Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики

© Авторы, 2026

© Александрова Н. В., Комиссаров Д. А., составление, 2026

Вместо предисловия

Самое желанное место, о котором мечталось весь год, было затеряно в Дели. Эта ежегодная мечта не предполагала никаких примет величия, не требовала простора для взгляда или какой-то украшенности. Туда просто вела лестница внутри гулкого и пустоватого подъезда с глухой дверью, резким хлопком отворявшейся с переулка. Чтобы пробраться к этому переулку, надо увернуться от сотни мотоциклов, перешагнуть через все коробки с товарами и строительные пожитки, неизменно громоздившиеся на торговой делийской улице. Над лестницей – уходящее вглубь темноватое пространство, разделенное железными стеллажами на проходы – тесные, протиснуться можно только в одиночку. Книги на полках слежались и срослись так плотно, словно прошли несчитаные времена с тех пор, как они тут прижились. Здесь только индология, которая с трудом пытается соблюсти распределение на подобающие отсеки, обозначенные полустертыми надписями – пураны, кавья, археология, растянутые поверху журнальные залежи.

Здесь можно пропасть на полдня. Мистер Джайн всегда виднеется за громадным, дедовским письменным столом, заваленным стопками бумаг и книг, он всегда так тихо приветлив, всегда в очках, в седине и темном берете. Он знает, что мы все равно придем в феврале. Он подзовет кого-либо из своих, без конца проплывающих мимо стола – с пачками книг, туда и сюда, как часы, – и повелит поднести нам по чашечке – масала-чай? Бесспорно, у них неплохой масала-чай. Они исподволь поглядывают, оценивая стопки отобранных нами книг, и под конец, когда мы уже отмываем руки от пыли, принесут большие плотные пакеты с надписью «Мунширам Манохарлал», чтобы проводить до двери этих ежегодных чудаков, увешанных книжным грузом и оставивших такие приятные пачки с рупиями.

Для Максима Альбертовича Русанова книжная охота – настоящее пиршество, куда бы его ни привело чутье охотника. Лучше всего разведаны Индия и Италия. Тут – многотомное издание «Махабхараты» или тоненькое издание пьесы Калидасы с редкостным комментарием, там – сицилийская поэзия или – ох, нашелся – «Театр» Маринетти. Весь Дели охвачен книгоискательским взором: «Мунширам» и «Мотилал Банарсидасс» – это само собой, но сколько еще надо обойти разных издательств – и на Ансари-роуд, и в закрученном спиралями Шахпур-Джате, и в тибетских закоулках Маджну Ка Тиллы, и еще в каких-то затерянных на окраинах издательских прибежищах, которые надо искать и искать, кружа по кварталам, – ведь номера домов идут не по порядку, а уж как вышло. Книги прибывали и прибывали в комнате простецкой гостиницы в Пахаргандже, где еще до рассвета воздух за окном наполняется звуками протяжного пения из храма, возгласами точильщика «ножей-ножниц» и криками коршуна в высоте. Книги ставились в ряд вдоль кровати и все равно не помещались. Хорошо, что Эйр Индия разрешает перевозить по 48 кг в багаже, и можно еще самые замечательные книжки оставить при себе для самой-самой бережной переправки домой.

Книжная гонка – это перед возвращением, она никак не заслоняла желания добраться до затерянных где-то городов и чем-то примечательных храмов. Храмы надо долго и тщательно осматривать, со всех сторон, и наутро возвращаться к тому же рельефу над воротами, чтобы рассмотреть еще раз. Обдумывать следующий день, втискиваться в набитые донельзя старенькие автобусы, часами дожидаться вечно опаздывающих поездов, забалтывать мелкого мошенника на вокзале, который хочет сбыть липовые билеты, – и тут уж кто кого.

Восприятие увиденного и понимание воспринимаемого исходило из глубины, наполненной опытом прочитанного, и эта глубина казалась бездонной. Чтобы обойти тот самый храм, стены которого заполнены застывшими в камне сюжетами и разными существами, выглядывающими из-за каменных выступов, нужно заново перелистать целую жизнь, прожитую в литературе. Храм Муктешварам в Ориссе – описаний мало, надо отснять все, каждый квадратик – смотри не пропусти. Можно сделать целую цепочку картинок для студентов – и будет тебе прямо-таки весь индуизм, понимаешь?

