Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна
- -
- 100%
- +
На уральском материале Лялицкая разрабатывала две темы: ее интересовали, во-первых, уральские подземелья; во-вторых, соль и производство соли на Южном Урале. Впрочем, даже в рассказах о соли мальчики спускаются в шахту, где и разворачивается большая часть действия. И если экзотические птицы 1920‑х для писательницы стали своего рода символом творческой свободы, которая существовала в литературе приключений, то за ее интересом к подземельям в 1930‑х сложно не увидеть желания скрыться, спрятаться от убийственной прямоты эпохи (но я бы не настаивала здесь на юнгианской психоаналитической трактовке, подразумевающей сход в пещеру как встречу с подсознательным).
Другой момент, который имеет для нас значение, – это то, как взаимодействовали сталинская география и литература следопытства, оставляющая «героическим мальчикам» право на действие в новых условиях. Лялицкая, без сомнения, идет на компромиссы со временем, создавая производственно ориентированные тексты с персонажами, максимально приближенными к действительности (советские школьники и студенты), но стараясь сохранить в них авантюрный элемент и ощущение прикосновения к тайнам природы. Юные герои, раз уж они оказались в солевой шахте, должны там заблудиться, а затем бодро спастись. А Василек еще и скажет маме: «Мама, когда я вырасту, я буду горным инженером. И буду работать по соли в соляном руднике. Там так много интересного! Ты бы только посмотрела! А старая шахта! А подземное озеро! Ах, мама, какая богатая, какая замечательная наша страна!»18 Студент-геолог должен найти пастушка в Чертовом провале у Грязного ручья, а через некоторое количество лет обнаружить тут же залежи бурого железняка («Чертов провал»). Братья, загнанные в пещеры ливнем и оползнем, должны познать науку выживания, но притом найти время полюбоваться подземными интерьерами:
При свете фонаря – Виталий не мог удержаться, чтобы не достать свой электрический фонарик, – зал представлял собою волшебное феерическое зрелище. Стены сверкали, словно усыпанные драгоценными камнями, переливали разными цветами. Игра их при свете фонариков была изумительна19.
Кроме того, уральские произведения Лялицкой обозначили ранее нехарактерный для авторского стиля синтез познавательности, занимательности и дидактики. Подобно Жюлю Верну, писательница стремится просвещать своих читателей. Исторические факты предваряют разговор о Кунгурской ледяной пещере в книге «Подземные реки и озера Урала»:
Еще в древности чудские племена, населявшие тогда Урал, пытались вырвать у него хотя бы часть его неисчислимых богатств. Многочисленные подземные ходы и древние рудники, уцелевшие до нашего времени, подтверждают свидетельство историка Геродота о существовании чудских копей на Урале20.
А в очерках «Дворцы под землей» писательница дает целую научную справку о гидроструктуре пещер:
Так растут сталактиты и сталагмиты, а капли воды непрерывно продолжают свою кропотливейшую работу. По одной собираются они в капельные колодцы, добираются, наконец, до подземных стоков воды, а те когда-нибудь вынесут их на поверхность21.
Или о землетрясениях:
Причиной денудационных землетрясений являются горные обвалы. Обвалы обычно происходят после весеннего разлива надземных рек, имеющих сообщение с пещерами. Вода постепенно размывает потолок пещер. Наконец, потолок не выдерживает тяжести верхних слоев и обрушивается22.
Подобного рода соединение художественного, научно-популярного и даже педагогического дискурсов было общим местом в советской детской литературе23, но перед Поповым и Лялицкой и не стояло задачи изобрести новый язык, а, скорее, наоборот, они стремились вписаться в сложившийся литературный ландшафт и стилистически менялись под него.
Что еще дал Урал писательнице? Думаю, здесь Лялицкая в полной мере усвоила связку «литература путешествий / краеведение». «Необходима разнообразная детская и юношеская литература, где бы в яркой, увлекательной форме были показаны природные богатства, культура, быт различных районов Советского Союза»24, – писал Попов в проспекте «Уральской библиотеки занимательного краеведения», пряча авантюризм следопытства за наукообразием и патриотической риторикой краеведения. С этим пониманием Лялицкая уже не расстанется и в последующие годы напишет книги, посвященные Поволжью, Крыму и т. д.
