Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Гроций и Пуфендорф

Европейские колонизаторы и торговые империи прекрасно осознавали значение трудов Саламанкской школы и те проблемы, которые они создавали для легитимности продолжающихся завоеваний и колонизации. Когда голландцы попытались наладить торговлю в Ост-Индии, они столкнулись с противодействием португальцев, которые апеллировали к праву первооткрывателя и легитимности, дарованной Александром VI. Голландская Ост-Индская компания наняла Гуго Гроция (1583–1645) – одного из самых выдающихся умов своего поколения – для формулировки ответа на португальские притязания. Среди достижений Гроция – создание теории международного права и основание «современной» школы естественного права (базирующейся на универсальности собственного интереса, а не на социальной природе человека). Гроций понимал завоевание Америки так, что большие участки континента были малонаселенными и недостаточно эксплуатировались, хотя он и осуждал завоевание обществ, которые ценят действие естественного права.

Однако в его работах об Ост-Индии, особенно в «Свободном море» (Mare Liberum), его взгляды едва ли отличались от полемики Витория. Вслед за Виторией Гроций разрушил португальские и испанские претензии на dominium и imperium в Индии, посвятив каждой из них отдельную главу: сначала претензии на владение на основании открытия, затем на основании «дара папы», затем «на основании военного титула» или завоевания и, наконец, на основании религии. Отвечая на претензию на «право владения на основании изобретения» или открытия, Гроций следовал рассуждениям Витория о том, что «индейцы» «имеют и всегда имели своих королей, свое содружество, свои законы и свои свободы»: то есть законное общество уже было создано таким образом, что «индейцы» понимали действие естественного права[249].

Более того, Гроций подчеркивал, что само по себе открытие не дает права собственности, ибо «найти» (то есть завладеть) – «это не просто увидеть вещь глазами, но физически завладеть ею»[250]. «Поэтому Витория справедливо утверждает, что испанцы получили не больше власти над индейцами по этой причине, чем индейцы имели над испанцами, если бы кто-либо из них ранее прибыл в Испанию»[251]. Гроций также допускал возможность, о которой говорил Витория, что индейцы могли быть «выжившими из ума и бесчувственными», но пришел к выводу, что они были «изобретательны и остроумны»[252].

По поводу дарения папой Александром Ост-Индии португальцам Гроций прежде всего отметил, что «наш Господь Христос отверг все земные власти», так что он не мог «передать» мирскую власть ни «Петру, ни Римской церкви». И он снова заключил, ссылаясь на авторитетное мнение Каэтана и Витории, что «папское дарование этих провинций не является достаточным основанием [для притязаний] против индейцев»[253]. По вопросу о справедливой войне Гроций заявлял: «Не было никакой причины, чтобы они действительно вели войну. Ибо те, кто преследует варваров войной, как испанцы – жителей Америки, обычно притворяются в двух случаях: что им мешают торговать с ними или что они не признают доктрину истинной религии. Что касается торговли, то португальцы получили ее от индейцев, так что в этом отношении них нет причин жаловаться»[254]. Что касается другого предлога, а именно – завоевания во имя религии, он цитирует Кахетана в отношении доктрины, принятой Виторией, а именно, что в отношении неверных стран «их владыки, хотя и неверные, являются законными владыками, независимо от того, управляются ли они царским или политическим правительством, и они не лишаются владения землями или товарами за свою неверность»[255].

В соответствии с направлением постколониальной политической мысли в недавних исследованиях Гроция утверждается не только то, что он был основателем международного права, но и то, что он был апологетом экспансии Европы, «империалистическим мыслителем»[256]. Таким образом, основы международного права были отлиты в колониальной форме. Полемическая цель «Свободного моря» заключалась не только в том, чтобы бросить вызов португальской колонизации на Востоке, но и в том, чтобы установить торговые права для голландцев[257]. Эти торговые права были поняты как тонкая грань колониального клина. В то же время очевидно, что Гроций ни в коем случае не претендовал на dominium и тем более imperium для голландцев на Востоке. Нельзя не поразиться тому, что труды Витории, как и в случае с Гроцием, часто интерпретировались анахронично – через призму последующих исторических событий.