Особое пристрастие – Гималаи. В верховьях Беаса накрыло снегопадом – ох, не выехать отсюда, дороги перекрыло, и девадары, похожие на высоченные ели, опустили свои необъятные ветви под грузом тяжелого снега. Храмы здесь прирастают к серому камню и к холодному зимнему небу, их стены слоисты, как скалы, а внутри, в полутьме, немотствуют грубоватые божества с неподвижными глазами. Хочется в долину Спити, где уже ни зеленого, ни древесного ничего нет, а только голые осыпи и отвесные, будто высеченные навечно, стены тибетских монастырей… Как вот объяснить, что нельзя ему выше двухтысячников?

Никакие тяготы, одолевающие путешественника, не должны препятствовать занятиям – каждый день надо откусывать хотя бы и малую частицу, постигая очередной язык. В последнее время это был тибетский – надо перевести перед сном хотя бы полстранички, чтобы чувствовать прошедший день во всей его полноте. Пусть это будет захудалая гостиница в непальской глуши или же родной стол у себя в комнате – после лекций и прочей беготни надо тихо засесть под лампой и переводить.

Тибетский должен был лечь поверх санскрита и пали, чтобы сверять тексты в разных версиях. Проштудировав пару учебников классического тибетского, поехали в Дхарамсалу, чтобы хоть как-то приобщиться к разговорному и научиться все это произносить. В Дхарамсале основная жизнь происходит на вершине горы, в Маклеод Гандже, там хорошо поселяться среди тибетских харчевен и лавок со всяческой провизией (есть и книжные, что, конечно, самое приятное). Если живешь наверху, то на занятия приходится спускаться до середины горы, где находится тибетская библиотека и при ней устроены курсы для изучения языка с любого уровня. Домик для занятий, как это бывает в горах, пристроен к склону и нависает над высотой, так что все время хочется смотреть в окно, а надо – на доску или на учительницу Ньиму. Максим краснеет, как первоклассник, если его спрашивают, и читает по тетрадке. Начинается сезон дождей, и в классную комнату заходят мокрые собаки, Ньима зачем-то их прогоняет. После уроков можно прихватить что-то из библиотеки и тогда уже подниматься на Маклеод, который – смотришь – висит высоко в небе. Самая короткая тропа ведет через мокрый лес – по камням, ступенями, и спугнутые птицы стряхивают капли сверху на волосы.

Если повезет, то среди густой листвы закачаются ветви, и мы будем смотреть вслед серым спинам лангуров – забравшись повыше на дерево, они тоже будут разглядывать людей, наклонив свои кожаные обезьяньи личики. Дожди становятся все чаще, и видно, как туча подступает снизу, а потом стремительно наползает наверх – уличные товары скорее накрывают, сейчас хлынет. Кофейного цвета потоки побегут по кручам, сплетаясь и расплетаясь. Соседняя вершина по ночам вспыхивает мерцающими зарницами, и в окне отсвечивают мокрые крыши Маклеода.

В продолжение этой борьбы с тибетским, уже в московской жизни, было положено правило каждый вечер читать тибетскую версию «Лалитавистары», сверяя с санскритским текстом. «Лалитавистара» к тому времени уже несколько лет была в работе, и, наконец, к 2017 г. сложился первый том – семь глав переводов: санскритская версия и две китайских, и каждая глава предварена подробным исследовательским введением[1]. Эта работа тоже имела свое отражение в путешествии. Ведь житие Будды построено на постоянных переходах между местами его ключевых событий, и в течение многих веков паломники вторили этим передвижениям. Поэтому придумали сделать примерно то же самое – посетить места, традиционно связываемые с теми самыми событиями. Такие странствия были не столь необычны до тех пор, пока речь шла о поездке в Сарнатх как место первой проповеди, или в Гайю, куда стекаются во множестве буддисты со всего мира. Но мало кто из европейцев добирается до Джетаваны или Кушинагары, затерянных на севере Индии в довольно глухих местах, куда не дотягивают даже вездесущие старенькие автобусы и надо пересаживаться в местное «темпо» – моторикшу с лавочками для сельских пассажиров. Такой обзор был одновременно «археологичным» – места-то все отождествлены и исследованы археологами, среди которых возвышается фигура Александра Каннингема, – и «литературным» – в дороге читали записки паломника Сюань-цзана, а в уме держали «Лалитавистару». Путешествовали все трое – Максим Альбертович, его аспирант Дмитрий Комиссаров и я, как раз в то время (в 2010 г.) намеревавшиеся всерьез приняться за первый том переводов.

