Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна
- -
- 100%
- +
Кроме того, натурализм, по мнению Цебриковой, нарушает основной закон художественного творчества, который предписывает осмысление, обобщение и типизацию фактов действительности. Отказ от этого принципа во имя внешнего правдоподобия изображаемого, по сути, требует от художника слова отказа от системы ценностей, то есть критерия отбора фактов из всего многообразия явлений действительности и ракурса их освещения. В случае Ожешко, напротив, «мы знаем, что автор любит и что ненавидит», «мысль ее всегда ясна читателю», поскольку «абсолютная объективность невозможна» и все симпатии и антипатии творца невольно отразятся «в его тоне, в большей разработке»42. То же качество, полагает Цебрикова, характеризует и наследие Хвощинской и Элиот, где голос женщин-творцов нередко отчетливо слышится «из‑за действующих лиц и, как хор древних трагедий, комментирует речи и действия»43. Поэтому проявленность авторской личности писательниц рецензентка считает одной из наиболее характерных черт женской литературы, которая благодаря этому обладает большей силой воспитательного воздействия на совесть читателя.
При этом Цебрикова решительно возражает «ходячему мнению» в текущей критике, согласно которому за подобной субъективной манерой кроется будто бы присущая всем без исключения женщинам-авторам тяга к морализированию, то есть назойливой проповеди моральных принципов и норм, основывающихся на абстрактных идеалах и представлениях, без учета реалий окружающей действительности44. Говоря о Хвощинской, рецензентка отмечает в ее пользу, что та «не отрешилась вполне от манеры великих писателей» вроде Диккенса и Гюго, чья авторская индивидуальность также вполне явственно «выступает порой из‑за их созданий», а потому «несравненно лучше» раскрывает «дух времени, чем несчетные печатные листы сцен, изображенных наиобъективнейшим способом»45. Тем самым «субъективные места, в которых высказывается душа автора»46, следуя логике Цебриковой, можно обнаружить как в женской, так и в мужской прозе, и их наличие свидетельствует для критика, что вне зависимости от пола автор прежде всего стоит на почве не индивидуальной, а общественной морали, то есть «не только плакал горячими слезами над жизнью, но и изучал законы ее»47.
Вместе с тем Цебрикова не предпринимает попыток сопоставить сочинения писателей и писательниц, дабы выявить разницу в степени проявленности авторской личности творцов, принадлежащих к мужской и женской половинам человечества. Более того, озвученное ею выше суждение о своеобразии писательской манеры Хвощинской переходит из статьи в статью практически без изменений (хотя имя Гюго в них сменяется на Гёте, а к «великим» помимо него оказываются причислены Жорж Санд и та же Джордж Элиот). Последнее обстоятельство свидетельствует, что рецензентка не пыталась сформулировать какую бы то ни было целостную теорию «женского письма», специально проследив способы выражения женщинами-авторами своего мировидения и психоэмоционального состояния в различных фигурах речи (метафоре, ритме, тональности) и т. п. Однако она неизменно стремилась переломить предвзятое отношение современной ей читательской аудитории к создаваемой женской литературе, а также активно призывала других представительниц «слабого» пола посвятить себя творческому труду, твердо веря, что рано или поздно они, подобно мужчинам, взрастят на этой ниве не менее блистательный и щедрый урожай.
Обращаясь же к вопросу о художественном совершенстве прозы названных писательниц, Цебрикова вынуждена признать, что женское творчество в целом уступает «в силе и яркости таланту наших первоклассных писателей»48, проигрывает им в «пафосе и юморе»49. Однако этот факт ничуть ее не смущает, и в своих обзорах по отношению к перечисленным художницам слова критик не раз цитирует строчку Альфреда де Мюссе: «Стакан мой не велик, но я пью из своего стакана»50. Как и французский поэт, отвергавший таким образом упреки в подражании Байрону, Цебрикова решительно отстаивает самобытность творчества женщин-авторов. К примеру, в статье о Хвощинской она уже в самом начале считает нужным подчеркнуть, что та с первых шагов не примкнула ни к эстетической, ни к тенденциозной школам, «враждовавшим на русском Парнасе», и всегда оставалась «сама собой»51. Однако мы видим двойственность позиции критика, которая наблюдается, например, и у ее младшей современницы Е. Колтоновской: стремясь найти и подчеркнуть исключительные особенности у женщин-писательниц, Цебрикова неизменно сравнивает их с мужчинами и мужским творчеством, которое не перестает восприниматься как эталонное. Это доказывает, что от ощущения вторичности «дамской литературы» были не свободны даже те критики, кто всячески содействовал женскому творчеству.