Критика европейских колониальных практик становится еще более явной, когда мы переходим от Гроция к Пуфендорфу (1632–1694), одному из крупнейших авторов по естественному праву XVII века. Пуфендорф был уроженцем Саксонии, получившим образование в гроцианской школе моральной и политической философии. Одно из поразительных различий между Гроцием и Пуфендорфом заключается в том, как они читали Витория. В то время как Гроций понимал Виторию как нападающего на испанские завоевания, Пуфендорф интерпретировал Виторию как апологета империи и развил собственную глубокую критику обоснований колонизации. По словам Пуфендорфа, Франсиско де Витория в «Релекции об индейцах», часть V, § 3 (Franciscus a Victoria, «Relectiones de Indis», Pt. V, § 3), «не склоняет многих к своей позиции, когда он обсуждает достаточные основания, на которых испанцы чувствовали себя вправе подчинить индейцев»[258]. Он продолжал: «Действительно, грубо пытаться предоставить другим людям столь неопределенное право путешествовать и жить среди нас, не задумываясь о том, в каком количестве они приходят, с какой целью, а также о том, собираются ли они… остаться на короткое время или поселиться среди нас навсегда»[259]. Пуфендорф смог поставить под сомнение рассуждения Витории о праве «естественного общения», поскольку, как и у «современных» авторов естественного права, его понимание естественного права опиралось не столько на предположение о всеобщей человеческой общности, сколько на представление о всеобщем правиле собственного интереса.

Ему почти нечего было сказать о народах, завоеванных европейцами, но он продолжил критиковать юридические аргументы, основанные на «использовании», которые стали поддерживать европейские колониальные предприятия. Повеление Бога о том, что люди должны «пользоваться продуктами земли» (что было основным оправданием колониальных предприятий), не является, по мнению Пуфендорфа, «непосредственной причиной господства»[260]. Господство, утверждал он, возникает из согласия, из договоренности сообщества о природе и границах собственности. Таким образом, община может законно решить использовать собственность, при которой индивиды владеют вещами для собственного пользования, или же они могут предпочесть владеть некоторыми или всеми товарами и землей в «позитивном сообществе», то есть в общинной собственности. В обоих случаях, настаивает Пуфендорф, все притязания посторонних на эти блага исключены. Здесь он косвенно отвергает аргумент колонизаторов, согласно которому туземцы, не установившие индивидуальную собственность, не смогли закрепить право владения. Вслед за этим аргументом Пуфендорф выступил с мощной защитой различий между народами, утверждая, что право собственности и суверенитет могут быть основаны на различных отношениях с землей. Бог, утверждал он, «дал людям неограниченное право» на «землю и ее продукты», «но способ, интенсивность и объем этой власти оставлены на усмотрение и распоряжение людей; хотят ли они, другими словами, ограничить ее в определенных пределах или вообще не ограничивать, и хотят ли они, чтобы каждый человек имел право на все, или только на определенную и фиксированную часть вещей, или чтобы ему была выделена определенная доля, которой он должен довольствоваться и не претендовать ни на что другое»[261]. Он добавил: «Однако Бог был далек от того, чтобы предписывать универсальный способ владения вещами, который все люди должны были соблюдать. И поэтому вещи не были созданы ни собственными, ни общими (в позитивной общности) по какому-либо прямому повелению Бога, но эти различия были созданы людьми позднее»[262].

