических лакун и выявить матрицы в описании отечественной академической традиции.

Вторая проблема – разрывы и преемственности в университетской истории. Мы рассматриваем ее сквозь призму концепции культурного трансфера[5] и с применением методов переплетенной истории[6]. Университеты как объекты сравнения достаточно условны, а механизмы преобразования университетского сообщества и взаимной рецепции моделей и навыков поведения представляют собой отдельную и очень живую тему. Исследование университетов в рамках культурного трансфера вписывается в более широкую проблему межстрановой рецепции и трансляции университетской культуры, поведенческих стратегий и практик университетского сообщества.

Ответ на вопрос о том, как идея университетской корпоративной культуры воплощается в тех или иных национальных и региональных границах, требует исследования процессов формирования групповой идентичности, изучения мотивов множества действующих лиц, а также реконструкции внешних контекстов, в которых существуют университетские сообщества. В нашей монографии, иногда и без упоминания метода культурного трансфера, во многих статьях задействовались его процедуры, особенно на уровне эго-историй, поскольку разговор о профессорском сословии предполагает наличие акторов, изучение личных влияний, контактов и действий в поле университетского сообщества.

Третья проблема – способы порождения смыслов и удержания солидарности в условиях, когда профессорское сословие как социальная группа постоянно меняло во времени и пространстве свой состав, численность и конфигурацию. В культурных исследованиях и в memory studies дискурсивное (вос)производство университетов рассматривается как разработка символов и практик, формирующих значение мемориализируемого события, явления или лица. Такая интерпретация стала возможной на основе известных работ Пьера Нора, Эрика Хобсбаума, Бенедикта Андерсона.

Соответственно этим базовым идеям мы организовали структуру книги по следующим разделам.

В первом разделе «Сообщество по производству текстов» рассматриваются тексты об университете, созданные профессорами и авторами, получившими право высказываться о его миссии/назначении, нынешнем состоянии и создавать версии «своего» коллективного прошлого. Здесь представлены результаты изучения делопроизводства (протоколов профессорских заседаний), университетских периодических изданий и разного рода относящихся к теме исторических нарративов.

Открывает раздел совместная статья Елены Вишленковой и Александра Дмитриева «Прагматика традиции, или Актуальное прошлое для российских университетов». В ней анализируется опыт саморефлексии, обретенный Россией за столетия университетского прошлого, а также усилия университетов по историзации своей деятельности. В таком ракурсе написанные за последние сто пятьдесят лет истории университетов и проведенные ими юбилеи предстают коллективной работой по строительству и поддержанию групповых (сословной, кастовой, профессиональной, культурной и пр.) идентичностей, а также по мифотворчеству, направленному на усиление своих символических ресурсов. Результатом проведенного анализа стала деконструкция базового для университетских исследований концепта «традиция», посредством которого создается континуитет прошлого и настоящего. Авторы демонстрируют рукотворный и исторически изменчивый характер университетской традиции, ее гетерогенность, не позволяющую безрефлексивно использовать данное понятие в качестве универсального. И такая натурализованная традиция едва ли может выступать аргументом в спорах за первородство или правопреемственность.

В статье «Протоколы конференции Московского университета как вариант самоописания» Ирина Кулакова прослеживает научную судьбу канонического для отечественных историков источника знаний о ранней истории Московского университета. Вплоть до последнего времени эти свидетельства не подвергались сомнению и критической ревизии. Мало кто из исследователей обращал внимание на дискурсивный характер этого источника, намеренность содержащихся в нем свидетельств. Генерализующая парадигма исторической науки XIX–XX вв. позволяла российским историкам обходиться простым пересказом любого сложносоставного нарратива. Выборочное цитирование протоколов стало характерным способом извлечения аргументов для тех или иных версий университетского прошлого. Кулакова утверждает, что спасенный от пожара 1812 г. свод делопроизводственных документов имеет информационную специфику, порожденную обстоятельствами его появления. Она говорит о нем не столько как о зеркале университетской жизни, сколько как о средстве ее организации и как о культурном феномене, свойственном изучаемой эпохе. При таком подходе потребовалось изучение норм документирования, правил делопроизводства, выяснение культурно-психологических качеств секретаря конференции и адресата его посланий – куратора, семантики, используемых в протоколах терминов. А для расшифровки значений зафиксированных в протоколах событий особенно важной оказывается тщательная контекстуализация профессорских высказываний.