Замысел «Лалитавистары» возник намного раньше, когда М. Русанов дал эту тему Д. Комиссарову для дипломной работы и потом уже для диссертации. Видеть, как они занимаются, вызывало просто зависть к этому ученику – они просиживали часами, прорабатывая каждое слово. Когда стали работать над книгой, мы сидели уже втроем, и так досидели почти до конца второго тома – оставалась последняя глава и исследовательские «введения».

Если бы шла только эта работа, сама по себе многоплановая, да еще на фоне бесконечного преподавания (санскрит, пракриты, индийская литература, история буддизма), этого уже было бы достаточно для напряженной жизни. Но в недельный распорядок вплетались еще две темы, со своими глубинами и расширениями. Во вторник – персидский семинар, в четверг – тамильский семинар. Тамильские четверги собирали за одним столом целую группу учеников Александра Михайловича Дубянского – приходили вечером, когда студенты-индологи уже ушли, расставляли свои тарелки с пирожками и допоздна сидели над переводами из тамильской поэзии. Зимой 2018 г. семинар упросил Александра Михайловича совершить поездку по старинным городам Тамилнада, и уж с кем, как не с ним, многоопытным тамилистом, было разглядывать Тамилнад – он находил только одному ему известные сельские храмы, выискивал своих знакомых тамилов, и жизнь высвечивалась изнутри. В одном из музеев Максим Русанов позвал всех к бронзовой фигурке с молитвенно поднятыми руками – Маниккавасагар! Тамильская поэзия смотрела бронзовыми глазами на своих переводчиков. К несчастью, теперь тамильский семинар собирается уже без Александра Михайловича и Максима Альбертовича.

Тамильская тема была для расширения знаний, для проникновения в те контексты, которые развивались параллельно санскритской литературе, главным образом в поэзию. Но персидские штудии приобрели другие смыслы и цели. Конечно, персидская поэзия принадлежала отчасти индийской культуре, если говорить о придворных поэтах могольского времени. Но на семинаре царила персидская классика. Началось с того, что Максим стал заниматься у Натальи Юрьевны Чалисовой – учился читать персидские стихи, читали Низами. Занятия переросли в сотрудничество, и в 2008 г. вышел их совместный перевод поэмы Низами «Лайли и Маджнун»[2]. Тогда же сложился новый семинар – каждый вторник, всегда втроем – иранисты Наталья Ильинична Пригарина, Наталья Юрьевна Чалисова и с ними Максим Альбертович – собирались по-домашнему и переводили газели Хафиза. В 2012 г. появился первый том газелей[3], и семинар, который казался вечным, продолжал свои хафизовские штудии; был завершен второй том, но последние строки предисловия были написаны накануне того дня, когда Максим Русанов покинул мир. В персидской эпопее Максима были еще и переводы из Руми[4], и поездки в Иран – конечно, с книжными разысканиями, – и удивительной, нежной красоты издания персидской поэзии заняли не одну книжную полку.