Английская колонизация Америки

Как Пуфендорф пришел к такому кардинально иному пониманию последствий естественного права для колонизации? И как он пришел к пониманию Витории как апологета европейской экспансии? В период между написанием «Свободного моря» (Mare Liberum) Гроция (1609) и «О естественном праве» (De Jure Naturae) Пуфендорфа (1672) характер европейской колонизации и идеологическое обоснование колонизации претерпели значительные изменения. Нигде эти изменения не были столь очевидны, как в английской колонизации Америки. Английские колонизаторы впитали в себя идеи авторов Саламанкской школы, в частности, Витории, и в результате радикально изменили полемическое воздействие этих авторов. Планы Совета Вирджинии по созданию колонии в Америке, реализованные в 1607 году, были сильно подпорчены трудами Саламанкской школы. На первых заседаниях Совета Вирджинии его члены обсуждали, стоит ли им продвигать свою колонию. В заметках к одному из заседаний записаны дебаты о том, «можно ли придумать какую-то форму оправдания нашей плантации и передать ее… во многие руки». После долгих размышлений члены собрания решили не публиковать обоснование колонии по ряду причин. Прежде всего было отмечено, что, когда испанский король подверг испанское завоевание рассмотрению «казуистов и исповедников» (а именно – Саламанкской школы), они «отвратили его от этого сурового и несправедливого курса». Согласно протоколам Совета Вирджинии, саламанкские писатели «не давали ему [испанскому королю] ни титула, ни доминиона, ни собственности, а только магистратуру и империю [то есть imperium]». Безусловно, здесь Витория все еще читали в том значении, которое он сам имел в виду. Примечательно, что члены Совета заключили: «Поскольку, таким образом, мы будем вынуждены защищать наш титул, еще публично не оспоренный, не только сравнительно, чтобы быть такими же хорошими, как испанцы… но и абсолютно, чтобы быть хорошими против естественного народа: некоторые решили, что лучше воздержаться от этого неэкономного способа провокации и оставить себе возможность обороняться»[263]. Чтение Витории заставило Совет Вирджинии поверить, что они «будут в затруднении» оправдать свой титул в Америке «против естественного народа», то есть индейцев. Проще говоря, англичане, основавшие первую постоянную английскую колонию в Америке, считали, что существует большая вероятность того, что они не имеют там суверенных прав и что их колония несправедливо лишит коренных жителей собственности. К такому выводу их привело чтение наиболее важных ранних дискуссий того времени об идее естественных прав. Колониальные интересы не позволили подобным опасениям их остановить[264].

Однако очевидно, что в этот период, как и во времена Испанской империи, традиция осмысления политических прав понималась как противостояние колонизации. Это беспокойство англичан по поводу лишения собственности неоднократно выражалось на протяжении всего последующего расширения английских поселений в Северной Америке. Английские писатели часто признавали, что коренные американцы живут в законных политических обществах, и отрицали намерение лишить эти народы собственности[265]. Соответственно, английские колонизаторы подчеркивали принцип естественного права, согласно которому «христианин не может ничего взять у язычника против его воли: “Мы не будем брать ничего от дикарей ни силой, ни грабежом, ни ремеслом, ни насилием, ни товарами, ни землями, ни свободой, ни тем более жизнью”»[266].

Как же англичане смогли совместить колонизацию с признанием индейцев цивилизованными народами, обладающими естественными правами? Они не смогли. Они были вынуждены либо признать несправедливость своих действий, либо пересмотреть представление о туземцах как о нецивилизованных народах, обладающих лишь рудиментарными правами. Здесь становятся очевидными проблемы защиты Виторией завоеванных Испанией народов (как и причины, по которым Пуфендорф впоследствии отказался от многих из этих принципов). Защита Витории, основанная на использовании законов природы, была обоюдоострым мечом. Достаточно было изменить эмпирическое описание, чтобы лишить завоеванные народы их прав. «Кто сочтет, – утверждал Уильям Стрэчи, – незаконным деянием укрепление и защиту себя (как того требует природа) всеми возможными средствами, разместив гарнизоны и войска на этих пустынных, необжитых землях, среди мира, из которого они не используют и не знают, как обратить себе во благо, ни единого клочка из тысячи, а потому столь обширные пространства лежат перед ними впустую и бездействуют?»[267] Коренные американцы больше не были гражданскими. Закон природы занимал центральное место в этом переосмыслении; как утверждал поэт-метафизик и декан собора Святого Павла Джон Донн в своей проповеди, обращенной к Вирджинской компании, «по закону природы и народов, земля, никогда не заселенная никем или совершенно заброшенная и беспамятно покинутая прежними жителями, становится собственностью тех, кто будет ею владеть. То же самое происходит, если жители не заполняют землю в той мере, в какой она могла бы приносить урожай для использования людьми»[268].

Помимо использования естественного права для описания коренных американцев как нецивилизованных, англичане прошли через дверь «коммуникации», которую Витория оставил открытой. Они заявили о своих правах на общину и торговлю. Индейцы, по их мнению, не могли отрицать естественные права людей на свободное перемещение, а торговля являлась продолжением этого права. Соответственно, Уильям Стрэчи говорил: «Право народов… признает законным торговать с любыми народами… сами дикари не могут оспаривать или запрещать это, ибо существует общее братство и общность между человеком и человеком»[269]. В этой манипуляции доктринами Саламанки мы находим одну из причин, по которой Пуфендорф счел необходимым оспорить аргументы Витории относительно торговли и общности.

