Мифология Средневековья

Жабы, монахи и гром в декабре: век проклятий, пророчеств и суеверий

Средневековая повседневность держалась на вере и знаках. Мир казался одушевленным и откликался на действия человека: погода, звери, случайные встречи и сновидения воспринимались как намеки свыше. Люди были уверены, что природа говорит с ними на языке примет, а истолковать эти знаки можно было по-разному – как послание Божье, как козни дьявола или как проявление тайных магических связей между всеми явлениями мира.

В разных краях Европы бытовали свои приметы. Где-то рассказывали, что сорока на крыше стрекочет к скорым гостям. Гром в декабре – явление редкое – обещал мир и урожай. Встретить в пути священника или монаха считалось дурным знаком, а увидеть жабу – напротив, к удаче: ее связывали с плодородием. Если зимой слышали гром, это предвещало бурю, хороший урожай и даже кровопролитие в наступающем году.

Церковь относилась к подобным идеям настороженно и убеждала полагаться на веру, а не на мирские знаки. Еще в V веке блаженный Августин высмеивал доверие к предзнаменованиям, настаивая, что совпадения – не доказательство тайной связи событий, и предупреждал: увлечение приметами опасно, потому что через них человеку в душу приходит искушение. Монахи и священники охотно превращали народные истории в поучения. Так, в одной проповеди рассказывалось о женщине, которая, услышав, как петух прокукарекал пять раз, решила, будто ей осталось жить ровно пять лет. Заболев, она отказалась от исповеди и последнего причастия – все равно срок предрешен. Болезнь оказалась смертельной; без таинств, говорили проповедники, ее душа лишилась надежды на рай.

Склонность видеть за всем невидимую волю проявлялась и в «высоких» сюжетах – легендах о проклятиях. Самое знаменитое из них – история тамплиеров. Орден Храма Соломона, основанный в Иерусалиме в начале XII века Гуго де Пейном и его союзниками, охранял паломников в Святую землю и быстро обрел славу храбрейших воинов. Под покровительством папы орден получил исключительные права, его владения раскинулись по всей Европе, а богатство стало предметом пересудов: шептались о сокровищах храма Соломона и тайных кладовых.

Неизвестный автор. Жак де Моле, великий магистр ордена тамплиеров. Гравюра. XIX век. Национальная библиотека Франции, Париж

Сильным мира сего орден пришелся не по душе. Король Франции Филипп IV Красивый, задолжавший ордену огромные суммы, решил избавиться от кредитора. В 1307 году начались аресты, последовали обвинения в ереси и расправа. Орден распустили, имущество конфисковали. Последнего великого магистра, Жака де Моле, после долгих допросов сожгли 18 марта 1314 года. Перед смертью он призвал суд Божий на папу Климента V, самого короля и их род: предсказал, что через год и один день первых двух уже не будет. Так и вышло: Климент умер через месяц, Филипп в том же году, а через четырнадцать лет пресеклась прямая линия Капетингов. Люди были уверены, что проклятие де Моле исполнилось.

Джованни Боккаччо (приписывается). Миниатюра «Сожжение тамплиеров» из рукописи «О знаменитых женщинах». Ок.1480 г. Британская библиотека, Лондон

Бывали проклятия и куда более прозаичные – в монастырских скрипториях. Рукописная книга стоила огромных денег: пергамент, труд писца, краски – все обходилось очень дорого. Потеря фолианта была бедствием, поэтому на последних страницах – в колофонах – писцы оставляли предостережения для воров и неаккуратных читателей. В таких приписках обещались анафема, лихорадка, слепота и «мучения на раскаленной сковороде». Часто встречались конкретные угрозы: «Кто унесет эту книгу, да будет проклят» или «Пусть того, кто эту книгу испортит, поразит паралич». Нередко эти угрозы рифмовали на латыни, чтобы запомнились лучше: «Кто книгу сию возьмет чужую, в аду на сковороде зажарен будет».

