Журнал «Логос» №1/2026

Цифровая камера и классическая государственно-правовая теория

Виталий Куренной.

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ), Москва, Россия, vkurennoj@hse.ru.

Ключевые слова: цифровая камера; приватная сфера; строгое право; хорошее правление; транспарентность; публичность; паноптикум; Иммануил Кант; Иеремия Бентам; Мишель Фуко.

В статье дан краткий обзор современного применения цифровых камер и фундаментальных изменений в обществе, обусловленных их использованием. Цифровое видеонаблюдение становится неотъемлемой частью городской инфраструктуры, трансформируя представления о публичном пространстве, приватности и контроле. Рассмотрены ключевые риски, которые сегодня связываются с распространением цифрового видеонаблюдения, включая потенциальные угрозы личной свободе и возникновение «общества тотального надзора». Вместе с тем приведены возражения на алармистские ожидания, объяснимые игнорированием действующих конституционных и правовых норм, которые регулируют использование камер и защищают права граждан.

Парадигма цифровой камеры поставлена в контекст основных проблем классической модерновой государственно-правовой теории – Иммануила Канта и Иеремии Бентама – в трех основных аспектах. Во-первых, рассматривается идея «строгого права» Канта, связанная с публичностью как условием легитимности государственной власти. Во-вторых, анализируется идеал хорошего правления, который поддерживали как Кант, так и Бентам, подразумевающий минимизацию злоупотреблений со стороны властей через механизмы открытости. В-третьих, обсуждается модель транспарентного общества Бентама, архитектурным воплощением которой является проект паноптикума. Показано, что интерпретация паноптикума Мишеля Фуко является искажением изначальной идеи Бентама, поскольку игнорирует демократический потенциал взаимного наблюдения и публичного контроля над властью. Статья демонстрирует, что современные дебаты о видеонаблюдении воспроизводят классические напряжения между свободой, безопасностью и прозрачностью власти.

История современности может быть написана как история развития камер, итогом которой на сегодняшний день является цифровая камера. Вилем Флюссер полагал[1], что с изобретением фотоаппарата современные общества вступили в новую эпоху – эпоху аппаратов, аппаратчиков (тех, кто использует аппараты), программ, задающих параметры действия аппаратов, и наконец программистов, создающих программы. Эта эпоха пришла на смену индустриальной эпохе фабрик и создает совершенно новую культурно-антропологическую ситуацию, основную проблему которой Флюссер видел в том, что в ней крайне сложно реализовать человеческую свободу.

Вся история кинематографа также может быть рассмотрена как история развития камер различных типов. У истоков здесь стоит хронофотография Эдварда Мейбриджа, которая быстро привела к появлению синематографа братьев Люмьер, положившего начало взрывному росту кинематографии. Любое технологическое обновление камер и технологии фиксации изображения всякий раз приводило к смене эпох в кинематографе и культуре. Появление любительских узкоформатных и компактных камер сделало кино частью домашней приватной культуры; изобретение видеокамер неотделимо от появления телевидения; современные цифровые камеры открывают необычайные возможности для трансформации изображения, невозможные для аналоговых технологий в кино и фотографии.

Камера является неотъемлемой частью той революции в искусстве, о которой объявил Вальтер Беньямин в своей работе «Произведение искусства в эпоху технической воспроизводимости». Возможность тиражирования фото- и киноизображения меняет онтологический статус произведения искусства, лишая его уникальной «ауры», изменяет сам характер творческого процесса (в кино он становится коллективным) и изменяет общественные и политические функции искусства.

Появление цифровых камер, интегрированных с цифровыми средствами хранения и обработки данных, и их массовое производство революционизируют уже всю общественную, профессиональную и частную жизнь в целом, и мы находимся в эпицентре этого процесса. Камера является ключевым элементом умного города, позволяя осуществлять контроль транспортных и человеческих потоков. Камера в публичном пространстве снижает уровень преступлений и правонарушений, а также, будучи интегрированной с системой распознавания лиц, позволяет осуществлять разыскные меры. Без камер уже невозможно представить себе современный торговый центр. В этой функции повышения безопасности, а также контроля за ситуацией камера пришла и в приватное пространство жилья, загородной усадьбы и вполне обычной дачи. Камерой сегодня оснащено множество рабочих мест, а также индивидов, профессионально контактирующих с населением (полицейские, сотрудники ГИБДД и др.). Камеры используются для контроля состояния и строительства объектов, также в настоящее время в России предлагается расширить их роль на контроль за соблюдением кадастра и правил строительства в частном секторе. Камерами, интегрированными с механизмами управления, в изобилии оснащаются современные автомобили, выполняя функции помощников при парковке, контроля и удержания полосы, общей видеофиксации дорожной обстановки. Этот процесс торжества камеры достигает кульминации в модели беспилотного транспорта.