Более того, рецензентка едва ли не сознательно разводит «мастерскую полноту рисовки» и «анализ психологии героев», заявляя, что совместить их «в равной и высокой степени» могут только гениальные писатели, а просто одаренным это недоступно: «такого гармонического соединения обеих сторон творчества не встретить у талантливых писателей», в произведениях которых «всегда будет преобладать которая-нибудь сторона в ущерб другой»52. То есть Цебрикова косвенно соглашается, что среди женщин-писательниц нет гениев, но вся логика ее работ неустанно внушает читателю, что на протяжении долгого времени женщины, пытавшиеся доказать свое право заниматься литературным делом, сталкивались с мощным сопротивлением мужского культурного сообщества, которое либо вовсе не допускало их на профессиональную писательскую арену, либо создавало для них жесткие границы, «внутри которых им положено существовать и писать»53. Критик безоговорочно признает талант за героиней каждой своей статьи, отмечая, например, в случае Шапир, что та «хорошо владеет колоритностью языка»54. И хотя эта художественная особенность не искупает «ошибок замысла» и «неверности схемы характеров» действующих лиц в ее романах, в нынешнем состоянии литературы она представляет собой весьма существенное достоинство, поскольку «читатель наш» уже «порядочно попортил себе вкус на неряшливом языке и томительной болтовне многих современных беллетристов»55. Тем самым Цебрикова призывает писательницу сосредоточиться на сильных сторонах своего дарования, что обязательно позволит ей занять «почетное место в современной беллетристике», а значит, в будущем – и в истории отечественной словесности, убеждена она.
Круг имен женщин-авторов в статьях Цебриковой 1890‑х – начала 1900‑х и выстроенная в них градация писательниц свидетельствуют, что ее взгляды на миссию литературы и критическая методология не претерпели в новую эпоху радикальных изменений по сравнению с прежним периодом творчества. От художниц слова она ждала анализа и оценки нравственного состояния общества и его отдельных членов, отражения актуальных социальных проблем, в особенности женской социализации и эмансипации, а также приверженности реалистической манере письма, то есть типологического познания жизненных явлений. В то же время рецензентка не уставала отстаивать мысль, что женское творчество должно содержать и развивать собственные специфически «женские» черты, в числе которых более высокие по сравнению с мужской прозой психологизм, экспрессивность и проявленность личности автора. В результате в своих критических работах Цебрикова приближается к идее создания альтернативного «женского» литературного канона, включающего имена как русских, так и европейских художниц слова, чей немалый вклад в развитие национальных литератур вплоть до сегодняшнего дня все еще не оценен по достоинству.
Ю. С. Подлубнова
География, краеведение и гендерный сдвиг в книгах про Урал С. Д. Лялицкой
Софья Дмитриевна Лялицкая (1895–1987) – одна из тех советских писательниц, про которых известно не много: ее творчество было связано с узкой нишей географически/краеведчески ориентированной литературы для детей и фактически никак не выделялось на общем фоне худлита и научпопа 1920–1970‑х годов. При этом оно охватывает разные эпохи, регионы и, главное, дискурсы о географических и природных особенностях того или иного края.