С их помощью англичане пришли к обоснованию колонизации, осуществляемой посредством торговли, которую они отличали от испанской империи, основанной на завоеваниях[270]. Там, где испанцы расширяли свои владения с помощью меча, англичане, по их мнению, делали это посредством освоения земель и прибегали к военным аргументам только для защиты. Это оправдание английской колонизации получило свою самую знаменитую формулировку в «Двух трактатах о государстве» (Two Treatises of Government) Джона Локка (1632–1704), в частности – в его эссе «О собственности» (Of Property), во втором трактате. Действительно, Локка часто считают автором обоснования колонизации путем возделывания земли (известного как «аргумент земледельца»), хотя основные части этого аргумента были готовы, как мы видели, более чем за 70 лет до написания им этих трактатов. В часто цитируемых отрывках Локк утверждал, что, хотя земля была дана Богом в общее пользование «всем людям, однако каждый человек обладает правом собственности на свою собственную личность». Из этого следовало, что «труд его тела и работа его рук, можно сказать, принадлежат ему». Все, с чем человек «смешивает свой труд» и таким образом «присоединяет» его к себе, «он тем самым делает его своей собственностью»[271]. Будучи поклонником Пуфендорфа, Локк не сомневался, что чем шире использование, или эксплуатация, природы, тем сильнее собственность. По этой причине притязания народа, владеющего общей собственностью, будут «уравновешены» теми, кто стремится к «собственности труда».

В самом деле, коренные американцы были виновны в том, что не извлекали выгоду из даров природы: «Акр земли, дающий здесь 20 бушелей пшеницы, и такой же акр в Америке, который при аналогичной обработке дал бы тот же урожай, несомненно, имеют одинаковую природную, внутреннюю ценность. Однако польза, которую человечество получает от первого за год, оценивается в пять фунтов, тогда как от второго – возможно, не стоит и пенни, если оценивать всю прибыль, полученную индейцем от этой земли, и продать ее здесь: по правде говоря, не составит и 1/1000»[272].

Нет никаких сомнений в глубине участия Локка в колонизации Каролины, которое выходило за рамки его должности секретаря лордов-собственников Каролины. Также нет сомнений в том, что защита английской колонизации была важной целью «Двух трактатов» Локка[273]. Действительно, большая часть ревизионизма в постколониальной политической мысли была сосредоточена на Локке по двум причинам: потому что он остается одной из самых важных фигур для либерализма и потому что его апология колонизации была недвусмысленной.

Эмер де Ваттель и Кристиан Вольф

Я выделил два распространенных ответа на противоречие между доктринами естественного права и колонизацией. Один из них заключался в описании колонизированных народов как нецивилизованных, и Локк сделал классическое заявление в этом жанре. Другой вариант – объявить лишение собственности несправедливым. Дискуссии о правах коренных народов оказывались в ловушке между этими полюсами. Они часто демонстрируют двусмысленность, которая выдает осознание того, что традиция мышления о правах использовалась для защиты коренных народов так же активно, как и для нападок на них. Эта напряженность очевидна даже в некоторых самых драматических нападках на права колонизированных народов. Книга Эмера де Ваттеля «Право народов» (Droit des Gens) (1758) широко рассматривается как изложение локковских принципов, и в дискуссиях XVIII и XIX веков о правах колонизированных народов она цитировалась чаще, чем «Два трактата» Локка. Ваттель (1714–1767) неоднократно доказывал, что индейцы были лишены собственности справедливо, поскольку они претендовали на большее количество земли, чем могли использовать: «Жители этих обширных территорий скорее кочевали, чем населяли их»[274]. Он поддерживал аргумент, что возделывание почвы устанавливает самые сильные права на собственность на землю. Хотя Ваттель и сформулировал аграрный аргумент, ему не хватало непоколебимой уверенности Локка в том, что лишение собственности народов, которые, как считалось, находились на более ранних стадиях исторического развития, оправдано естественным правом. Как Витория и Гроций, он презирал европейскую доктрину открытий, согласно которой мореплаватели претендовали на право собственности от имени своих государей в силу того, что «воздвигли некий памятник»[275]. Он был согласен с тем, что «завоевание цивилизованных империй Перу и Мексики было отъявленной узурпацией». И по этой причине он восхвалял «умеренность» пуритан Новой Англии, которые «выкупили у индейцев землю»[276]. А позже, во второй книге, он сделал двусмысленное замечание о том, что

племена, скитающиеся по стране, подобно народам-пастухам, и перемещающиеся по ней по мере необходимости, владеют ею сообща: она принадлежит им в отличие от всех других народов; и мы не можем, не совершая несправедливости, лишить их тех земель, которыми они пользуются… Дикари Северной Америки не имели права присваивать себе весь этот огромный континент; и поскольку они не могли заселить все эти регионы целиком, другие народы могли бы без несправедливости поселиться в некоторых их частях, при условии, что они оставят туземцам достаточно земли.