Другой тип высказываний – практики и социальные действия профессоров – представлен в совместной статье Анатолия Иванова и Ирины Кулаковой «Ипостаси русского профессора: социальные высказывания рубежа XIX-XX вв.». Профессионализация управления Российской империей, роль науки и участие людей науки в ее модернизации изменили функции и социальную роль университетского преподавателя. Из «распространителя наук» (термин начала XIX в.) он становится экспертом, политиком, советником, предпринимателем, общественным деятелем. Новые ипостаси или поприща русского профессора уже не могли быть зафиксированы прежними способами документирования. Поэтому исследователь не находит в университетских архивах достаточных оснований для описания и свидетельств для изучения новой и сложной идентичности членов профессорского сословия. Такая реконструкция становится возможной лишь при привлечении широкого спектра исторических документов той эпохи и прежде всего анализа «архива идентичности», т. е. коллекций личных архивов профессоров, в советское время отложившихся в отделах рукописей и отделах письменных источников при музеях и научных библиотеках. При этом работа исследователя с ними требует явно иных аналитических процедур, чем в случае с делопроизводственными документами. По крайней мере исследователь нуждается в постоянной самозащите от внушения анализируемых текстов, чтобы не стать простым транслятором чужих голосов, позиции своих героев.

В совместной статье Руфии Галиуллиной и Киры Ильиной «Журналы о себе и для себя: университетские издания первой половины XIX в.» реконструированы обстоятельства создания научных периодических изданий в России первой половины XIX в. Казанский, Московский, Харьковский «вестники» и аналогичные им издания создавались профессорами как средство осуществления цивилизаторской миссии в условиях Востока (т. е. нуждающейся в просвещении России). Авторы засекли переходы от этапа несанкционированных университетских инициатив, направленных на репрезентацию университетов в культурных локусах их учебных округов и нацеленных на просветительскую пропаганду западных наук, к централизаторской издательской, университетской и научно-организационной политике министерства под управлением С.С. Уварова. Этот переход проявился сначала в учреждении единого для всей империи ведомственного журнала (Журнал Министерства народного просвещения – ЖМНП), а затем в замене прежних самостийных университетских журналов и газет своего рода филиальными относительно ЖМНП изданиями («Учеными записками» университетов). Авторы увидели и показали скрывающуюся за механической сменой названий университетских периодических изданий трансформацию идентичности профессорского сословия. Практически насильственное закрытие «вестников» и их замена «Учеными записками» знаменовали собой воцарение этоса государственного служения и декларацию вспомогательной роли университетов в деле модернизации империи. Финансируемые государством университетские издания превратились в разновидность отчетов ученого сословия за отпущенные на науку, т. е. на производство новых знаний об империи, казенные средства.

Следующее за данной статьей исследование Бориса Степанова «“Натуральное хозяйство”: формы университетской солидарности и научных коммуникаций в постсоветский период» выполнено в том же ключе. Автор рассматривает университетскую корпорацию через оптику современных университетских изданий и проводит диагностику тенденций в издательской деятельности постсоветских университетских сообществ. Проведенное исследование многочисленных «вестников» выявило тенденцию к локализации российских научных коммуникаций. Редакции журналов, вошедших в «ваковский список», т. е. получившие делегированное от министерства право на государственную оценку научной продукции своих коллег, стали законодателями местных профессиональных стандартов и вовсе не заинтересованы в установлении диалога с читателями и помощи экспертов. Низкая научная репутация влечет за собой истощение редакционного портфеля. Отсутствие конкуренции авторов, места для полемики, а также формализованное рецензирование рукописей соответствуют практике уравнительного распределения журнальных площадей. Это абсолютно не содействует развитию научной критики и утверждению репутационного сознания в университетских сообществах. В итоге такую функцию в современной России выполняют отнюдь не университетские журналы, а довольно малочисленные ежеквартальники и альманахи, выпускаемые профессиональными сообществами. Для историков это «Ab Imperio», «Диалог со временем», «Новое литературное обозрение», «Клио», «Средние века», «Казус» и немногие другие. В этой ситуации университетские издания, которые продолжают выполнять функцию ведомственного отчета перед государством за кадровую и научную продукцию, оказываются обречены на нечитабельность и невостребованность.

Второй раздел «Историясравнительная и переплетенная» посвящен вопросу типологизации и сопоставления в университетских исследованиях.

Придумать универсальную теорию университетов, одинаково применимую к разным странам и эпохам, вряд ли возможно, но многовековая традиция создания универсальных интерпретаций тяготеет над умами историков. Обычно сравнение достигается посредством упрощения и огрубления ситуации или выбора условного образца. А если исследователи не хотят игнорировать частности, детали и нюансы, то сталкиваются с проблемой того, как корректно типологизировать отдельные казусы, какую сюжетную линию придать рассказу об университетском прошлом и начинают сомневаться, есть ли в этом прошлом общая непрерывная нить, на которую историк может нанизать события, биографии, отдельные рассказы.