С одной стороны, огромное влияние на писательницу оказал редактор журнала «Всемирный следопыт», писатель и педагог В. А. Попов с его увлечением скаутизмом и сконструированной им концепцией следопытства. С другой – и сам Попов, и Лялицкая не могли не учитывать сталинской модели воспитательной географии, особенно в 1930‑х, когда они приехали на Урал и стали писать о нем (В. А. Попов организовал журнал «Уральский следопыт»). После войны советское географическое мышление поменяло приоритеты, и Лялицкая, уже не жившая на Урале, но тем не менее все еще писавшая о нем, совершила в своих книгах гендерный переворот, заменив мальчиков-следопытов на девочек-следопыток, а также отказавшись от риторики преобразования природы и добычи ресурсов в пользу природоохраны и природосбережения.
Связь географии и политики оказывается в центре разного рода направлений научных изысканий – от геополитики и геопоэтики до постколониальных исследований. При этом, говоря о Российской империи и Советском Союзе, нельзя не согласиться с Г. Орловой, замечающей, что «вклад научной географии („имперской науки“) и популярных географических репрезентаций в производство империи – один из основных сюжетов культурной истории географии/картографии»1.
О географическом мышлении сталинского времени также написано немало: «В сталинской культуре конца 1930‑х годов мы обнаруживаем поворот от производственной и урбанистической тематики к образам дикой природы и возвышенного. Воображение захватывают география и ландшафты…»2 – утверждает К. Кларк. Г. Орлова отмечает:
При помощи карт власть устанавливала контроль над пространством, ресурс физической географии – от изобилия лесов, полей и рек до размеров ледника Федченко – использовался для конструирования «географического первенства» советской империи, а «победы большевиков» – будь то преобразование пустынь или превращение Москвы в «порт пяти морей» – описывались в категориях «новой географии»3.
М. В. Кирчанов также указывает, что «в эпоху „высокого сталинизма“ географы играли значительную роль в выработке и конструировании советской версии политической идентичности <…>»4. Политика и география неизменно сопрягались в пространстве советских нарративов, порождая вербальные и визуальные продукты – от директив и планов до полноценных художественных произведений и строк известного каждому человеку тех лет шлягера «Широка страна моя родная, / Много в ней лесов, полей и рек».
Между тем перед советскими авторами отнюдь не снималась задача правдоподобия и мимезиса. Кино и литература, в отличие от советской публицистики, обладали большим спектром инструментов работы с действительностью и оставляли пространство для индивидуальных стратегий самореализации. В этой связи существенной задачей для исследователей представляется не только установление связи между моделью географии, конструируемой советской властью в 1930‑х – начале 1950‑х годов, и художественными практиками, обслуживающими эту политику, но и выявление подобного рода стратегий, особенно в том случае, если они корреспондировали с общими процессами и производством географического воображаемого.
Выбранная нами для анализа писательница С. Д. Лялицкая – фигура более чем показательная. Во-первых, своей творческой деятельностью она охватывает разные итерации советской власти и разные регионы СССР – от Крыма до Урала и, что для нас особенно важно, демонстрирует релевантные сменяющимся эпохам способы мыслить и репрезентировать географические нарративы. Во-вторых, дебютировав в традиционно мужской нише географически ориентированной литературы, Лялицкая долгое время находилась под влиянием авторитетной мужской фигуры и реализовывала в своем творчестве ее установки, но спустя 20 лет творческой работы все же совершила гендерный поворот в своих книгах. В-третьих, что для нас немаловажно, она много написала про Урал. Причем так, что анализ ее книг позволяет в полной мере построить траекторию ее творчества и определить основные векторы его развития, в том числе гендерные, которые, как показала О. А. Скубач, исследуя сюжет о «героине-полярнице» в советской культуре, способствуют пониманию связи географии, политики и культуры в сталинское время5.
***Но для начала скажем несколько слов о самой писательнице. Как указано в словаре «Литературное Оренбуржье»6, Софья Дмитриевна Лялицкая родилась в 1895 году в Черниговской губернии, окончила с золотой медалью Глуховскую женскую гимназию. Училась также на историко-филологическом факультете Московских высших женских курсов (с 1912 года жила в Москве), а в 1917 году получила право преподавать русский язык в школе. В 1924 году Лялицкая начала заниматься литературной работой. Важной вехой в ее жизни и творчестве стало знакомство с редактором журналов «Вокруг света» и «Всемирный следопыт», писателем, педагогом и путешественником, «русским Кэмпбеллом» Владимиром Алексеевичем Поповым-Штарком (1875–1942)7. Она вышла за него замуж и прожила с ним вплоть до его трагической гибели в 1942 году в автокатастрофе.