***В Свердловске супруги жили недолго, вероятно до конца 1937 года, то есть до момента, когда серию «Уральская библиотека занимательного краеведения» передали другим редакторам, но с Уралом, судя по всему, они расставаться не собирались, перемещая сначала свои интересы на юг – Челябинск и Оренбург – и только затем вернувшись в Москву. Попов занялся Севером, а вот Лялицкая продолжала думать об Урале.
Среди ее последующих книг мы можем назвать несколько написанных на уральском материале: «Волшебный лес» (Челябинск, 1948), «Следопыты Ильменских гор» (Челябинск, 1951), «Молотовские камнерезы» (Москва, 1955)a. Эти произведения примечательны тем, что в них появилось место для негероических девочек.
Гендерный сдвиг наметился в книгах Лялицкой несколько раньше. Так, еще в «Дворцах под землей» среди мальчиков, бодро спешащих исследовать пещеры Башкирии, фигурирует девочка Маня:
Дедушка присматривается к щелям в скалах, залезает на высокие горы, а оттуда заглядывает в пропасти. Всюду за ним следует Маня. <…> В этом году Мане исполнилось семь лет. Теперь она уже и сама бесстрашно карабкается по обрывистым склонам гор, залезает в трещины и пещеры. По первому этажу Каповой пещеры Маня прогуливается, словно у себя в избушке. <…> Быть может, из Мани Косовой, белокурой девочки с прищуренными глазками на тихом пухлом личике, вырастет великий человек ее замечательной родины, знаменитый исследователь подземных сокровищ ее богатейшей в мире страны25.
В радиосценарии 1941 года «Охотники за камнями», написанном для Всесоюзного радиокомитета, мальчики и девочки вместе нашли фосфорит в Тульской области. Что касается послевоенных уральских книг, то в «Волшебном лесу» группа девочек, только что перешедших в восьмой класс, отправляется в заповедник «Бузулукский бор» – и с ними только один мальчик – 10-летний Рустем: «Девочки не обращали на малыша Рустема никакого внимания и говорили без умолку»26. В «Следопытах Ильменских гор» несостоявшимися следопытами оказались две сестры-подростка. Тетя Оля – настоящий геолог из Свердловска – привила им интерес к камням, но началась война, тетя погибла (в книге ей явно переданы мужские функции), а в настоящее царство природы, Ильменский заповедник, одна из сестер попала уже во взрослом возрасте с группой школьниц и студенток Ленинградского геологического института. В книге изображены флора и фауна Ильменского заповедника и Тургояка. Здесь действуют как девочки, так и мальчики.
– Откуда ты все это знаешь, Катя? – спросила я.
– А как же мне не знать? – удивилась девочка. – Дядя мне все рассказывает. Я с ним в обход часто хожу, помогаю ему. Наблюдаю за животными и птицами. Знаю их норы, логова и гнезда27.
Что же сподвигло Лялицкую населить свои книги любознательными девочками, помимо очевидной военной и послевоенной демографии, без сомнения повлиявшей на гендерное перераспределение в профессиональных сферах в пользу женщин?
Как замечают исследователи детского туризма в СССР, «к началу 1940‑х годов в СССР сложилась полноценная, соответствовавшая государственным требованиям того времени система туристско-экскурсионной работы с детьми, идеологическое руководство которой осуществлялось Всесоюзной пионерской организацией и Ленинским союзом коммунистической молодежи (ВЛКСМ)»28. Становление обширной инфраструктуры массового туризма29, усиленная пропаганда по вовлечению школьников в туристическую деятельность, краеведение в школе как прививка патриотизма – все это не то чтобы пресекало на корню энтузиазм писателей и педагогов-одиночек, еще помнящих заветы скаутизма, но перенаправляло его в общее, полностью контролируемое государством русло.