Настолько широкий диапазон научных интересов не снижал уровня профессионализма в каждой из этих сфер постоянной занятости, поскольку любые занятия были основаны на особой требовательности к собственному профессионализму, выработанному в изначальной для М. Русанова сфере изучения санскрита и санскритской литературы. Он поздно поступил в МГУ, в Институт стран Азии и Африки, уже после армейской службы в Забайкалье и работы электромонтажником, но тем более сознательно он стремился к постижению индийской поэзии – чтобы обязательно поэзия и «чтобы обязательно было трудно». Максим учился в группе хинди, но постоянно занимался санскритом у Юлии Марковны Алихановой, и санскритология стала для него первой и главной сферой научной деятельности. Первая его книга была посвящена поэзии махакавьи[5], поэзии уж воистину трудной для перевода, и та степень понимания текста, без которой к этому жанру не подобраться, выдавала в нем хорошего ученика Юлии Марковны, тонкого знатока кавьи. После санскрита, конечно, хотелось изучать пракриты – среднеиндийские языки, и новой книгой стал перевод «Саттасаи» Халы Сатаваханы – сборника стихов на махараштри, близких к народной поэзии[6]. Увлечение «Лалитавистарой» и в целом буддийской литературой пришло позже, но стало постоянным содержанием жизни – работа над переводами и исследования, вылившиеся в целую серию статей. У Максима возникла идея создания на кафедре направления, которое бы называлось «буддийская филология», – сюда должно было быть включено и продолжение работы над «Лалитавистарой» (а в ней 28 глав, это надолго, решили сделать четыре тома), и подключение других текстов для перевода, и приобщение студентов к исследованию буддийских текстов, выполняемому в том же духе, на основе тщательной филологической проработки.

Конечно, такая многогранная, многослойная, многотрудная занятость предполагала постоянную включенность в занятия и в значительной мере – отрешенность от прочих сфер жизни, вроде бытового благоустройства. Даже вечера отдавались переводам. Для вечеров предназначалось и последнее переводческое увлечение – но уже «для себя», просто для понимания – итальянская поэзия. Прочитали томик Сабы, потом небольшие книжки со стихами Д’Анунцио, Пасколи, Унгаретти. Однако то, над чем Максим просиживал всегда в одиночку, – это итальянская поэзия XII–XIII вв.: прочитывание Данте – от корки до корки, с выписыванием всех непонятных слов, переводы стихов Гвидо Кавальканти. Италия была магнитом, который тянул к себе и весной, и летом, и осенью, и волшебство любого города, который обязательно нужно посетить, было замешано на поэзии. Нужно в Феррару, потому что – Ариосто, нужно в Равенну, потому что – гробница Данте, Флоренция исхожена, Рим – понятно, исхожен во всех закоулках. В Риме ведь, ко всему прочему, тоже много книжных мест – нельзя же пройти мимо книжного «Фельтринелли» на Витторио Эммануэле Орландо или другого «Фельтринелли», на Торре Арджентина, и есть еще большой книжный на виа Национале и множество небольших во всем городе. Можно отыскать либрерию на виа деи Седиари недалеко от Пантеона, где полно всего букинистического на восточные темы, а по воскресеньям открывается соблазнительная возможность отправиться на рынок Порта Портезе, где букинисты раскладывают свой товар на столах и на асфальте, среди моря винтажной утвари.

Литература как образ жизни привела – как будто с неизбежностью – к литературному творчеству, которое требовало такого же погружения. Вслед за небольшой «повестью-сказкой» написан уже «роман-сказка» с трудно разгадываемым названием «Кыхма»[7]. Сказочность в построении и феерическом развертывании картины, полной «скачков» во времени, наложена на сумрачный и абсурдный мир, выстроенный на основе воспоминаний о жизни в военном совхозе в Забайкалье.

«Роман-сказка» стал последней работой Максима Русанова, длительно выношенной, тщательно проработанной и очень любимой. Уходя к своему столу, чтобы сесть и писать, он называл его просто «сказкой» и часто вспоминал, что с детства больше всего на свете любил сказки. И он не переставал искать и находить сказку всегда и во всем – в бесконечном чтении, в переводах и размышлениях над восточной литературой, в путешествиях и творчестве.

Половина биологической и почти вся моя сознательная жизнь (если я вообще в нее вступила) прошла рядом с Максимом Альбертовичем Русановым. Так повелось, что с первого курса между собой мы стали называть его просто Максим. Это никак не умаляло почтительного отношения к преподавателю, а лишь подчеркивало его значимость в нашей жизни – он такой один: и санскрит преподает, и пракриты, и эпос читает, и джайнский канон, и буддийские джатаки, и драму, и любовную лирику – наш Максим.

