Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Введение

«Империя», «колония» и «геноцид» – ключевые слова, особенно насыщенные противоречивыми коннотациями. Немного найдется обществ, которые когда-то не были частью империй, будь то ядро или периферия.

Мало обществ, которые не являются продуктом процесса колонизации, бессистемной или спланированной. Многочисленными случаями геноцида отмечены имперские завоевания на протяжении веков. Более того, первые два из этих терминов обычно рассматриваются через призму их аналогов из XIX и XX веков, империализма и колониализма, слов, вызывающих неявное осуждение, поскольку они означают господство Европы над неевропейским миром. Термин «империализм» был придуман в середине XIX века для критики стремления к господству и экспансии. Столетие спустя обвинить какую-либо страну в колониализме означало осудить ее за порабощение и эксплуатацию другой страны[3].

Эти ключевые слова подразумевают определенную интерпретацию мировой истории – на самом деле, человеческой истории как таковой, – которую разделяют как сторонники, так и критики европейского господства. Так, Ф. А. Киркпатрик из Кембриджского университета говорил о «колонизации» и «империи», а не о «колониализме» или «империализме», когда в 1906 году он заявил своей аудитории: «Вплоть до XV века наши предки были ограничены этой маленькой Европой и не имели представления о якобы “пустующих” или “полупустых” территориях за морями, которые будто бы ждали их колонизации. Современная колонизация и империя означают распространение Европы по всему миру»[4]. Написав об этом на 20 лет раньше, будущий президент США Теодор Рузвельт приписывал распространение цивилизации исключительно «англоговорящим народам». В отличие от испанских колонистов, которые смешивались с индейцами на американском континенте, англоязычные поселенцы сохранили завоевательный дух и расовую чистоту своих германских предков: «Средний современный англичанин, американец или австралиец, желающий вспомнить о могущественных подвигах, которыми его раса гордилась, может обратиться к полумифической славе Хенгиста и Хорсы[5], возможно, к подвигам Цивилиса Батавийского[6] или героя Тевтобургской битвы». Рузвельт также отличал английского тевтона от испанского и французского по характеру его безжалостного государственного строительства. «Англичане истребили или ассимилировали кельтов Британии, и они в значительной степени повторили этот процесс с индейцами Америки»[7]. Дело прогресса мучило совесть. В период между мировыми войнами английский солдат, коллекционер и археолог Джордж Генри Лейн-Фокс Питт-Риверс писал, что, когда «высшая раса» побеждает «низшую», «гуманитарные чувства [часто] неуместны и по большей части совершенно необоснованны. У представителей высшей расы не должно быть причин сожалеть о постепенном исчезновении низшей расы, если только принять во внимание будущее процветание и обогащение мира»[8].

Критически настроенные наблюдатели разделяли столь откровенное признание о цене цивилизации, но без торжества. Французский антрополог Жорж Баландье мрачно заметил в 1951 году: «Одним из самых поразительных событий новейшей истории человечества является экспансия по всему миру большинства европейских народов. Она привела к порабощению и, в некоторых случаях, к исчезновению практически всех народов, считавшихся отсталыми, архаичными или примитивными»[9].

Франц Фанон, психиатр-мартинианец, автор влиятельных книг об освобождении третьего мира, по сути, согласился с ним, перевернув Гегеля с ног на голову: «Запад рассматривал себя как духовное приключение. Именно во имя духа, во имя духа Европы, Европа совершила свои захваты, она оправдывала свои преступления и узаконила рабство, в котором держит четыре пятых человечества»[10]. Хотя они писали вскоре после принятия Организацией Объединенных Наций Конвенции о наказании и предупреждении геноцида в 1948 году, Баландье и Фанон не использовали этот неологизм, изобретенный во время Второй мировой войны Рафаэлем Лемкиным (1900–1959), для описания судьбы «людей, считающихся отсталыми, архаичными или примитивными». Тем не менее связь между человеческими катастрофами и метанарративом человеческого прогресса была очевидна для европейских и неевропейских интеллектуалов того времени.

