Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Андрей Юрьевич Андреев

Союз христианских монархов

Проблема безопасности, которой посвящен данный сборник, для российского императора Александра I носила отнюдь не абстрактный теоретический характер. Без преувеличения можно сказать, что она была для него жизненно важной и во многом определяла характер его царствования – царствования, которое развернулось между двумя критическими точками, поставившими под угрозу как личную жизнь монарха, так и безопасность всего его государства. Имеются в виду переворот в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, завершившийся убийством императора Павла I, отца Александра, и вооруженный мятеж 14 декабря 1825 года, во время которого происходили неоднократные покушения на жизнь нового императора Николая I, его брата Михаила и других высших сановников.

О том, насколько остро Александр I лично переживал проблему безопасности, свидетельствует его разговор, произошедший в самые первые месяцы царствования с одним из самых близких ему тогда людей, его швейцарским воспитателем Фредериком-Сезаром Лагарпом. Тот прибыл к нему в Петербург через три месяца после убийства Павла I, когда лидеры переворота – Пален, Зубовы и другие – постоянно находились вблизи молодого императора и занимали видные позиции в управлении империей. Поэтому Лагарп первым делом спросил царя, чувствует ли он себя в безопасности, окруженный таким количеством заговорщиков, и получил неожиданный ответ: «Чистая совесть – вот единственное, что оберегает меня от новых покушений. Ведь солдаты, которых вы видите на страже моих покоев, – сказал Александр, показывая на дверь кабинета, – не смогли спасти моего несчастного отца». Лагарп добавляет, что был поражен «глубоким спокойствием», с которым молодой император произносил эти слова497.

И действительно, сохранение безопасности царствования для Александра I с самого начала было равносильно заботе о собственной жизни. Решение этой задачи он искал не в принятии военных или полицейских мер (охрана, тайный сыск), а в политических средствах – в той самой сформулированной им la conscience pure, «чистой совести» монарха. Это было важно для его политики внутри страны, но, быть может, еще важнее для его внешней политики. В представленной статье в дальнейшем будут рассмотрены попытки Александра I на декларативном уровне выстроить систему коллективной безопасности в Европе – попытки, которые он предпринимал в течение всего своего царствования и которые после победы над Наполеоном завершились созданием Священного союза.

В связи с этим хотелось бы сразу обозначить два дискуссионных момента, которые часто присутствуют в историографии как предшествующей, так и современной. Во-первых, утверждается, что, создавая Священный союз, Александр I изменил первоначальным либеральным принципам своего царствования и перешел на сторону европейской реакции. А во-вторых, – что политика Священного союза, направленная на поддержание мира в Европе во второй половине 1810‑х годов, затем, в начале 1820‑х, изменилась (в чем видят прямое влияние Меттерниха на Александра I) и стала «политикой войны», то есть прямых военных интервенций в различные государства (имеются в виду Испания, Неаполитанское и Сардинское королевства). Я же хотел бы представить и обосновать иные точки зрения, а именно: 1) на уровне дискурса о безопасности в Европе политика Александра I в отношении Священного союза сохраняла полную преемственность с его первыми декларациями начала царствования; 2) «политика военных интервенций» Священного союза опять-таки на дискурсивном уровне была прямым следствием той изначальной концепции «европейского мира и безопасности», заложенной в него самим Александром I.