Жильбер де ла Порре (?). Страница с текстом анафемы из рукописи XII–XIII веков. Публичная библиотека, Брюгге

Параллельно росли и большие мечты. В эпоху Крестовых походов по Европе разошлась история о загадочном Пресвитере Иоанне – христианском царе где-то «на Востоке», за Персией и Арменией. Одни называли его потомком волхвов, другие – епископом и королем, правящим страной чудес, наполненной неисчислимыми богатствами и дивными существами. В 1165 году появилось «Письмо пресвитера Иоанна» – загадочное послание, которое приписывали христианскому царю, правившему на Востоке. В письме упоминаются византийский император Мануил Комнин и германский король Фридрих Барбаросса, к которым оно было адресовано. Письмо описывало утопическое королевство, где царила идеальная гармония и изобилие, но само его происхождение и реальные адресаты остаются неизвестными. Это королевство, конечно, никто не нашел: позднее его помещали то в Индию, то в Эфиопию, но надежда на далекую идеальную державу еще долго грела сердца.

Диого Хомем. Карта «Восточная Африка с пресвитером Иоанном на престоле». Ок.1559 г. Британская библиотека, Лондон

Представления о смерти и потустороннем мире

Средневековые мыслители, конечно, не были знакомы со словами современного психиатра Ирвина Ялома: «Размышляй о смерти, если хочешь научиться жить», но по сути жили в той же логике. Размышления о смерти были неотъемлемой частью повседневности верующего человека. Согласно христианскому учению, после смерти душу ожидал один из трех путей: рай – для спасенных, ад – для неисправимых грешников и чистилище – для тех, кто не успел освободиться от не слишком тяжких прегрешений при жизни.

Человек не мог заранее знать, каким окажется его посмертная участь, ведь никто не ведал, как Бог оценит прожитую жизнь – чего окажется больше на весах: добра или зла. Эта неуверенность рождала тревогу не только за собственную душу, но и за души близких. Страх перед неизвестным послесмертием находил выражение в поэзии, живописи, церковной проповеди. Валенсийский поэт Аузиас Марк (1397–1459), писавший на каталанском языке, говорил, что он страдал бы меньше из-за смерти возлюбленной, если бы знал наверняка, что она обрела покой в райском саду среди благословенных.

Бернт Нотке (реконструкция). «Пляска смерти». Фрагмент. 1463–1499 гг. Ныне утраченная фреска из церкви Святого Николая в Таллине. Сохранившиеся фрагменты представлены в Художественном музее Эстонии, Таллин

Смерть в искусстве того времени нередко изображалась в виде скелета с ухмылкой, затевающего свою безумную пляску, в которую он вовлекал всех подряд – живых и мертвых, богатых и бедных, мужчин и женщин, младенцев и стариков. Мотив этой пляски, известный как Danse Macabre, был символом неотвратимости и полной беспристрастности смерти. Она приходила ко всем без исключения и не спрашивала ни имени, ни сана. В храмах и монастырях сцены «Пляски смерти» украшали стены и своды – не как пугающее зрелище, а как напоминание: смерть рядом, и забывать о ней – значит забывать о жизни.

Популярность этого сюжета исследователи связывают с глубокой психологической травмой, оставленной в сознании европейцев эпидемией чумы и Столетней войной. Миллионы погибших, ужасающие страдания, ощущение хрупкости человеческой жизни – все это сделало тему смерти неотъемлемой частью культурного ландшафта эпохи.

Помни о том, что ты смертен

Глубокий интерес к смерти проявлялся не только в религиозном искусстве, но и в эстетике memento mori – особом символическом языке, призванном напоминать человеку о скоротечности жизни и неизбежности конца. Изображения черепов, разлагающихся тел, червей, змей, жаб, демонов и скелетов украшали не только фрески, витражи и алтари, но и предметы повседневного быта. Это была попытка научиться жить, не забывая о конечности бытия.

Представления о призраках находились под сильным влиянием христианской доктрины. В средневековой теологии часто считалось, что многие видения умерших могут быть делом демонов-обманщиков, стремящихся поколебать веру живых. Особенно настороженно относились к тем, кто утверждал, что усопший родственник явился не ради поминовения, а чтобы отвлечь живых от молитвы и искупления.