Положение Всесоюзной пионерской организации и иные официальные документы, связанные с пионерией, избегали какой-либо гендерной риторики, предполагая полное вовлечение всех советских детей в работу организации, а также соответствие общей гендерной политике государства, которая описывается примерно так: 1920‑е – время дефамилизации и политической мобилизации женщин; 1930–1940‑е – период стабилизации этакратического контракта, подразумевающий мобилизацию экономическую и трудовую30. Послевоенные девочки рассматривались в первую очередь как пионерки или, скажем, активистки, помощницы в профессиональной деятельности, в том числе и в советском туризме, имевшем экономическое и воспитательное значение.
Девочки в книгах Лялицкой 1940‑х – начала 1950‑х так или иначе при профессии и приносят пользу. Даже в сухом, исторически ориентированном научпопе, посвященном камнерезному делу, Лялицкая не обходит стороной женский и детский труд:
Женщины шлифовали и полировали <…> эти изделия чистой полотняной тряпочкой при помощи стеблей хвоща, трепела и коровьего масла. Дети – девочки и мальчики – присматривались к работе старших, помогали им, а в 10–12 лет уже начинали работать самостоятельно, зарабатывая несколько копеек в день31.
Другой вопрос: что меняет этот гендерный сдвиг в так называемом географическом мышлении и репрезентации географии в книгах Лялицкой? Казалось бы, ничего – мы по-прежнему говорим о художественных измерениях сталинской воспитательной географии, готовящей подрастающие поколения советских детей к трудовым подвигам и деятельному патриотизму. Однако некоторые моменты «географии девочек» у Лялицкой весьма примечательны.
Так, жесткая ресурсная логика первых пятилеток, когда герои шли в поход, чтобы найти или добыть необходимые для производства ресурсы, уступила место глубинному осознанию ценности живой природы. Писательница как бы вышла из подземелий на природу, чаще всего – в лес, и предложила своим девочкам роль следопыток-наблюдательниц, а затем и знатоков флоры и фауны родного края (в книгах очень важны фигуры ученых, исследователей и старожилов-знатоков). Их не интересует охота, но для них имеют значение ареалы обитания зверей и птиц, их поголовье, повадки и т. д. Лялицкая возвращается к пернатым и снова с нескрываемым удовольствием рассказывает о них:
Иволга – очень полезная птица, истребляет множество вредных гусениц и бабочек. Впрочем, любит полакомиться и ягодкой, особенно спелой вишней. А какое у нее гнездо оригинальное <…>. Если смотреть на него снизу, то кажется, что висит какой-то странный шарообразный, раскачивающийся на ветру комок. <…> Внутри гнездо иволги выложено шерстью животных, растительным мхом32.
Собственно, весь «Волшебный лес» строится вокруг поиска детьми жар-птицы – птицы с ярким оперением, которую видел дядя мальчика Рустема в лесах под Бузулуком.
В послевоенных книгах Лялицкой деактуализирована и риторика покорения природы человеком. На первый план теперь выходит разговор о природосбережении, утверждающий ценность любой жизни и даже эмпатию в отношении зверей и птиц (подключение эмоциональной составляющей):
Около трех недель все сотрудники, боясь вспугнуть новых обитателей заповедника, далеко обходили те места, где были выпущены бобры33;
Вдруг внимание детей привлек маленький зеленый островок. Девочки поспешили к нему. Перед ними был густой куст шиповника. Сергей хорошо его знал, а также знал, что до пожара вокруг него всегда стояла лужица <…>. На этом кусте было гнездышко пеструшки-мухоловки, а в нем было пять голубоватых крошечных яичек. С замиранием сердца Сергей раздвинул колючие ветки…34
Не случайно лейтмотивом «Волшебного леса» стало именно волшебство заповедной природы, которое ощущают все, кто с ней соприкасается. «Прощай, чудесный старый бор… – заканчивалась запись Светланы, – мы никогда не забудем тебя…»35
Вымываются из книг Лялицкой и соцреалистические сюжеты встречи с «пространством экстремального»36, представленные ранее в адаптированном для детей виде в книгах об уральских подземельях. И если приключенческие произведения все же непредставимы без испытаний героев, то теперь любые испытания быстро заканчиваются (например, лесной пожар). Девочкам-следопыткам не нужно заботиться о выживании, им комфортно в заповедниках, поэтому основными сюжетами в книгах про девочек стали сюжеты познания: «мира камней», минералов, животных, птиц и рыб («Следопыты Ильменских гор») или, как сформулировано в одной из глав «Волшебного леса», «тайны дикой хризантемы и жужжащей бабочки».
