Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

УДК 94(47+57)«17/18»-049.5

ББК 63.3(47+57)521-3

Б40

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман Редактор серии И. Мартынюк Рекомендовано к печати Ученым советом Европейского университета в Санкт-Петербурге Рецензенты: доктор исторических наук Б. И. Колоницкий, кандидат исторических наук Ю. А. Сафронова Перевод с немецкого С. А. Медведева, Д. А. Сдвижкова

Безопасность Российской империи: проблемы, дискурсы, практики в XVIII—XIX веках / Коллективная монография под ред. И. Иванова, Н. Катцера, К. Дитце. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия Historia Rossica).

Военные и революционные потрясения XVIII–XIX веков – в ряду с новыми радикальными идеями и техническими новшествами – сформировали противоречивые настроения в странах Старого Света: с одной стороны, ощущение угрозы традиционному укладу жизни, с другой – надежду на прогресс в решении социальных проблем. Европейским монархам и главам государств приходилось искать новые способы сдерживания общественного беспокойства, что неизбежно влекло за собой и переосмысление основ государственной безопасности. В фокусе внимания данной коллективной монографии – реакция российского государства на политические и социальные вызовы, угрожавшие монархическому миропорядку (войны в Европе, национальные движения, демократизация жизни и др.). Авторы книги рассматривают, как процессы секьюритизации и этатизации преломляются в разных областях – от религии, экономики или управления приграничными территориями до техник наблюдения и контроля, знаменовавших переход к модерному типу государства. В центре дискурса безопасности Российской империи оказываются вопросы, связанные с крепостным правом, сословным порядком, интеграцией нерусских народов в число подданных, веротерпимостью, а также доверием между дворянством и династией, серьезно пошатнувшимся после восстания декабристов. Коллективное исследование проводилось в широкой транснациональной перспективе.

В оформлении обложки использован фрагмент картины В. Ф. Тимма «Лейб-гвардии Конный полк на Сенатской площади 14 декабря 1825 года». 1853. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фотограф: П. С. Демидов.

ISBN 978-5-4448-2975-2

© И. Иванов, Н. Катцер, К. Дитце, состав, 2026

© Авторы, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Иван Иванов, Николаус Катцер, Карола Дитце

Предисловие

Интерес исторической науки к вопросам безопасности, которые изначально обсуждались в социальных науках, политологии, психологии, пробудился прежде всего с осознанием того, что это понятие и его семантика изменчивы и зависимы от времени. Контингентность – черта всех эпох, она характеризует и эпоху «переломного времени» (Sattelzeit) на рубеже XVIII–XIX веков. Однако революции и войны, новаторские идеи и технические новшества, которые характеризуют этот период, вызывали достаточно противоречивые интерпретации и ожидания: с одной стороны, ощущение угрозы и вероятной потери унаследованных традиций, с другой – надежду на то, что прогресс исправит социальные проблемы. В сложной кризисной ситуации главы государств и коронованные особы искали пути и средства для сдерживания распространявшегося в обществе беспокойства принятием мер по наведению порядка – и самостоятельно, и в рамках транснационального сотрудничества. Возникавшие в таких условиях режимы безопасности имели немало общего, но и различались из‑за расхождения условий и вызовов. Для Российской империи в этом отношении исследованы отдельные вопросы, но в целом уровень ее изучения неудовлетворителен. Пришло время заполнить эту лакуну. Настоящий сборник призван стать первым шагом в этом направлении, очертив ключевые тематические поля дискурса безопасности Российской империи, чтобы их можно было оценить на фоне уже имеющихся результатов в других тематических контекстах и инициировать дальнейшие, в том числе сравнительные, исследования.

Вопрос о динамике безопасности в Российской империи в эпоху революций и Реставрации 1790–1840 годов указывает на то, что исторические акторы, государственные институты и политические практики рассматриваются в новой перспективе. Предметы, уже привлекающие к себе все большее внимание в исследованиях раннего Нового времени и модерной эпохи, прежде всего для Западной Европы, все еще ждут своего рассмотрения применительно к другим национальным историям – и особенно истории Российской империи. Упомянутый выше полувековой период имеет особое значение для истории безопасности: ситуация с изначально открытыми во многом сценариями исторического и политического развития приобретает четкие очертания, имевшие долговременные последствия. При этом ни сложившимся ситуациям, ни их последствиям не следует приписывать детерминирующие свойства. Центральной составной частью политико-исторической ситуации начала XIX века и новым вызовом было напряжение между империей и нацией. Ответ на него, формировавшийся поэтапно, привел к первым проектам транснациональной политики безопасности, целью которой было обуздать национальные движения и контролировать их побочные социальные и политические явления. Ретроспективно в условиях современных кризисов ситуацию эпохи рубежа 1800 года зачастую интерпретируют как отдаленную параллель или аналогию началу XXI века.