Рогир ван дер Вейден. Триптих семьи Брак (в закрытом виде, с изображением черепа – memento mori). Ок.1452 г. Лувр, Париж

Со временем отношение к призракам изменилось. Уже с XI–XII веков в западноевропейской литературе и фольклоре все чаще появляются истории о так называемых ревенантах – душах, возвращающихся из чистилища. Они искали контакта с живыми не ради зла, а чтобы получить помощь – молитву, милостыню, поминание – и обрести наконец покой.

Вильям-Адольф Бугеро. День памяти усопших.1859 г. Частная коллекция

Причиной появления таких душ могли стать незавершенные дела, несправедливое или поспешное погребение, отсутствие последнего причастия. Часто упоминались души людей, лишивших себя жизни, женщин, умерших при родах, и тех, кто погиб внезапно без времени на покаяние. Порой считалось, что мертвые возвращаются потому, что живые не отпускают их – удерживают памятью, страданием, невыраженной любовью. В таких случаях Церковь предписывала особые обряды, которые помогали не только умершим, но и живым, облегчая скорбь, исцеляя внутренние раны.

О призраках писали не только сказочники и фольклористы, но и вполне уважаемые хронисты. Среди них – английский теолог и летописец Вильям Ньюбургский (ок. 1136 – ок. 1201) и англо-нормандский монах Ордерик Виталий (1075 – после 1141). Последний в своем труде «Церковная история» рассказал о любопытном случае, приключившемся в ночь на 1 января 1091 года с нормандским приходским священником по имени Валькелин. Ордерик утверждал, что узнал эту историю от очевидцев.

Дикая охота – это одна из самых мрачных и загадочных тем в европейском фольклоре. В различных культурах ее представляли как мистическое шествие духов, демонов или даже богов, которые ночью мчались по небесам и земле, неся с собой разрушение и смерть. В скандинавской мифологии этот процесс возглавлял сам бог Один, а в германских странах его часто ассоциировали с духами умерших воинов или потерянных душ. Вечером или ночью, когда небо темнело, а земля погружалась в туман, можно было услышать рев этой охоты, и те, кто становился ее свидетелем, порой не возвращались живыми. Она символизировала смерть как неизбежную и неотвратимую силу.

В ту ночь Валькелин направлялся на окраину города – навестить больного прихожанина. На обратном пути он услышал за спиной шум копыт и топот множества ног. Опасаясь разбойников, которых в тех краях хватало, священник свернул с дороги и укрылся за деревьями. Но вскоре из темноты вышел высокий рыцарь с булавой и велел ему не двигаться, а смотреть внимательно.

Валькелин увидел в лунном свете целую процессию. Перед ним двигалась огромная толпа людей: одни шли пешком, другие ехали верхом на лошадях и мулах. Пешие несли на плечах утварь и животных – словно трофеи грабителей, – и горестно стонали, жалуясь друг другу на муки, которые терпят за земные грехи. Среди них Валькелин с ужасом узнал нескольких своих недавно умерших соседей. Один из них нес на плечах демона, погонявшего его раскаленными шпорами.

За всадниками двигались их вечные спутницы – женщины, чья участь была столь же ужасна. Их дамские седла, когда-то бывшие предметом гордости, теперь причиняли нестерпимую муку, воплощая бремя земных пороков – тщеславия, гордыни и страстей. В их взглядах – не просто страдание, а леденящая душу пустота, печать проклятия. Они рыдали и взывали о пощаде: за прежние соблазны и плотские грехи теперь вынуждены были терпеть вечный огонь и смрад. Среди них священник узнал знатных дам, недавно ушедших из жизни. За ними шли кони и мулы с пустыми седлами – как будто предназначенными для тех, кто еще жив. Когда процессия подошла к тому месту, где стоял Валькелин, рыцарь, стоявший рядом с ним, без слов прощания присоединился к ней и исчез среди теней.