Выделим прежде всего основные черты этой системы безопасности по представлениям российского императора. Во-первых, это должен был быть союз – то есть не просто договор, не просто поддержание мира путем какого-либо коллективного органа для разрешения споров (каким, например, со Средних веков являлись рейхстаг Священной Римской империи германской нации или Сейм представителей кантонов – высший орган Швейцарской Конфедерации) – это должен был быть именно европейский союз, предусматривающий регулярные встречи, общение, доверие между его сочленами и их «братскую» взаимную помощь. Во-вторых, этот союз должен был иметь «нравственные основания» – первоначально ту самую «чистую совесть», о которой любил говорить Александр, а чуть позже им же были сформулированы религиозные, нравственные принципы союза, основанные на общей приверженности христианской религии. Наконец, в-третьих, это должен был быть «союз монархов», то есть в его основание следовало положить личные узы людей, «отвечающих перед Богом» за свои народы. И такая «персонализация» союза и самой проблемы безопасности в личностях монархов и их взаимной дружбе была очень важна для Александра. Образно формулируя, скажем, что если для Фридриха Шиллера в знаменитой оде «К Радости» (1804) важно было, чтобы «все люди стали братьями» («Alle Menschen werden Brüder»), то для Александра I необходимо было сначала, чтобы «все государи стали братьями» («Alle Fürsten werden Brüder»), а затем уже из этого возникнет и братство подвластных им народов (и любопытно, что в первоначальном варианте данной строфы у Шиллера, написанном в 1785 году, стояло: «Bettler werden Fürstenbrüder», нищие станут братьями государей, то есть Шиллер как будто специально и провокативно не противопоставлял, а соединял два вышеупомянутых варианта «всеобщего братства» в одно целое).

Ф. Крюгер. Портрет Александра I верхом на коне. 1837 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Далее, если хронологически рассматривать развитие названных принципов во внешнеполитических декларациях Александра I, то принцип «Fürstenbrüderschaft» – «братство государей» – можно обнаружить очень рано. Уже в 1802 году, и притом под влиянием все того же швейцарца Лагарпа, Александр I направляет частное письмо Наполеону (оно было написано 7 мая 1802 года и вручено уезжавшему из Петербурга в Париж Лагарпу с тем, чтобы тот передал его первому консулу Французской республики при личной встрече). В письме Александр предлагал Наполеону установить отношения самые тесные и близкие и через взаимное доверие устранять все, что могло бы таким отношениям помешать498. Спустя всего месяц, в начале июня 1802 года, в Мемеле Александр I в первый раз встретился с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и главным результатом их встречи (притом, что ее политические последствия остро дискутировались современниками) стало возникновение именно их личного дружеского союза, не тождественного политическому союзу России и Пруссии, которые в тот момент скорее находились в противоположных лагерях499.

Однако то, что удалось Александру в 1802 году с Фридрихом Вильгельмом III, не получилось в отношении Бонапарта, и последний вскоре превратился для русского царя в главную европейскую угрозу. Обратим внимание на эту особенность восприятия Александром I европейской безопасности: тот, кто не хочет войти с ним в «дружеский союз», почти автоматически «удаляется из друзей» и становится угрозой для этого союза, с которой царь борется сначала декларативными, а затем и военными методами. В отношении Наполеона последовательное развитие этой линии вполне очевидно. В мае 1804 года, после нарушения французскими жандармами суверенитета Бадена для ареста герцога Энгиенского, именно Александр I, единственный из европейских монархов, выступил с громогласными протестами о том, что Наполеон попирает международное право, причем сформулированы эти протесты были именно в рамках дискурса о безопасности. Действия Наполеона, по мнению Александра, представляли собой угрозу для «безопасности и независимости» как Германской империи, так и Европы в целом, а потому требовали немедленной реакции со стороны всех европейских правителей. «Насколько непрочными были бы будущие спокойствие и безопасность империи и каждого из ее членов, если бы подобные насилия были признаны допустимыми и осуществлялись беспрепятственно и безнаказанно <…>» – гласила нота, врученная российским представителем рейхстагу 6 мая 1804 года500.

После неудачных попыток заставить рейхстаг присоединиться к этим декларациям Александр I направил свои усилия на привлечение к союзу других правителей. Ему удалось это в отношении австрийского императора Франца, но также очень важным было обращение царя осенью 1804 года к английскому правительству. В составленной для этого инструкции доверенному лицу царя, Николаю Новосильцеву, направлявшемуся для переговоров в Лондон в сентябре 1804 года, Александр I впервые в четком виде сформулировал свое видение не только угроз европейской безопасности – сейчас они исходили от политического произвола Наполеона, – но и будущей системы, которая должна поддерживать «вечный мир». Именно такая формулировка в духе знаменитого трактата аббата Сен-Пьера содержалась в данном тексте, отражая глубинные стремления российского самодержца. И хотя авторство текста инструкции историки обычно приписывают князю Адаму Чарторыйскому, выполнявшему в тот момент функции главы внешнеполитического ведомства Российской империи501, не вызывает сомнений, что основные мысли и положения в нем принадлежат именно Александру I, который обсуждал их со своими «молодыми друзьями», поручая тогда им реализацию своего заветного внешнеполитического проекта.