Исходя из этого, исследования по истории безопасности видят как эту, так и другие эпохи в новом свете и разрабатывают комплексные концепции, различающиеся и по временному и пространственному охвату, и по их дисциплинарной направленности1. Особенно важна постоянно верифицируемая система понятий, позволяющая называть, описывать и интерпретировать гетерогенные исторические и социальные феномены. Ориентиры в быстро растущем поле исследований дают первые последовательные обзорные работы, в которых можно почерпнуть импульсы для специальных тематических разделов2. Однако систематические концептуальные разработки для сравнения империй отсутствуют. Немногочисленные подходы в этом плане обычно привязаны отдельно к Британской и/или Германской империи3. Применительно к Российской империи тема безопасности рассматривалась ранее в контексте XVIII века, а также эпохи новейшей российской и советской истории4. Важные импульсы в этой связи дала деятельность Междисциплинарной исследовательской группы «Динамика безопасности. Формы обеспечения безопасности в исторической перспективе» (проект SFB/Transregio 138), поддержанной Немецким научно-исследовательским сообществом (Deutsche Forschungsgemeinschaft), в рамках работы которой и появился этот том.

В предыдущих исследованиях безопасности существенную роль играла связь между формами пространственной организации в Новое время и формированием понятия о безопасности как самостоятельной ценности. Еще предстоит выяснить отличия этих процессов в империях, особенно в Российской5. Исторически Российская империя ввиду своих размеров и малой плотности населения ориентировалась скорее на другие империи, чем на национальные государства и малые державы Европы. Существенные вызовы проистекали из географического положения государства с его протяженной территорией и нестабильными границами. Исследовательский фокус направлен, таким образом, прежде всего на то, чтобы реконструировать возникновение специфического понятия безопасности и рефлексию о нем в контексте, который соответствовал пространственным рамочным условиям. На рубеже XVIII–XIX веков во многих случаях ориентиры смещались от династии к государству. Однако ослабевание значения династии и этатизация протекали так же неравномерно, как и процессы секуляризации и расширения сферы правового регулирования, которые не могли не иметь последствий для того, что начинало пониматься под «безопасностью» в функциональных элитах и в возникающей публичной сфере.

В основу концепции сформулированной таким образом темы положен ряд предпосылок. По существу, речь идет о трех предварительных соображениях6. Во-первых, это утверждение, что географические пространства в «долгом» XIX веке постепенно переходили в трансграничные пространства коммуникации. В этих пространствах коммуникации происходили процессы разнообразного обмена опытом и трансфера знаний, наблюдения друг за другом и определения новых вызовов совместно или друг против друга. Это относится к первым международным структурам, таким как Священный союз, но в равной степени и к тайным обществам – например, декабристов и демократов-националистов Джузеппе Мадзини7. Во-вторых, это предположение, что развитие режимов безопасности в XIX веке представляло собой нечто вроде процесса обучения, которому следовали монархи, правительства, государственные медиа и возникающая публичная сфера, а также отдельные сегменты общества. И наконец, в-третьих, важное базовое предположение, что это обучение внутри пространств коммуникации во многом представляло собой процессы трансфера, прежде всего в сферах права, управления, полиции и идеологии. Очерченные соображения образуют рамку для исследований, представленных в данном сборнике.

Исходя из сказанного для истории безопасности вытекают многообразные исследовательские задачи. Так, историки должны не только различать специфику эпох и регионов, империй и (национальных) государств, но и, применяя общие концепции безопасности, видеть также особенности и отклонения, чтобы иметь возможность описать и анализировать их как можно более точно. Кроме того, возникают вопросы о специфическом характере рецепции и воздействия революционных идей и принципов, а также об их кратко-, средне- и долгосрочных последствиях. Рецепция обычно означала и новую интерпретацию. Насколько новыми или оригинальными были меры властей? Каким традициям или заимствованным образцам они следовали? Каким образом были адаптированы? Какие сегменты общества затрагивали? На эти и другие вопросы авторы сборника пытаются ответить применительно к Российской империи.