Разумеется, Лялицкая не стала изобретательницей «географии девочек», и даже природоохранный поворот в ее произведениях не явился результатом напряжения авторской воли, поскольку он был заявлен на официальном уровне в «Сталинском плане преобразования природы», введенном в действие в 1948 году. Реализация этого плана и последовавшие за его принятием республиканские законы об охране природы и агитация среди широких слоев населения, как отмечают исследователи, положили начало формированию экологического мышления в СССР37. Однако для нас важно совпадение гендерного поворота и природоохранных интенций книг Лялицкой, вымывания из них хронотопа подземелий и своего рода персонального выхода из чулана (проявление элементов женской картины мира), ведь следопыты Лялицкой, созданные по лекалам скаутизма, сначала превратились в следопытов-пионеров и комсомольцев, ищущих ресурсы для производств, а затем и бережно относящихся к природе следопыток, то есть в некий набор зеркал самой писательницы, любящей природу и птиц.
Писательская стратегия Лялицкой, как бы усердно следующей за директивами государства, с одной стороны, позволила сохранить дух следопытства в ее прозе после смерти Попова, а с другой – дала возможность пересмотреть гендерные порядки в нише географически ориентированной литературы для детей.
К. В. Сарычева
«Поэтесса народного горя»: Ада Негри в русской критике и переводах 1890–1900‑х годов
Поэтическая рецепция произведений итальянской писательницы Ады Негри (1870–1945) ранее рассматривалась преимущественно в контексте творчества И. Ф. Анненского, который перевел несколько стихотворений поэтессы предположительно в конце 1890‑х годов. Впервые они были опубликованы А. В. Федоровым как оригинальные стихотворения в прозе, принадлежащие перу поэта-символиста1. Позже исследователь выявил исходные тексты, которые оказались произведениями итальянской поэтессы. В издании, подготовленном А. В. Федоровым («Стихотворения и трагедии» И. Ф. Анненского), стихотворения в прозе атрибутированы Аде Негри2. По наблюдению Ю. Б. Орлицкого, они стали материалом для жанровых поисков Анненского3. Его увлечение поэзией Негри относится ко времени наибольшей ее популярности в русской печати (ко второй половине 1890‑х годов). Тем не менее восприятие ее творчества и личности в литературной критике эпохи модерна и переводы ее стихотворений на русский язык все еще не отрефлексированы.
Первый сборник Ады Негри «Судьба» («Fatalità»)a увидел свет в 1893 году и принес ей мгновенную славу поэтессы из народа, изобразившей социальную среду простых рабочих. Известность Негри в России относится к несколько более позднему периоду, к концу 1890‑х годов, когда уже был опубликован ее второй сборник «Буря» («Tempeste», 1896), развивавший начатые в первом сборнике темы и упрочивший славу Негри в Италии. К концу 1890‑х годов появляются первые переводы ее стихотворений на русский язык и очерки о ее жизни и творчестве. Однако полностью не был переведен ни один сборник поэтессы, собрание ее сочинений на русском языке также отсутствует.
В 1890–1900‑х годах в периодической печати появлялись публикации переводов стихотворений Негри на русский язык, чаще всего по одному стихотворению, реже публиковались подборки текстов. Полностью русские переводы стихотворений поэтессы не были каталогизированы. В приложении к публикации Ю. Б. Орлицкого «Поэтические переводы Анненского из книги стихов Ады Негри „Судьба“ (Fatalità) (Милан, 1893)» приведены несколько переводов конца 1890‑х – 1900‑х годов4. Однако более полного указателя или каталога переводов стихотворений Негри на русский язык, по-видимому, пока нет. Корпус публикаций и изданий, к которому мы обратились, тоже нельзя считать исчерпывающим. Мы рассматриваем отдельные издания переводов, подборки из нескольких стихотворений, очерки, которые наиболее репрезентативны в отношении восприятии творчества и личности итальянской поэтессы в России на рубеже XIX–XX веков.