О том, какой именно была и есть эта связь, ведутся ожесточенные дебаты по трем ключевым словам этой книги, поскольку на карту поставлена моральная легитимность западной цивилизации, а также, косвенно, легитимность антиколониальной борьбы за национальное освобождение, особенно в свете антиимпериалистической риторики постколониальных диктаторов. Участники дискуссии ставят ряд противоречивых вопросов. Была ли экспансия Запада – то есть европейский колониализм и империализм с конца XV века – по своей сути обреченной на геноцид и в целом преступной?[11] Или же общества были настолько мерзкими и жестокими, что отчаянно взывали к «цивилизующему молоку» европейской культуры?[12] И не были ли геноцид и тоталитаризм на самом деле присущи не столько европейским империям, сколько их отрицаниям, антиимперским, антизападным «освободительным движениям», исламизму, панарабизму, социализму третьего мира красных кхмеров и афрокоммунизму, даже национал-социализму?[13]

Если эти термины кажутся неправдоподобно резкими, анахроничными и даже грубыми, обратите внимание на дискуссии, которые вели предположительно тонкие интеллектуалы в XX и XXI веке. Бенни Моррис, израильский историк, чья кропотливая архивная работа помогла развеять мифы о «рождении проблемы палестинских беженцев» в 1948 году, тем не менее защищал этнические чистки и геноцид как неотъемлемую часть формирования (некоторых) национальных государств и марша человеческого прогресса. «Даже великая американская демократия не могла бы быть создана без уничтожения индейцев», – сказал он одному из интервьюеров в 2004 году. «Бывают случаи, когда общее, конечное благо оправдывает жестокие и грубые действия, совершаемые в ходе истории»[14]. Утомленный левым антиколониализмом, антирасизмом и антисионизмом, французский философ Ален Финкелькраут также стремился превзойти нарративы жертв неевропейских колонистов своими собственными:

Я родился в Париже, но я сын польских эмигрантов. Мой отец был депортирован из Франции. Его родители были депортированы и убиты в Освенциме. Мой отец вернулся из Освенцима во Францию. Эта страна заслуживает нашей ненависти: то, что она сделала с моими родителями, было гораздо более жестоким, чем то, что она сделала с африканцами. Что она сделала с африканцами? Только хорошее. Благодаря ей мой отец на пять лет попал в ад. Я думаю, что возвышенная идея «войны с расизмом» постепенно превращается в отвратительную ложную идеологию. И этот антирасизм станет для XXI века тем же, чем коммунизм был для XX века. Источником насилия. Сегодня евреи подвергаются нападкам во имя антирасистского дискурса: разделительный забор, «сионизм – это расизм»[15].

Эти позиции свидетельствуют о том, что после так называемой войны с террором, особенно после 11 сентября 2001 года, дебаты об империи, колониализме и геноциде отличаются фаллической логикой. Комментаторы кричат: «Моя травма больше твоей», чтобы защитить или атаковать теодицеей, согласно которой жестокое истребление и исчезновение народов на протяжении веков искупается прогрессом человечества в виде глобальной системы национальных государств, в которой доминирует Запад[16].

Вместо того чтобы предаваться умозрительным спекуляциям о философии истории, ученые могут предложить своим читателям нечто большее, чем эту упрощенную поляризацию, задавая вопросы среднего уровня, которые поддаются эмпирической проверке[17]. Ниже приведены подходящие вопросы: что основатель «исследований геноцида» Лемкин хотел сказать о связях между империями, колониями и геноцидами? Что можно сказать в целом об их взаимосвязи? И как с ними связан Холокост? Постановка этих вопросов позволяет нам задуматься о том, отличаются ли колониальные завоевательные войны и контрповстанческие действия от геноцида в Европе. Действительно, должен ли колониальный геноцид или «индигеноцид» быть подкатегорией анализа, отличной от собственно геноцида[18]. Или же колониальная логика присутствует во всех геноцидах. Должно ли государство считаться преступником в тех случаях, когда поселенцы убивали коренное население без официальных полномочий? И наоборот, может ли коренное население совершать геноцид против поселенцев-колонизаторов? И наконец, можно ли обнаружить какую-либо последовательность или закономерность в отношениях между тремя ключевыми словами и в таких сложных и полных противоречий явлениях, как империи, с их запутанным разнообразием форм управления и различными способами вовлечения подчиненных народов в свои проекты?[19]