Речь далее, таким образом, пойдет о сравнительных исследованиях изменения конкретных мер безопасности в отношении политических режимов, а также представляющих их глав государств, членов правительства, чиновников и других представителей элит, а также, насколько возможно, различных групп населения, перед лицом вызовов со стороны революционных или контрреволюционных идей; особое внимание будет обращено на процессы трансфера. Фокус в представленных в данной коллективной монографии работах направлен на отдельные сферы внутренней и внешней безопасности Российской империи и имеет целью осветить конкретные детали изменения дискурса, практик и культуры безопасности с 1790 по 1840‑е годы.

В систематической перспективе при этом вырисовывается широкий спектр мер. К нему относятся, во-первых, учреждение новых институтов, а также расширение и переустройство старых. Примерами могут служить расширение и реформа деятельности городской полиции и жандармерии, создание высшей и тайной полиции, цензуры прессы, а также создание органов по специальным поводам, как, например, Следственной комиссии по делу декабристов, учрежденной в 1825 году в Санкт-Петербурге. Во-вторых, расширение старых, а также разработка новых техник наблюдения, опроса, надзора и контроля, с помощью которых государство наблюдало за обществом, а также за самим собой, – например, предписывая сообщать о злоупотреблениях со стороны чиновников. Примерами технических мер могут быть системы сбора данных – удостоверение личности, паспортная система, регистрация жителей, – а также использование тайной полиции в штатском и осведомителей, или систематический прием и последующее движение доносов, или формирование регулярной системы донесений внутри страны и из‑за границы, как, например, в российской тайной полиции. В-третьих, к этой сфере относятся также концептуализация и разработка новых правовых средств, таких как определение государственных преступлений – включая, например, государственную измену и оскорбление величества, – а также введение чрезвычайного положения, чрезвычайной ситуации, осадного положения. В-четвертых, помимо таких институциональных, технических и правовых мер важными для дискурса безопасности становятся и новые политические предметы – например, социальные вопросы, такие как крепостное право, сословный порядок или вмешательство в религиозную политику. Наконец, в-пятых, появились новые легитимирующие нарративы – например, об отношении России к другим империям или «Западу».

Как в западных, так и в русскоязычных исследованиях существует давняя традиция рассматривать Россию прежде всего как часть европейской системы держав. Из этого следовала возможность сравнения социальных и культурных систем. После 1989–1991 годов и распада Советского Союза сравнительное исследование империй переживало подъем. Однако изначально в рамочном плане оно не выходило за пределы истории европейских держав и Османской империи, хотя обращение к азиатским регионам предполагало возможность расширения8. По-другому акценты расставило лишь новое понимание России как колониальной империи, с апробацией теорий, заимствованных из истории других империй9. С тех пор в фокус попали такие регионы Российской империи, как Аляска, Сибирь и Центральная Азия. Хотя они и до того не были обойдены вниманием исследователей, но редко понимались как колонии. Серьезное внимание привлек к себе к настоящему времени также «железнодорожный империализм» с конца XIX века, охватывающий территории вплоть до Дальнего Востока10. Наконец, новейшие исследования обновили прежние концепции о России как морской державе11. Пока эти исследования в значительной степени ведутся независимо друг от друга. Их увязывание между собой могло бы показать, в какой степени зависимые друг от друга тенденции развития следовали здесь согласованным целевым установкам, рассматривавшим отдельные периферии как хотя и отдаленные, но связанные воедино части политического целого. «Новая имперская история» за последнюю четверть века внесла в этом отношении важные акценты: с одной стороны, для целостного рассмотрения империи, с другой – для представления окраинных областей как временами достаточно самостоятельных и оказывающих в этом качестве влияние на центр игроков12.

Вызов истории безопасности для Российской империи заключается в том, что российские, немецкие и американские исследовательские дискурсы до сих пор мало связаны и скоординированы друг с другом. В каждой стране исследования и дебаты вписаны к тому же в более узкие рамки национальной историографии, что затрудняет возможность переноса результатов. В России история безопасности западных стран обычно попадает в поле всеобщей истории и прежде всего сферу компетенции немногочисленных специалистов по американской или немецкой истории. Аналогичным образом, историей безопасности Российской империи за рубежом занимаются почти исключительно специалисты по истории Восточной Европы. Положение, при котором исследовательские дискуссии практически не связаны друг с другом, усугубляется институциональной раздробленностью.