На индологию я попала случайно, но после года обучения перевестись, как планировала, не захотела. У меня появилось увлекательнейшее занятие – бесконечно делить и складывать санскритские слова, перебирая множество значений, в поисках смысла. Моня (санскритский словарь Моньер-Уильямса) сопровождал нас везде – мы переводили в метро, автобусах, на других парах, тусовках. Читать санскритские тексты было весело и азартно: когда мозаика раскиданных по строфам слов наконец собиралась в единое целое – это был чистый восторг, та самая неподдельная радость познания, которую мы делили и умножали вместе. Конечно, этот азарт передавался нам от Максима. Порой на занятии он так увлекался, что сам переводил всю строфу, не замечая, что студент не знает почти ни слова, в конце восклицая: «Да, правильно!»

Когда мы перешли к любовной лирике, последние сомнения по поводу выбранной специальности окончательно рассеялись. Ведь что может быть важнее, чем выяснять, с какой стороны от пупка находится ромавали (линия волосков) на теле красавицы? Помню, Максим Альбертович в запале бросился к доске, чтобы схематично изобразить ту самую красавицу и наглядно все прояснить (а вопрос действительно незаурядный, и в разные века эта самая линия волосков блуждала в разные стороны). Добрая половина красавиц общежития, где я жила, была привлечена к измерению глубины пупка, обнаружению трех складок на животе и протаскиванию ниточки между грудями – обязательные атрибуты классической индийской красавицы. Всегда с нежностью вспоминаю перлы из серии: «На третьем курсе уже пора бы знать, что такое “перевернутое наслаждение”» (кто еще не знает, читайте «Саттасаи»). Не то чтобы мы бесконечно читали любовную лирику, но по вполне понятным причинам многие моменты запомнились хорошо. С Максимом Альбертовичем мы продирались сквозь джайнский канон, составленный на довольно плохо изученном ардхамагадхи, постигали буддийскую мудрость, читая джатаки, разбирались в тонкостях средневековых диалектов и блуждали по изощренным лабиринтам санскритской драмы, ощутить красоту которой можно лишь преодолев существенное сопротивление лексико-грамматического анализа.

Максим Альбертович задавал ритм временным циклам – большим и малым. Точек отсчета было много, они были постоянны и создавали привычный ход вещей, который уже давно кажется мне естественным и своим собственным. Зимой всегда Индия, по приезде в Дели – пешая прогулка от Пахарганджа до Джама-Масджид, посещение тибетского квартала, Лоди-гарденс, на обратном пути – книжные магазины и битком набитые книгами чемоданы – часто не только свои, так как остановиться в погоне за сокровищами просто невозможно. Не раз мы улетали из Дели в одно время, и перед вылетом Максим всегда приглашал меня посмотреть на свой драгоценный улов – вся комната была завалена книгами, а он с особой нежностью выбирал ценные экземпляры, со смаком и блеском в глазах рассказывая, где и как нашел их.

Благодаря Максиму мы погрузились не только в Индию книжную, но и самую настоящую – прямиком с делийского Пахарганджа, вечно чадящего кострами, вокруг которых греются зимой, и оглашаемого то призывом к намазу, то песнопениями из индуистского храма, то гудками рикш, то окриками торговцев и разносчиков чая. Когда мы первый раз собрались в Индию, Алексей Алексеевич Вигасин, преподававший тогда у нас историю, закрыв глаза на несколько секунд, многозначительно сказал: «Завидую». И, как мы поняли позже, было чему.

Ночевка в аэропорту, поездка на первом утреннем автобусе сквозь неизменную дымку стремительно просыпающегося Дели, поиски нужного переулка среди бесконечного множества похожих, в каждом из которых в нос сразу бьет неповторимая смесь, состоящая из запахов масала-чая, свежих лепешек, мочи, помоев и благовоний, – это было начало настоящего приключения. Наконец мы нашли братьев, в гестхаусе которых Максим останавливался каждый год на протяжении больше десяти лет, наши имена прямо на улице записали в гроссбух, и мы заселились в крошечные номера, где белье хранило дух если не времен Акбара, то точно Шах-Джахана. Горячей воды, естественно, не было. Но местного мальчишку, который приехал из деревни помогать дяде за скромный оклад, можно было попросить нагреть целое ведро. Так как хинди был у нас вторым языком, а санскрит первым, мы просили это самое ведро в манере обнищавших, но очень гордых брахманов, причем века этак девятнадцатого, чем несказанно веселили окружающих. А мальчишка прямо-таки катался по полу от смеха. В итоге он, видимо, решил, что фотоаппарат – анахронизм у таких древних, как мы, и стянул его (но это уже совсем другая история). Лучшее, что было в этом гестхаусе, – возможность выбраться на крышу и бесконечно вслушиваться-вглядываться и, затаившись, растворяться в окружающей жизни.