Первые известные нам переводы стихотворений Негри появились в русской печати в конце 1890‑х годов. В «Вестнике Европы» (1897. Т. 186) были опубликованы четыре ее стихотворения из сборников «Fatalità» и «Tempeste» в переводе А. П. Колтоновского (1862–1934), мужа известной критикессы Е. А. Колтоновской: «Великие» («I grandi», сборник «Tempeste»), «Водопад» («Cascata», сборник «Fatalità»), «Spes.» («Spes», сборник «Fatalità»), «Не долго» («Storia breve» <«Короткая история»>, сборник «Fatalità»).
В первом стихотворении «Великие» развивается образ нищих, страждущих людей, обладающих в то же время нравственной силой, которая не позволила им совершить преступление против угнетателей. Герои стихотворения сохранили человечность и веру в любовь, невзирая на тяготы жизни и несправедливое отношение со стороны других людей:
Терпели гнет – и сохранить умелиНезлобье душ своих,И в нищете – похитить не хотелиПлодов от нив чужих;Что, упиваясь желчью и слезамиОт оскорблений злых, —Врагов своих не звали палачамиИ не убили их;Что в дождь, в мороз, забыты, всем чужие,Униженно брели,Холодные, голодные, нагие, —И веру сберегли 5.В стихотворении «Водопад» развивается философская идея неостановимого движения, выраженная через метафору потока воды, который, в свою очередь, сравнивается с возникновением человеческой мысли («Из каких глубин таинственных струится / Твой, о мысль, родник живой?..»)6.
В стихотворении «Spes.»a (в переводе с латыни означает «надежда», данное заглавие обычно не переводится) происходит возврат к теме первого стихотворения: люди, подавленные страданиями, тем не менее помнят о любви, их «душа стремится в высь, чтоб цепи зла земного / С себя стряхнуть»7.
В стихотворении «Не долго» («Storia breve» <«Короткая история»>), напоминающем старинную итальянскую песню, говорится о красивой девушке, которая молча страдала, потому что была влюблена. Никто не узнал о том, что она была смертельно больна, и она умерла в безвестности:
Она казалась мечтой поэта:Всегда в наряд белоснежный одета,Как сфинкс, во взоре загадки полна<…>Она сгорела от злого недуга —И, как вербена под первою вьюгой,В осенний вечер она умерла… 8Тема человеческих страданий в подборке стихотворений в переводе Колтоновского соседствует со стихотворениями на философскую и любовную темы. Переводчик помогает русскому читателю увидеть в мире угнетенных людей любовь, красоту и веру в лучшее. В действительности в сборниках Негри темы социального неравенства, образы, ужасающие своим натурализмом (одно из наиболее тягостных стихотворений – «Вскрытие» («Autopsia»)), как кажется, более сгущены. Однако переводчик, возможно, руководствовался не только желанием смягчить представленные итальянской поэтессой картины неприглядной реальности, но и акцентировать темы, образы и социальные проблемы, знакомые русскоязычному читателю. Показанные глазами иностранного автора и с нового ракурса, как бы со стороны и более универсально, они по-новому воздействовали на читателя.
Отчетливее всего темы неравенства в обществе и бедствий простого народа выделены М. В. Ватсон (1848–1932), впервые познакомившей российскую публику с биографией итальянской поэтессы в своем сочинении «Ада Негри. Критико-биографический очерк» (1899)9, вышедшем отдельным изданием в серии «Итальянская библиотека». Выбор Негри в качестве героини очерка был связан, вероятно, с интересом критикессы к социальным проблемам и их отражению в поэзии. Ватсон была поклонницей творчества С. Я. Надсона и в поэзии Негри не могла не видеть перекличек с ним. В очерке изложена биография поэтессы, даны характеристика ее творчества и разборы нескольких стихотворений с подстрочными и стихотворными переводами. Жизнь Негри и проблематику ее поэзии Ватсон рассматривает в их тесной взаимосвязи.
Прежде всего, происхождение поэтессы из среды простых трудящихся людей позволило ей стать «выразительницей печали и скорби родного народа» 10. Ватсон пишет: «По своему происхождению она – истое дитя народа. Отец ее был простой крестьянин-батрак и умер в больнице, когда девочка была еще совсем малютка»11. В качестве основных свойств поэзии Негри Ватсон называет «глубокую жалость и сострадание ко всем угнетенным, одиноким и несчастным, голодным и сирым, восторженное поклонение труду, страстную любовь к матери, жажду славы и неутомимое желание преодолеть препятствия, лежащие на ее пути»12.