Эта фрагментация исследовательского поля оказывает воздействие на результаты и дискурсы исследований. Слабость сравнительной перспективы минимизирует возможность проверить постановку основных проблем на предмет соответствий или расхождений. Как показывают последующие исследования, например, полицейское государство первой половины XIX века не было особенностью российской истории, его сущность скорее отражало то, как в специфических условиях Российской империи ее власти противостояли транснациональному вызову революционных течений и адаптировали к этому политический режим. Таким образом, предметы, которые до сих пор рассматривались и исследовались изолированно, можно отнести к общему контексту политики безопасности, которая разрабатывалась на основе разнонаправленного опыта и трансфера знаний, постепенно расширялась и более или менее эффективно была институционализирована13. К таким предметам в узком смысле относятся цензура, коррупция, тайная полиция, политическая ссылка и эмиграция14. Но все чаще в поле зрения государственных органов попадали и нерешенные социальные вопросы, поскольку они могли иметь с трудом просчитываемые последствия. В этом ряду можно назвать отмену крепостного права, необходимость (и риски) многоступенчатой образовательной системы («университетский вопрос»), веротерпимость, «субнациональный» регионализм и борьбу за национальное освобождение15. В настоящее время исследования подходят к многослойному тематическому комплексу с двух сторон, говоря как о безопасности государства, так и о безопасности от государства.

С целью более тесной координации, в частности, немецких и российских исследовательских дискурсов по теме истории безопасности, в рамках Междисциплинарной исследовательской группы SFB «Динамика безопасности. Формы обеспечения безопасности в исторической перспективе» Карола Дитце и Иван Иванов разработали концепцию международной конференции «Динамика безопасности в России в эпоху революций и Реставрации (1790–1840)», реализованную в координации с Николаусом Катцером 2–3 марта 2017 года в Университете Юстуса Либиха в Гисене16.

Эта встреча преследовала две основные цели: с одной стороны, объединить и инициировать взаимодействие экспертного знания участников по теме истории безопасности в рамках очерченных подходов и руководящих вопросов. С другой стороны, речь шла о том, чтобы с помощью международных экспертов применить наблюдения и предпосылки истории безопасности к материалу Российской империи, используя этот кейс для тестирования общих подходов. Помимо этого, предполагалось рассмотреть теории и концепции безопасности Междисциплинарной исследовательской группы в рамках российской истории безопасности, проверив их на конкретных примерах. Таким образом, фокус был направлен на перспективы структурного сравнения, а также вопросы трансфера и рецепции.

Конференция была международной, междисциплинарной и многоязычной с участием исследователей из Германии, России и США – как историков раннего Нового времени, так и новой и новейшей истории. Были представлены дисциплины всеобщей истории, этнологии, истории образования, истории Восточной Европы, права, а также экономической истории. Большинство докладов вошли в настоящий сборник в виде расширенных и переработанных статей. Дополнительно редакторы пригласили шесть специалистов для написания статей, заполнивших тематические лакуны. Таким образом, настоящий том во многом опирается на конференцию, представленные там доклады, беседы и дискуссии, систематизируя результаты научного общения.

Задачи данной коллективной монографии – применить инновативный подход как можно к более широкому спектру проблем, ввести в научный оборот тему, которой до сих пор уделяли мало внимания, и придать ей новую перспективу на основе широкого привлечения источников. Предпосылкой для этого служит использование концептуального инструментария, полученного в рамках междисциплинарных исследований последних десятилетий, для изучения российского материала. При этом на усмотрение авторам оставлялось то, в какой степени они готовы следовать концептуальным установкам, предложенным Междисциплинарной исследовательской группой. Новаторскими статьи сборника могут считаться уже постольку, поскольку они привлекли новые или мало использовавшиеся до сих пор источники и архивные материалы, критически пересмотрели традиционные позиции, осветили неизвестные аспекты, открыли новые перспективы, представили новые исследовательские интерпретации и обозначили новые исторические контуры. Новаторство статей состоит и в том, что они сводят под новый знаменатель до сих пор разобщенные темы и обогащают наши представления о сфере применимости соображений о внутренней и внешней безопасности. В целом авторы показательным образом и системно подходят к вопросу изменения дискурсов, практик и культуры безопасности в Российской империи в эпоху «переломного времени».