Поскольку архив Лялицкой (равно как и Попова) не найден, сложно что-либо достоверно сказать не только о фактах биографии писательницы, но и о ее текстах вплоть до 1926 года. Однако именно начиная с этого года в издательстве Г. Ф. Мириманова одна за другой выходят книги Лялицкой, а также переводы и в некоторых случаях пересказы Майн Рида, Брета Гарта, Э. Сетона-Томпсона и др. Некоторые переведенные ею книги публикуют «Госиздат» и «Земля и фабрика».
Стоит обратить внимание на литературный дебют Лялицкой. Небольшие книги, вышедшие в миримановской серии «Библиотека школьника», были посвящены путешествиям и птицам. Так, сборник «Маленькие пингвины» (1926), состоящий из четырех рассказов, представлял пингвинов, воронов, кондоров и медовниц. Сборник «Птицы – помощники человека» (1926) включал тоже четыре рассказа, описывающие повадки журавля, секретаря, корморана и птиц, которые быстро летают. К ним примыкает третья книга рассказов: «Маяк на „Птичьих скалах“» (1928), наполненная историями о птицах. Эти сборники были рассчитаны на средний школьный возраст. Однако в ситуации Лялицкой разговора только о детской литературе недостаточно. Перед нами литература авантюрно-приключенческая, разворачивающаяся «на суше и на море», культивирующая любовь к «музе дальних странствий» и познанию окружающего мира. К примеру, книга «Маленькие пингвины» начинается в Антарктиде (первый рассказ), затем действие переносится в широты Новой Гвинеи, затем в Южную Калифорнию, чтобы закончиться в джунглях Африки. Все четыре рассказа имеют сюжеты, но при этом в фокусе внимания оказываются экзотические птицы: их особенности обитания и повадки в естественной среде.
Довольно интересно было бы разобраться, почему Лялицкая, филолог по образованию, обратилась к птичьей теме, но в целом подчеркнем, что, дебютировав в «Библиотеке школьника» с книгами про географическую и биологическую экзотику, она оказалась во вполне обозримой литературной нише, направление которой задавали два журнала: «Вокруг света», возобновивший выпуск в 1927 году (в двух редакциях: московской и ленинградской), и журнал «Всемирный следопыт», издававшийся с 1925 года («Гудок», затем «Земля и фабрика»).
Найти публикации Лялицкой в самих журналах нам не удалось (к сожалению, журналы не указывали имена переводчиков и у нас нет сведений об использовании писательницей псевдонимов). Только в рубрике «Следопыт среди книг» «Всемирного следопыта» (№ 1 за 1927) обнаружилось упоминание книги Майн Рида «На дне трюма», вышедшей в 1927 году в переводе Лялицкой. Другими словами, у нас нет возможности понять, насколько непосредственно Попов повлиял на ее писательскую судьбу, но очевидно, что супруги занимались одним делом. При том что Попов сотрудничал с государственно-акционерной «Землей и фабрикой», а Лялицкая была связана с частником и бывшим офицером царской армии Г. Ф. Миримановым. Попов занимался редактированием и изданием журналов и только во вторую очередь писал тексты, Лялицкая же переводила и сочиняла книги для детей. Он был состоявшийся литератор и редактор, а она – дебютантка, постепенно осваивающая язык географически ориентированной литературы.
И тем не менее дебют Лялицкой был своего рода гендерным прорывом в конкретной литературной нише, сформировавшейся вокруг следопытства как конкретной исследовательской деятельности и концептуального понятия, способа отношения к окружающему миру. Следопытство было однозначно гендеризированной сферой, мужской вотчиной, идейно связанной не только с литературой приключений и географических открытий (и, соответственно, ее гендерными порядками), но и со скаутским движением начала ХX века.