Отвечая на эти вопросы, историки должны помнить о подводном камне, присущем исследованиям геноцида[20]. Поскольку геноцид изначально рассматривался как юридическая концепция и преступление в международном праве, велик соблазн «поймать мошенника», а не «написать книгу»[21]. Если моральное и эмоциональное удовлетворение от выявления и обличения злодеев наносит символический удар по выжившим сообществам жертв, то позиция «судьи-карателя» в историографии таит в себе опасность чрезмерного упрощения исторической записи, представляя каждый случай геноцида как аккуратно организованную драму с пассивными жертвами, злыми преступниками и бездушными сторонними наблюдателями[22]. Сложности имперских систем, такие как напряженность между непрямым правлением и авторитарным управлением, эксплуатацией ресурсов и экономической модернизацией, между колонизацией и культурной адаптацией, невозможно свести к единственному вопросу: «Был ли геноцид?» Существуют столько же способов изучения этих феноменов, сколько колоний и империй[23].

В то же время культурные и физические разрушения, сопутствовавшие основанию колоний и расширению империй, не должны преуменьшаться консерваторами во имя западного самодовольства и ностальгии по эдвардианским временам или игнорироваться непреднамеренно тихим постколониальным увлечением конструированием идентичностей и запутанными сетями культурной циркуляции[24]. Несмотря на различия в политических намерениях этих двух позиций, их объединяет желание разрушить бинарную оппозицию «колонизатор/колонизированный», «угнетатель/угнетенный», «центр/периферия», чтобы рассматривать империи и колонии в менее жестких терминах. Вместе они видят

колониализм зачастую выступал как источник творчества и экспериментов, и хотя колониальные столкновения, безусловно, не обходятся без боли, они приводят к разрушению ценностей со всех сторон, создавая новые способы ведения дел в материальном и социальном смысле. Акцент на творчестве уводит нас от таких понятий, как фатальное воздействие, господство и сопротивление или ядро и периферия, подчеркивая, что колониальные культуры создавались всеми, кто в них участвовал, так что все обладали агентностью и давали социальный эффект, причем и колонизаторы, и колонизируемые радикально менялись под воздействием этого опыта[25].

Это взгляд на колонизацию и империю, который на самом деле не допускает возможности геноцида. Но должна ли историография быть игрой с нулевой суммой? Инвестиции в колонизируемых не означают, что империю нужно рассматривать как симметрично структурированную возможность для культурного обмена. Сохранять верность сложному и случайному прошлому не означает отказываться от поиска закономерностей и логики. Это значит, что объектом исследования становятся совокупность экономических, социальных и политических отношений между людьми в колониальной ситуации; различные претензии на власть и сопротивление им; процессы эскалации, вызванные реальными, надуманными или мнимыми кризисами безопасности; успехи колониального государства в «умиротворении» и поглощении или изгнании «туземцев»; вовлечение части коренного общества в такие проекты; а также, в равной степени, неудачи метрополий в реализации своих амбиций. Правильная нота прозвучала из уст Дональда Блоксхэма, который заметил в связи с геноцидом армян, что «можно категорически утверждать, что убийства действительно были геноцидом… но признание этого факта должно быть побочным продуктом работы историка, а не его конечной целью или основой»[26]. Геноцид должен объясняться как результат сложных процессов, а не исключительно злыми намерениями нечестивых людей. Задача историков – проследить, как высокоструктурированные отношения между геополитикой и государствами, государствами и подвластными группами, элитами и их бюрократией воплощаются в конкретных ситуациях и сами подвергаются воздействию со стороны отдельных людей[27].

Рафаэль Лемкин, польско-еврейский юрист, который в 1944 году ввел в обиход термин «геноцид» и ратовал за его криминализацию в международном праве, боролся с дилеммой оценки прошлого[28]. Историки, считал он, были увлечены ранкеевским[29] подходом к межгосударственным отношениям в ущерб «роли человеческой группы и ее испытаниям». «Возможно… историки в какой-то степени виноваты, потому что они привыкли представлять историю в большинстве случаев с точки зрения войн за территориальную экспансию, королевских браков, но они подчеркивали гибель цивилизаций в результате геноцида». «Пора рассматривать историю с точки зрения выживания человеческой группы, – считал он, – потому что борьба против уничтожения человеческой группы имеет более глубокое моральное значение, чем борьба между государствами»[30]. Намерение Лемкина реорганизовать историческое исследование было, таким образом, явно активистским: исторические знания должны были служить воспитанию сознания в настоящем. Следовательно, изучение геноцида должно было быть научным, и при разработке своей концепции и написании аналитических материалов он опирался на научные труды своего времени. По этой причине любой анализ колонии, империи и геноцида должен начинаться с его идей.