Осторожность Ваттеля усилилась, когда он заявил, что ни одна нация не имеет права сужать границы «арабов-скотоводов», если только «она не испытывает недостатка в земле» или «в случае крайней необходимости»[277]. Это был заметный отход от приглашения Локка использовать избыточный потенциал природы, который никак не зависел от давления, оказываемого на колонизатора.

Отход Ваттеля от Локка отчасти объясняется влиянием Кристиана Вольфа (1679–1754), самого выдающегося автора по международному праву в первой половине XVIII века.

Ваттель был добросовестным учеником Вольфа, который сформулировал самую четкую со времен Витории защиту суверенных прав неевропейских народов, особенно тех, которые считались не живущими в цивилизованном обществе. В самом деле, хотя Витория изо всех сил защищал подданных испанского завоевания, он делал это потому, что считал их цивилизованными. Вольф восполнил пробел, созданный Виторией, благодаря которому неевропейские народы можно было заново описать как нецивилизованные. Прежде всего он установил, что «неизвестные земли, населенные каким-либо народом, не могут быть заняты иностранными государствами»[278]. Он также признал, что «отдельные семьи, живущие на одной земле, следует отличать от народов и к ним нельзя применять то, что было доказано относительно прав и обязанностей народов»[279]. Затем он перешел к вопросу об «отдельных семьях, живущих вместе на определенной территории». Он неоднократно утверждал, что

если семьи не имеют оседлого места жительства, а скитаются по невозделанным диким землям, то в этом случае тем не менее считается, что они молчаливо согласились с тем, что земли на этой территории, на которых они меняют место жительства по своему усмотрению, являются общими, подлежащими использованию отдельными лицами, и не следует сомневаться, что они не намерены допустить, чтобы их лишали этого использования посторонние. Поэтому предполагается, что они занимали эту территорию в отношении земель, находящихся в их пользовании, и, следовательно, совместно приобрели право собственности на эти земли, так что пользование ими принадлежит всем без исключения. Поэтому эти земли являются объектом смешанного общинного владения[280].

Он признавал, что «вещи занимают ради их использования», но при этом утверждал, что «если, действительно, отдельные семьи привыкли кочевать по невозделанным диким местам на манер скифов [классический пример варварства раннего Нового времени], то намерение кочевать, обусловленное этим целевым использованием, дает достаточное свидетельство о занятии земель, находящихся в их пользовании, хотя они и не основали на них постоянного поселения»[281].

Вольф даже поставил под сомнение центральную роль «использования» (столь важную для Локка), приблизившись к пониманию Пуфендорфа, согласно которому право собственности основывается на согласии. Сказав, что вещи приобретаются для их использования, он смог заявить, в полном противоречии с Локком, что «право собственности не теряется от неиспользования»[282]. В своей потрясающей критике колониальной практики XVII и XVIII веков он утверждал, что земли «отдельных странствующих семей» «могут быть никем не заняты, кто бы ни пришел на территорию, населенную этими семьями, даже если в это время те, кто населяет территорию, не используют эти земли»[283]. Вольф пришел к неизбежному выводу, что imperium, или суверенитет, на который претендовали современные колонизаторы, недействителен в той мере, в какой он основывался на том, что мы привыкли называть аргументом земледельцев. В главе «Могут ли отдельные семьи быть подчинены гражданскому суверенитету» он просто заключил, что «никто не имеет права подчинять отдельные семьи гражданскому суверенитету». «По природе все люди свободны, – утверждал он, – и поэтому, поскольку право, данное человеку от рождения, не может быть отнято ни у кого, поскольку оно, несомненно, отнимается частично, если кто-либо подвергается гражданскому суверенитету против своей воли; в любой гипотезе никто не имеет права подчинить гражданской власти отдельные семьи, проживающие на определенной территории»[284].