Сборник разделен на шесть частей. Первая часть, «Понятия и представления», посвящена истории понятий и исторической семантике. Статьи И. Ширле и Д. А. Сдвижкова в этой части впервые проводят для русского языка систематический анализ понятийного поля, релевантного для истории безопасности. Следуя проекту Райнхарта Козеллека «Основные исторические понятия», они исследуют историю понятий «безопасность», «спокойствие», «покой», «мир» и «тишина» в их отношении друг к другу и в сравнении с западноевропейскими основными понятиями. На основе нормативных текстов (прежде всего словарей) и официальных правительственных текстов (императорские манифесты, жалованные грамоты, указы) И. Ширле показывает, как в XVIII и начале XIX века в процессе государственного строительства понятие «безопасность», распространенное с конца XVII века, развилось в официальном канцелярском языке в качестве эквивалента латинского «securitas» в правовое понятие безопасности для таких общественных сфер, как внешние границы и торговля. Параллельно этому неологизм «спокойствие» утвердился для обозначения позитивного, эмоционализированного представления о безупречном порядке во всем общежитии. Сдвижков на основе широкого спектра церковной и светской литературы, философских, исторических и государственных текстов показывает, что употреблявшийся с XI века общий термин «покой», восходящий к иудеохристианской традиции ветхозаветного субботства и обозначавший прежде всего в позитивном ключе внутренний «земной покой» и «благоденствие», с огосударствлением сферы безопасности был вытеснен правовым понятием «безопасность». Этот детальный анализ терминов в обоих текстах становится базой для всех последующих статей сборника.

Во второй части анализируются «идеологии и идеи» безопасности в Российской империи в эпоху революций и Реставрации. Три статьи этого раздела посвящены представлениям и концепциям безопасности, сформулированным в среде приближенной к верховной власти элиты и нашедшим отражение в различных типах источников. Предметом анализа в фокусе истории безопасности в статье М. Зах служит роман А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», а также его комментирование императрицей Екатериной II. Исследование А. Ю. Андреева посвящено концепциям и представлениям безопасности императора Александра I для внешней политики в период с 1802 по 1820 год. Основой служат личные высказывания Александра I в манифестах, декларациях и корреспонденции императора, а также опосредованно переданные им соображения в меморандумах, составленных статс-секретарем графом Иоанном Каподистрией в тесной координации с императором. Ф. Шедеви в своей статье анализирует представления и рекомендации по политике безопасности, которые в русле впечатлений от восстания декабристов 1825 года содержатся в неопубликованной личной переписке великой княгини Марии Павловны в Веймаре и императрицы-матери Марии Федоровны в Санкт-Петербурге. Как показывает Шедеви, советы великой княгини из Веймара, которые она направляла через мать младшему брату императору Николаю I, были нацелены на восстановление доверия между дворянством и императорской семьей через легитимные процедуры. Эти три статьи в совокупности прослеживают в рамках истории безопасности на протяжении всего избранного для монографии периода поиск представителями правящей элиты новых ответов на вызовы политическому режиму.

Третья часть затрагивает тематическое поле, обозначенное в ее названии: «Сословное общество и реформы». В первой статье по истории финансов В. В. Морозан на основе архивных источников анализирует нестабильное положение российских финансов в правление Александра I, а также предложения, направленные на экономическую стабилизацию государства, но оказавшиеся нереализуемыми из‑за Наполеоновских войн. Во второй статье на основе опубликованных и неопубликованных личных документов Александра I, правительственных источников и мемуаров Т. В. Андреева рассматривает возникновение и развитие масонских лож и тайных обществ в России, а также усилия Александра I поставить такие общества на службу просветительской политике правительства. Автор прослеживает, как из многообразия этих тайных обществ вышли декабристские союзы, анализирует информацию, которой располагал Александр I о заговорщиках, меры, которые он предпринимал или игнорировал, а также внутренние и внешнеполитические объективные предпосылки, которые обусловили его подход к заговорам. И. В. Ружицкая рассматривает политику Александра I и Николая I в отношении аграрных реформ. Ее внимание сосредоточено на двойственном риске безопасности, который представлял вопрос освобождения крестьян для верховной власти и правительства: в отношении персональной безопасности государя со стороны дворянства и в отношении внутренней безопасности империи из‑за крестьянских восстаний. И. А. Иванов на основе прусских и российских архивных источников исследует, как Николай I и его правительство в ответ на восстание декабристов перенимали опыт, накопленный берлинскими властями с 1819 года в ходе преследования «демагогов» в Германском союзе. В результате в центре внимания государя и правительственных ведомств оказались народное просвещение и общественное мнение как факторы, имеющие непосредственное отношение к безопасности. После Июльской революции 1830 года во Франции и Польского восстания в этом контексте возникла формула «православие, самодержавие, народность», которая определяла правление Николая I и которую Иванов представляет как начало государственной педагогики в области безопасности и переход к модерному типу государства превентивной безопасности. В целом эти четыре статьи, касающиеся темы тайных обществ, реформ государственных финансов, аграрной конституции и народного образования, затрагивают ключевые экономико-, социально-, политико- и культурно-исторические вопросы, значимые для правления Александра I и Николая I в отношении внутренней безопасности в широком понимании.