Лемкин, геноцид и империя

Демонстрация того, что геноцид был постоянной чертой истории человечества, легла в основу публичной кампании Лемкина по объявлению геноцида вне закона в международном праве в конце 1940-х и 1950-х годов. Перед смертью в 1959 году он почти закончил книгу о геноциде в мировой истории, но, к несчастью, издатели не заинтересовались его рукописью[31]. Помимо рукописи своей книги, он также писал о геноциде в прессе. Вот типичное высказывание из его публикаций во время предвыборной кампании: «Разрушение Карфагена, уничтожение альбигойцев и вальденсов, крестовые походы, поход тевтонских рыцарей, уничтожение христиан под властью Османской империи, резня гереро в Африке, истребление армян, резня христиан-ассирийцев в Ираке в 1933 году, уничтожение маронитов, погромы евреев в царской России и Румынии – все это классические случаи геноцида»[32]. Многие из этих случаев произошли в колониальном и имперском контексте или были случаями колонизации, как в случае с тевтонскими рыцарями и прусскими язычниками в XIII веке, где имел место «частичный физический и полный культурный геноцид»[33]. Фактически большинство его примеров из Евразийского континента были взяты из континентальных империй: Римской, империи монголов, Османской империи, Карла Великого и распространения немецких народов на восток со времен Средневековья[34].

Внеевропейские колониальные случаи также занимают видное место в этой предполагаемой глобальной истории геноцида. В «Части III: Современные времена» он написал следующие пронумерованные главы: (1) Геноцид немцев против коренных африканцев; (3) Бельгийское Конго[35]; (11) Гереро[36]; (13) Готтентоты[37]; (16) Геноцид против американских индейцев; (25) Латинская Америка; (26) Геноцид против ацтеков; (27) Юкатан[38]; (28) Геноцид против инков; (29) Геноцид против маори Новой Зеландии; (38) Тасманийцев[39]; (40) племен Юго-Западной Африки; и, наконец, (41) коренных жителей Австралии[40]. И он тщательно проанализировал способы геноцида в ситуациях, когда европейские колонисты, как правило, уступали по численности коренному населению. «Здесь необходимо уточнить, что подвергающиеся геноциду группы могут представлять собой большинство, контролируемое могущественным меньшинством, как в случае с колониальными обществами. Если большинство не может быть подавлено правящим меньшинством и рассматривается как угроза власти меньшинства, то иногда это приводит к геноциду (например, американские индейцы)»[41].

Но Лемкин не просто писал о геноциде в колониальном контексте; он определил это понятие как внутренне колониальное. На первой странице соответствующей главы своей книги «Господство оси в оккупированной Европе» он писал: «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только на территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[42].

Хотя то, что Лемкин связал геноцид и колониализм, может удивить тех, кто считает, что его неологизм был создан по образцу Холокоста европейского еврейства, исследование развития его мысли показывает, что эта концепция является кульминацией давней традиции европейской правовой и политической критики колонизации и империи[43]. Действительно, новая дисциплина «Исследование геноцида» является продолжением давних европейских дебатов о моральности и законности оккупации и господства над другими народами. Как пишет Эндрю Фицморис в этой книге, европейские богословы, философы и юристы обсуждали моральность и законность оккупации со времен испанского завоевания Америки в XVI веке. Эти испанские интеллектуалы, в частности Бартоломе де Лас Касас и Франсиско де Витория, основывали свои аргументы на естественном праве, которое наделяло коренные народы правами. Гуго Гроций, Самуэль фон Пуфендорф, Эмерик де Ваттель и Кристиан фон Вольф продолжили эту линию критики. В XIX и XX веках она по-разному воплощалась гуманитариями, которые осуждали жестокое обращение колониальных властей и поселенцев с «коренными народами»[44].