Попов считается организатором скаутизма в Москве. Он был начальником Первого московского отряда скаутов, инструктором Второго московского отряда скаутов при Императорском речном яхт-клубе, создателем первого в мире скаутского музея. Известно, что он написал музыку к гимну скаутов «Будь готов!» и слова к песне «Картошка» (впоследствии популярной у пионеров)8. В 1917 году вместе с В. С. Преображенским он выпустил брошюру «Бой-скауты: Руководство самовоспитания молодежи», изложившую систему воспитания молодежи английского генерала Р. С. С. Баден-Пауэлла. Из брошюры:
Средства скаутского воспитания основаны на изучении и хорошем знании натуры мальчиков. Мальчики любят все героическое, в какой бы форме оно ни проявлялось: в форме ли необыкновенных приключений, или в форме самоотверженных подвигов служения ближним. Этой потребности героического скаутизм идет навстречу в своих играх <…>. Кроме элемента героического, мальчиков привлекает к скаутизму его вечно-деятельный характер. <…> Наконец, еще две черты в скаутизме привлекательны для мальчиков: тот простор, который он дает воображению, и возможность жизни на лоне природы (лагерь)9.
Как известно, скаутские отряды просуществовали в СССР вплоть до 1926 года, уступив место пионерамa, которые заимствовали у предшественников целый ряд практик и ритуалов, в том числе милитаристскую структуру организации. Но в отличие от пионеров скауты оставались более закрытым сообществом и, допуская в ряды девочек, предполагали, что ими будет усвоена гендеризованная идеология бойскаутинга. Лялицкая, начинающая писательница, связавшая свою жизнь с руководителем скаутов, не стала исключением. Герои ее ранних книг – мальчики и мужчины: путешественники, следопыты, любознательные аборигены, охотники и воины:
Джонн Карлин, сын одного из островных рыбаков, был еще совсем малюткой, когда два отважных, закаленных в борьбе с морем рыбака его поселка после целого ряда неудачных попыток пробрались, наконец, на грозный утесистый остров10;
Затем устраивается пиршество с угощением из мяса пленников, и мальчикам, участникам, даются лучшие куски мяса, чтобы было поощрено их мужество и они сделались бы более сильными11 (о нравах каннибалов Новой Гвинеи).
***Влияние скаутизма на концепции журналов «Вокруг света» и «Всемирный следопыт», без сомнения, заслуживает отдельного исследования, но, что очевидно, в 1920‑х годах Попов в силу формирования новой советской идеологии уже не мог развивать скаутизм и перелицевал его в следопытство, чем дальше, тем больше мимикрирующее под производственную и экспансионистскую риторику государства. Так, в программной статье журнала «Всемирный следопыт» подчеркивалось, что он
ориентируется не на одних геройских мальчиков (которые, кстати сказать, в некоторой пропорции и приближенные к действительности отнюдь не являются недопустимыми), а прежде всего на выполнение лозунга, ставшего его названием. Провести читателя вокруг всего света, помочь его жадной пытливости в развертывании пред ней всего разнообразного мира в его конкретной пестроте – вот установка, ясно вырисовывающаяся при просмотре ряда номеров «Следопыта» и «Вокруг Света»12.
В 1930‑х даже такой идеологической начинки было уже недостаточно. В начале 1930‑х «Землю и фабрику» поглотил «Госиздат», журнал закрыли и заклеймили с трибун I Всесоюзного съезда советских писателейa.
Судьба Попова и Лялицкой фактически неизвестна до 1935 года, когда они приехали в Свердловск, где Попов организовал журнал «Уральский следопыт» (вышло девять номеров), а затем – серию «Уральская библиотека занимательного краеведения», которую он курировал в 1936–1937 годах.