Священник остался один. Потрясенный, он все же решился получить доказательство увиденного и ухватил за повод призрачную лошадь. Но в тот же миг его окружили вооруженные всадники. Они пытались утащить его с собой, втянуть в это мрачное шествие. Валькелин сопротивлялся изо всех сил, и вдруг из толпы выступил рыцарь. Он остановил всадников и велел им оставить священника. Подъехав ближе, незнакомец представился Вильгельмом, сыном Барнона, и попросил Валькелина передать его живым родным, что он страдает из-за несправедливости, которая осталась не исправленной при его жизни.

Священник в ужасе отпрянул, но дух схватил его за горло, чтобы заставить слушать. От прикосновения пальцев, горячих как раскаленное железо, кожа Валькелина покрылась ожогами. В ту же секунду другой рыцарь остановил Вильгельма. Он сказал, что он – Роберт, покойный брат Вильгельма, и что пришел защитить священника. Чтобы подтвердить правдивость своих слов, Роберт поведал священнику подробности из жизни семьи, известные только близким. Роберт объяснил, что Валькелина могли увлечь в процессию за попытку вмешаться, но утренняя месса, совершенная им в тот день, была угодна Богу, и поэтому его пощадили.

Перед тем как вновь занять место в шествии мертвых дух Роберта посоветовал священнику не откладывать покаяние и неустанно молиться, чтобы избавиться от будущего вечного в толпе призраков. После этих слов вся процессия вдруг растаяла, как дым. Лес погрузился в тишину. Валькелин вернулся домой едва живой от пережитого и пролежал неделю, не в силах ни говорить, ни двигаться. Когда же окреп, то обнаружил на шее ожог, оставшийся от прикосновения Вильгельма.

Ордерик Виталий называл это Дикой охотой – шествием мертвых, которое появляется по ночам, чтобы напоминать живым о Божьем суде.

Схожие рассказы встречаются и у других хронистов. Так, Вильям Ньюбургский в своей «Истории англичан» писал о душах умерших, которые не могли найти покоя и возвращались в мир живых, тревожа людей. А в XIV–XV веках монах Байлендского аббатства записал целый сборник местных историй о призраках. В одной из них фигурировал человек по имени Роберт из Килберна: после смерти он бродил по округе, пугая собак и не давая людям спать. Наконец, несколько молодых жителей поймали его и привели в церковь. Священник велел духу исповедаться, отпустил ему грехи, и с той ночи призрак больше не появлялся.

Глава 2

Героические поэмы: месть Сида, жертва Беовульфа, подвиг Роланда

Героические эпосы не ограничиваются лишь Средневековьем, хотя именно в этот период они приобрели широкое распространение в литературе, их истоки куда древнее – они восходят к цивилизациям Двуречья. Еще во II тысячелетии до нашей эры появляется «Эпос о Гильгамеше» – один из первых известных человечеству литературных памятников, дошедший до нас в клинописных табличках. Как и более поздние сказания о рыцарях и королях, он рассказывает о необыкновенных людях, которые вступают в поединок со злом не ради славы или выгоды, а ради справедливости, долга перед родиной и честного имени. Их доблесть – это не бравада, а осознанное принятие жертвы, к которой призывает внутренний закон и предназначение судьбы.

В эпоху Средневековья эпические истории жили в памяти исполнителей и передавались устно – в торжественной декламации, с музыкальным сопровождением арф, лютен или ротт. Менестрели, трубадуры, труверы, скальды и сказители сохраняли традицию, наполняя известные сюжеты новыми смыслами и образами. Устный характер такой поэзии делал ее гибкой и живой, но по той же причине огромное количество сюжетов растворилось во времени. Ученые медиевисты полагают, что ранние записи эпосов были скорее памятками для певцов, чем завершенными авторскими версиями, предназначенными для чтения.

Ньюэлл Конверс Уайет. «Я – сэр Ланселот дю Лейк, сын короля Бана из Бенвика и рыцарь Круглого стола». Иллюстрация для книги «Король Артур для мальчиков». Издание 1922 г.

Эпические сказания служили не только развлечением. Они позволяли хранить коллективную память о прошлом, даже если события переосмысливались и обрастали легендами. Через эти повествования люди впитывали представления о верности и отваге, благородстве, стойкости, готовности поставить долг выше жизни. В них живет образ героя, который идет на подвиг, потому что иначе не может. Их слушали и юные оруженосцы, мечтавшие о собственных подвигах, и опытные воины, и простые люди – именно так формировались общий нравственный кодекс, чувство единства и понимание того, что честь и вера стоят дороже земных благ.