Раздел открывается статьей Яна Кусбера «Трансфер и сравнение: университетские сообщества России и Германии», в которой он поднимает вышеперечисленные проблемы и предлагает использовать для изучения преемственности методы культурного трансфера. После многочисленных лингвистических, колониальных, прагматических, пространственных и прочих «поворотов» в социальных и гуманитарных науках простая сравнительная история университетов перестала быть убедительной для читателя. Главное сомнение связано с тем, как можно сравнивать изменчивые и неоднородные феномены? Показывая на конкретных примерах российской истории объяснительные возможности нового подхода, автор призывает исследовать коммуникативные сети профессоров, обратиться к анализу многослойности, контингентности, противоречивости и открытости конкретно-исторических ситуаций. Это позволяет деконструировать сложившиеся в историографии тропы, выявлять лекала сравнительных исследований и, как следствие, отказаться от механистического сопоставления национальных университетов как гомогенных феноменов, при котором развитие этих учреждений в пределах России неизменно предстает калькой абстрактного западного университета, искаженной правительственной волей.

В статье «Профессора “старые” и “новые”: антиколлегиальная реформа С.С. Уварова» Татьяна Костина использует диахронный вариант сравнения, выясняя, что было и что стало с профессорским сословием после уваровской реформы государственного управления университетами. Приводимая ранее в просопографических исследованиях статистика не позволяла фиксировать перемены в кадровой политике. На основании законодательных и распорядительных актов было известно о расширении числа кафедр и о запрещении совмещения должностей, но только после проведенного Костиной анализа делопроизводственной документации и текстов из личных архивов профессоров и чиновников стали понятны механизмы ротации, которые позволили министру народного просвещения С.С. Уварову (1833–1849) освободить профессорские места в российских университетах для нового поколения подготовленных за рубежом стипендиатов. Вместе с этим в статье продемонстрирована эффективность используемых русскими профессорами практик вытеснения и недопущения в местное ученое сословие разного рода неофитов. Пожалуй, они остаются актуальными в российских университетах и по сей день.

Статья Анны Баженовой «Историки императорского Варшавского университета: условия формирования пограничной идентичности» поднимает проблему вызова национализма, с которым столкнулись европейские университеты второй половины XIX в. Универсалистский тип домодерного университета, который объединял в своих стенах говорящих на разных языках студиозусов из разных стран и превращал их в особое внегосударственное сообщество людей науки, уже в эпоху модерна трансформировался либо в имперский, либо в национальный. Под воздействием укрепляющегося национального сознания и имперских претензий правительств, финансирующих университеты, во второй половине XIX столетия и в России, и в других странах университеты становятся не столько агентами просвещенных властей (как это было во второй половине XVIII – первой половине XIX в.), сколько выразителями, защитниками государственных интересов.

В этом контексте чрезвычайно интересна судьба Варшавского университета, функционирующего в условиях фронтира. Находившийся на территории Российской империи и призванный служить делу «единения Царства Польского с Россией», он должен был в то же время рекрутировать в свои ряды польское население и готовить польскую элиту. Острота ситуации прослеживается автором на примере историков – служителей научной дисциплины, тесно связанной с языком, идеологией власти и локальной культурой. Именно история рассматривалась современниками как средство и для имперской, и для национальной мобилизации. В связи с этим историки Варшавского университета, даже если исходно они стремились предаться сугубо научным занятиям, оказывались перед альтернативой национальной либо политической самоидентификации в условиях сложного конфликта национальных и имперских интересов. Научные концепции профессоров, используемые ими формы преподавания, их позиция в органах университетского управления – все это позволяет автору проследить механизмы складывания и работы пограничной или смешанной идентичности университетского человека, отследить причины и характер принимаемых им решений.

Материал, представленный в статье Иоанны Шиллер-Валицкой «Реакция западных экспертов на русскую “профессорскую конституцию” 1906 г.», демонстрирует еще одну из возможных форм изучения культурного трансфера. Если в начале XIX в. российские университеты создавались в результате рецепции идей западного Просвещения и форм трансляции западного знания, если они воспроизводили чужие модели корпоративности, адаптированные под социальную структуру Российской империи (в результате чего возникла эта гибридная форма общности – «ученое, или университетское, сословие»), то в конце XIX в. векторы трансфера и рецепции перестали быть однонаправленными. Теперь Россия не только воспринимала импульсы университетской жизни извне, перерабатывала их и приспосабливала под собственные нужды, но и посылала собственные сигналы, порождая реакцию и отклики на них в разных странах. Вероятно, на рубеже XIX–XX вв. русские профессора ощущали себя полноправными субъектами переплетенной, если не общей, истории университетов. Выявленные в данной статье интенции авторов экспертных заключений начала XX в. позволяют увидеть различающиеся представления об университетском самоуправлении, которые присутствовали в тот момент в сознании современников.