Таким образом, неутомимый Попов вновь трансформировал концепцию следопытства. В качестве ориентира он использовал передовицу «Правды» от 24 июля 1935 года с названием «Знать прекрасную нашу страну», в которой была озвучена цель государства воспитать «ресурсный» патриотизм в широких массах. Напомню, что в 1934 году был организован журнал «География в школе», развивающий концепцию массового воспитания с помощью географии. Как пишет Г. Орлова, характеризуя политику формирования «сталинской» географии:
По сути, речь шла о включении географии в эпистемологический минимум советского человека и установлении связи между «советским» и «географическим». Неудивительно, что в годы первых пятилеток география была опознана в качестве «базы всей нашей производственной пропаганды» и стала ресурсом для конструирования советской картины мира13.
Попов, без сомнения, считывал запрос времени. К примеру, в установочной статье уральского журнала звучало:
На огромной территории Урала от Обдорска-Вишеры до Магнитогорска <…> огромные природные богатства края взяты на службу социализму. <…> В условиях социалистической стройки приобретает необычайно важное значение познание своего края14.
Следопыт теперь – советский человек, оснащенный научным аппаратом, связующий мир природы и государство:
Молодые краеведы-следопыты – ученые и поэты одновременно. Они пропитаны запахом болот хвои, ветра, кизеловского дыма, едких химических паров и смазочных масел. Объем их исследований очень обширен, а энтузиазм может заразить даже самого скучного человека. Широкое развертывание следопыто-краеведческого движения на Урале может дать большие практические результаты для строительства социализма15.
Организованный Поповым «Уральский следопыт» (а затем и серия «Уральская библиотека занимательного краеведения») исповедовал «ресурсную логику», утверждал ценность природы и краевых богатств и одновременно оперировал характерной для производственных практик и культурных продуктов эпохи «социализма» риторикой подчинения природы человеку. За «ресурсной логикой», производственной прагматикой и краеведческим энтузиазмомa Попову удалось спрятать не только скаутизм, но и авантюрное начало следопытского проекта.
На примере творчества Лялицкой, на Урале уже открыто выступавшей как жена своего мужаa, участвовавшей во всех его проектах, видно, как это работало непосредственно в литературе. Переводы произведений с приключенческим сюжетом для писательницы остались в прошлом. Теперь она обратилась к путевому производственному очерку («В поселке Арамиль», 1937; «Гранильное искусство», 1937), краеведческому научпопу (очерк «Подземные реки и озера Урала», 1936), стала писать геологоразведочную прозу (повесть «Подземные робинзоны», рассказ «Чертов провал», 1938) и создала детский путеводитель по уральским подземельям (книга «Дворцы под землей», 1939). В 1940 году в Чкалове вышла еще одна ее краеведчески ориентированная книга «Дороже золота».
Очевидно, что в 1930‑х годах творчество Лялицкой прагматизировалось, ее очерки, включенные в сборники серии «Уральская библиотека занимательного краеведения», демонстрировали язык советской риторики. Про арамильских старателей она пишет:
У меня, например, крепко сложился образ старателя – героя Джек-Лондоновских романов и сходный с ним тип русского старателя из романов Мамина-Сибиряка. Старатель – безбашенный авантюрист, старатель – опасный человек, убийца и преступник, таящий зависть и вражду к своим товарищам… <…> И вдруг мы их увидели – этих новых старателей, новых чудесных людей великой страны социализма16.
Или о карте индустриализации СССР, которую свердловские гранильщики создавали к Всемирной выставке 1937 года: «Эта карта будет филигранным произведением искусства, достойным величайших побед социалистической индустрии…»17 Усвоенные ею ранее гендерные порядки, как видно из приведенных фрагментов, только укрепились: старателя нового советского типа она представляет неизменно как мужчину.
При этом писательнице в целом удавалось работать на тот читательский возраст, который она определила для себя еще в 1920‑х. Ее рассказы и повести были рассчитаны главным образом на детей, в них действуют дети. Так, героями повести «Подземные робинзоны» стали братья Павлик и Борис и их кузен Виталий, им всем от 12 до 19 лет. В рассказе «Чертов провал» – девятилетний пастушок Панко, в книге «Дороже золота» – мальчики Василек и Гриша (а также – во вставном рассказе – юный охотник первобытного племени Синий Глаз).