О том, как Беовульф избавил данов от чудовищного Гренделя

Древнеанглийская поэма о подвигах героя по имени Беовульф – одно из важнейших и самых загадочных произведений героического эпоса раннего Средневековья. Несмотря на отсутствие точной даты ее создания, большинство исследователей сходятся во мнении, что она была сложена на рубеже VII–VIII веков. Это делает ее самым ранним сохранившимся эпосом, созданным в рамках европейской народной традиции. В центре повествования – судьба воина из племени гетов, Беовульфа (его имя интерпретируется как «пчелиный волк» – древнеанглийский поэтический кеннинг для медведя), который сначала освобождает Данию от чудовищ, а затем, уже в преклонном возрасте, вступает в бой с драконом, поставив жизнь своего народа выше собственной.

Логан Маршалл. Беовульф лицом к лицу с огнедышащим драконом. Иллюстрация для книги «Беовульф». Издание 1914 г.

От всего наследия англосаксонской поэзии до наших дней дошла лишь одна рукопись этой поэмы – знаменитый Codex Vitellius A. XV, известный также как Кодекс Ноэля по имени одного из его владельцев. Она была переписана в конце X или начале XI века и сегодня хранится в Британской библиотеке в Лондоне. Этот манускрипт уцелел лишь чудом: в 1731 году он чуть не погиб в пожаре. И хотя сам Беовульф, скорее всего, – легендарная фигура, в тексте поэмы упоминаются реальные исторические персонажи, географические точки и племена, что создает необычный синтез мифа, устной традиции и реального прошлого.

Сюжет разворачивается в начале VI века, в Скандинавии. Король данов Хродгар строит Хеорот – великолепный пиршественный чертог, где хочет праздновать победы со своей дружиной. Но веселье оказывается недолгим. Звуки песен, лиры и тостов будят в болотах древнее зло – чудовище по имени Грендель. Это ночное создание, лишенное жалости и страха, начинает приходить в Хеорот по ночам и уносить с собой одного воина за другим. Этот ужас продолжается двенадцать лет: никто не может противостоять Гренделю, и сам Хродгар был бессилен.

Первый лист поэмы «Беовульф» из рукописи «Codex Vitellius A.XV». Кон. X – нач. XI века. Британская библиотека, Лондон

О страшной участи данов узнает Беовульф – племянник короля Хигелака, правителя гетов, народа, населявшего территорию современной южной Швеции. Беовульф, еще молодой, но уже прославившийся своими подвигами, собирает отряд из четырнадцати соратников и отплывает через море в земли Хродгара, желая спасти королевство. Добравшись до датского берега, он предстает перед Хродгаром, обещает избавить Хеорот от чудовища и просит разрешения провести ночь в чертоге вместе со своими людьми.

Ночью Грендель вновь приходит. Он убивает одного из спутников Беовульфа, но в этот раз встречает достойного врага. Начинается жестокая схватка. Беовульф сражается без оружия, полагаясь только на силу и ловкость. Ему удается оторвать Гренделю руку. Чудовище, истекая кровью, уходит в свое логово и вскоре умирает. Хродгар и его люди ликуют: герой получает богатые дары, почет и славу. Его подвиг прославляют в песнях, и, казалось бы, зло побеждено.

Но на следующее утро появляется новая угроза. Мать Гренделя, еще более опасная и мстительная, нападает на Хеорот, убивает одного из близких советников Хродгара и исчезает. Ее логово скрыто глубоко под водами мрачного лесного озера. Беовульф вновь предлагает помощь. Он погружается на дно озера, попадает в пещеру чудовища и вступает в бой. Но оружие оказывается бессильным. Лишь древний меч, найденный в логове ведьмы, позволяет ему одолеть врага. Он обезглавливает ее, а также отрубает голову мертвого Гренделя, чтобы доказать свою полную победу.