Все эти характеристики делают акцент на личных чувствах поэтессы по отношению к предмету описания. Как правило, в критике так писали именно о женском творчестве, подчеркивая тем самым склонность женщин к сопереживанию по отношению к страдающим людямa. Рассматривая Аду Негри как явление прежде всего социальное, Ватсон не затрагивает вопрос о литературном генезисе ее творчества. В изложении критикессы Негри – производное от своей социальной среды, пережитых страданий, наблюдений. Но вопрос о том, как поэтесса овладела в этих условиях поэтическим мастерством, не затрагивается. Вместе с тем рассуждения на эту тему показали бы, что поднятые Адой Негри темы были материалом ее творческих поисков, она много экспериментировала, постоянно находя новую поэтическую форму. Безразличие Ватсон к вопросу поэтического мастерства Негри сказалось и на специфике ее переводов, помещенных в очерке: многие из них записаны в виде подстрочника, а стихотворные переводы передают содержание, но далеки от стихотворной формы оригинала.
Вопрос о поэтической форме увел бы Ватсон от социальной темы, которая являлась для нее самой главной. Считая брак с крупным промышленником Джованни Гарландой значимым событием в жизни Негри, Ватсон полагает, что это не заставит ее забыть униженных и нищих людей, голосом которых она стала в поэзии:
Сумеет ли юная поэтесса, которая была с детства, по ее выражению, – «отмечена для скорби», удержаться среди спокойствия «буржуазного» своего довольства, среди счастливой личной обстановки <…>, сумеет ли она отозваться с прежней страстностью и воодушевлением на чужое горе и несчастие? Нам кажется, что да, так как душевный ее склад таков, что он навряд ли может измениться13.
Примечательно при этом, что Ватсон надеется и дальше видеть острую общественную проблематику в поэзии Негри, находя, вероятно, переклички в ней с социальной ситуацией в своей стране (и надо отметить, что, действительно, в поэзии Негри нет таких реалий, которые были бы непонятны русскоязычному читателю). Она рассматривает поэтессу как явление не только итальянское, но и всеобщее: «В Италии теперь так же, как и во многих других странах, все громче и громче раздаются крики голода и стоны нищеты». Далее она пишет: «Выразительницей печали и скорби родного народа, главным образом, и является Ада Негри. <…> В ее стихах болеет, скорбит, трепещет и надеется, – если можно так выразиться, – молодая плебейская Италия» (курсив М. В. Ватсон. – К. С.)14. Но демократизм творчества Негри и поднятая ею социальная проблематика были характерны и для других стран Европы, и для России.
Стихотворения Негри, переведенные прозой и стихом, инкорпорированы в повествование Ватсон о жизни и творчестве поэтессы, что позволяет ей говорить о них словами самого автора. В основном для описания ее интересов в поэзии отобраны стихотворения, где развивается главная тема очерка, а многие из этих стихотворений будут и дальше переводиться другими переводчиками. Ватсон выбрала стихотворения из двух сборников Негри, не делая различия между двумя ее книгами: «Великие», «Мать-работница», «Работал ли ты?», «Привет вам», «Здравствуй, нищета», «Побежденные», «И ты к нам придешь!», «Уличный мальчик» и др. В меньшей степени представлены стихотворения на любовные темы («И все же я изменю тебе», «Te solo»), о природе («Весенняя песня», «Туманы»), о радостях жизни («Immortale») и на другие темы.
Спустя год, в 1900‑м, вышел сборник стихотворений Негри на русском языке в переводе и с предисловием Владимира Шулятикова (1872–1912). Переводчик, в отличие от Ватсон, в большей степени был сосредоточен на мировоззрении поэтессы, на философских категориях счастья и горя в ее жизни и поэзии, нежели на социальных темах. Шулятиков отметил «двойственность» поэтессы, которая способна была «пользоваться благами жизни», подразумевая под этим