Итак, в инструкции Новосильцеву Александр I предлагал Англии не просто временный союз против Наполеона, но союз, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Цель такого договора – приблизиться к благам, которые ожидаются от «вечного мира», и после «всеобщей войны» сформулировать заново точные и ясные требования международных отношений, создать новый «кодекс международного права», соблюдение которого стало бы основой союза главных европейских монархов. Как формулировалось в тексте, «после стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом выясняется и еще одна важная черта такого союза во имя общей безопасности – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»502.

Новизну данной концепции можно оценить, если сравнить ее с традиционным понятием внешнеполитического «равновесия», которое утвердилось в дипломатической практике XVIII века503. Это понятие было заложено по окончании Войны за испанское наследство, став краеугольным принципом Утрехтского мира (1714), результаты которого осмыслялись в дальнейшем как необходимость сохранения «баланса сил» между ведущими странами. Равновесие достигалось примерным равенством военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих коалиций. Именно это делало, по мнению дипломатов, невыгодной новую большую войну. Тем не менее, когда в силу каких-либо причин это равновесие нарушалось, то обретение нового состояния равновесия происходило только через конфликт – подчас затяжной и кровопролитный, как это видно на примере многочисленных «войн за наследство» в XVIII веке, а также Семилетней войны. При этом малые европейские государства в рамках этой концепции играли роль «гирек на весах», их включение в один из альянсов или присоединение путем прямой аннексии служило лишь средством достижения нового равновесия между «великими державами», а интересы самих этих малых владений, естественно, не учитывались.

Концепция безопасности Александра I, развитая в инструкции Новосильцеву 1804 года, исходила совершенно из иных предпосылок. Если в концепции «баланса сил» предполагалось, что вражда альянсов носит перманентный характер, а единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех, то Александр I – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть, по сути, аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам, так же как и учет их интересов при вступлении в союз. Таким образом, на место постоянного соперничества и вражды, а также господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иные отношения – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «справедливости» (по отношению ко всем странам, и большим, и малым) и «миролюбии».

Реализацию всех этих намерений Александра I пришлось отложить до окончания борьбы с Наполеоном. И здесь заметно, насколько последовательным оказался российский император: при оформлении принципов Священного союза летом–осенью 1815 года он подхватывает те же идеи своей инструкции Новосильцеву 1804 года, но дополняет их одним важным и новым обоснованием – религиозным. Так появляется Акт создания «братского христианского союза», подписанный 14/26 сентября 1815 года тремя монархами – австрийским, прусским и российским, но составленный лично Александром I при участии его ближайших сподвижников того времени, Иоанна Каподистрии и Александра Стурдзы504.

Возвращение всеобщего мира (Представители Священного Союза). Инв. № HB 19550. © Germanisches Nationalmuseum, Nürnberg

Стоит подробно разобрать этот важнейший в идеологическом отношении документ, чтобы вычленить лежащую в его основе концепцию европейской безопасности. Она включает прежде всего все ту же идею Fürstenbund и Fürstenbrüderschaft, которая здесь оправдана более широким принципом – «братством во Христе». «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». В отношении своих подданных монархи подобны «отцам больших семейств»: следовательно, раз Священный союз объявляет о братстве монархов, то родственниками между собой становятся и все подчиненные им народы. Выказывая взаимные «доброжелательство и любовь», братские монархи – а вместе с ними и их подданные – будут почитать себя «членами единого народа христианского», подлинным самодержцем которого является «Божественный Спаситель Иисус Христос»505. Характерно, что в черновике данного Акта, написанном рукой Александра I (но вызвавшем возражения у австрийского императора и Меттерниха), не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость»506.