Традиционно на второй-третий день пребывания в Дели Максим совершал прогулку от Пахарганджа до Джама-Масджид. Маршрут пролегал по старому Дели, петляя среди узких переулков, кишащих людьми, рикшами, коровами и изобилующих всевозможными лавками, в которых можно было найти все: от еды и свадебных открыток до запчастей старых автомобилей. Это была своего рода инициация, контрастный душ, после которого уже можно дальше погружаться в индийскую реальность. И вот в тот наш первый раз, когда мы поутру устремились к мечети, один неверный поворот – и, ко всеобщему удивлению, мы оказались в местном квартале красных фонарей. Дамы поначалу приободрились, но быстро поняли, что наша компания оказалась тут случайно, и решили не тратить на нас время. Мы, конечно, были весьма впечатлены этим случайным антропологическим опытом и еще долго обсуждали увиденное. Потом я и сама испытывала некоторых своих друзей на этом маршруте, но тот «неправильный» переулок так и не смогла найти.

После Дели мы отправились в Удайпур, Ранакпур, потом Гуджарат, Бомбей и Гоа. В основном маршрут был посвящен джайнским местам – известным и не очень: мы взбирались на Гирнар, постигали тонкости учения, общаясь со шветамбарами и дигамбарами, вникали в причины многодушия моркови и прочих растущих под землей овощей, а просящим милостыню монахам со знанием дела отказывали, мол, не проведешь – апариграха[8].

Много разного можно вспомнить про тот самый первый раз: и как, объевшись Индией во всех смыслах, я хотела переводиться на другую специальность, и как мы, поселившись в ашраме на границе Гуджарата и Раджастана, пошли с Агриппиной выслеживать тигра в джунгли, и как ночью лезли через забор, чтобы пробраться в форт. Главное – тогда для нас открылся портал в другое измерение, и проводником был, конечно, Максим Русанов. Многие места в Индии навсегда за ним – и, как четки, я бережно перебираю воспоминания, радуясь этим счастливым временам и печалясь, что новых бусин уже не нанизать. Я часто вспоминаю наши камерные занятия в заваленных книгами и всевозможными словарями аудиториях. Порой нам было сложно совладать с объемом информации и от чрезмерного интеллектуального усилия мы начинали безудержно смеяться, а Максим терпеливо ждал, пока кто-нибудь, переведя дух, наконец не брался за разбор строфы. Мы, можно сказать, росли вместе – студенты постепенно входили в разум, а Максим Альбертович приближался к своему творческому расцвету. Его лекции становились все более увлекательными и захватывающими, а к уже освоенным санскриту, пали, хинди, урду, персидскому (не говоря об английском, немецком и французском) прибавились древнетамильский, древнекитайский, классический тибетский и итальянский. Меня всегда восхищало, как Максиму удавалось найти время, силы и вдохновение на все штудии, и даже во время путешествий он умудрялся переводить. Ужасно горько осознавать, сколько ненаписанного, невысказанного повисло в воздухе и сколько начинаний, проектов и переводов еще могло бы состояться… Но еще горше для меня боль утраты близкого человека.

Уход Максима Альбертовича, такой неожиданный и ошеломляющий для всех нас, лично для меня стал той самой разделительной чертой, после которой бескомпромиссно начинается взрослая жизнь и кончается беззаботный и радостный золотой век студенчества. Взрослая жизнь не в том смысле, что ты стал разумнее и опытнее, а в том, что настает возраст таких нещадящих потерь, которые раз за разом выбивают из-под тебя опору и приходится балансировать между унаследованной новой ответственностью и утратой прибежища, все чаще обращаясь за советом и утешением к тем, кто по ту сторону стал лучом солнца.

Мне и всем нам несказанно повезло учиться, путешествовать и просто быть рядом с Максимом Альбертовичем Русановым, постепенно вживаясь в его удивительный мир, который теперь отчасти принадлежит и нам. Большое Вам спасибо за все, Максим Альбертович!