Множество камер находится также за пределами города и дорог. Речь не только о сельхозугодьях и беспилотной сельхозтехнике. Камерами в изобилии насыщены особо охраняемые природные территории: фотоловушки выполняют роль фиксации состояния фауны, а также доставляют заповедникам важный для их деятельности и позиционирования фотоматериал. Множество камер находится не только в городе и за городом, огромное их число расположено в космическом пространстве, выполняя научные, военные и гражданские задачи.

Появление FPV-дронов, центральным элементом которых является камера, полностью изменило характер современной войны. И хотя о военном использовании дронов писалось и ранее[2], но лишь военные события, начавшиеся после 2022 года, показали, насколько масштабны и радикальны эти изменения. Дрон, оснащенный камерой, полностью изменил характер ведения боевых действий. Военные машины всех стран мира начали перевооружение, в мире полностью меняются представления о военной стратегии и тактике. Но дрон с камерой имеет и вполне мирное применение во множестве профессиональных сфер – картографии, сельском хозяйстве, при поисково-спасательных операциях и во многих других. Камера дрона открыла новые возможности кино- и фотосьемки как для профессионалов, так для любителей, а также дарит его оператору ощущение полета, реализует в некоторой форме мечту Икара.

Наконец камеры, находящиеся в наших смартфонах и других персональных устройствах, трансформировали нашу культуру и коммуникацию. Львиная доля содержания соцсетей и мессенджеров – это изображения, сделанные этими камерами. Цифровая камера демократизировала производство видеоконтента и создала новую индустрию – экономику творцов (creator economy).

Таким образом, цифровые камеры сегодня окружают нас повсюду. При этом, однако, сколько-нибудь фундаментального культурно-философского осмысления значения этого положения дел и его перспектив пока нет, в лучшем случае камера растворена в общей тематике цифровой среды и в настоящее время – искусственного интеллекта[3]. Мы же в данном случае возвращаем в центр такого культурно-философского рассмотрения именно камеру. Камера является продолжением, инструментом человеческого глаза, поэтому в данном случае мы следуем Аристотелю, начинающему «Метафизику» знаменитым рассуждением о знании и зрении:

Все люди от природы стремятся к знанию. Свидетельством тому – [наша] привязанность к чувственным восприятиям: помимо их пользы, восприятия эти ценятся ради них самих, и больше всех то из них, которое происходит с помощью глаз: ибо мы ставим зрение, можно сказать, выше всего остального, не только ради деятельности, но и тогда, когда не собираемся делать что-либо. Объясняется это тем, что чувство зрения в наибольшей мере содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах] (Metaph. 981a21–25; пер. А. В. Кубицкого).

Именно со зрением связана базовая метафора философского и научного познания – свет, а также такая важная для нашей темы характеристика, как транспарентность. Разумеется, камеру сегодня нельзя представить без цифровых технологий, поэтому обращение к ним также неизбежно: говоря сегодня о камере, мы подразумеваем цифровую камеру.

Тематически мы рассмотрим камеру в трех аспектах: 1) в рамках теории «строгого права» Иммануила Канта; 2) в рамках его и Иеремии Бентама идеи «хорошего правления»; 3) как развитие этой идеи – теории транспарентности власти Бентама. Эти сюжеты будут рассмотрены с точки зрения позитивных, на наш взгляд, возможностей, заложенных в использовании камеры, а саму камеру мы будем считать своеобразной технологической парадигмой классической государственно-правовой теории модерна, в данном случае – Канта и Бентама.

Предварительно, впрочем, нельзя не остановиться на обратной – негативной – стороне распространения камер. Основные тревоги здесь связаны с размыванием границы приватной сферы. Разграничение приватной и публичной жизни является конститутивным принципом модерновых обществ: возникнув в Древней Греции, это разграничение практически исчезает в эпоху Средневековья (всякое пространство является публичным). Традиционное общество не знает приватного пространства. Джордж Оруэлл спроецировал возвращение этой модели на современное общество, создав в своем романе «1984» образец максимума антиутопии. Помимо идеологических и прочих особенностей, это общество в технологическом отношении является миром, в котором Большой Брат ведет тотальное наблюдение посредством камер, включая пространство частного жилища. Именно этот максимум антиутопии является основным стимулом для современных критиков общества камер занимать алармистскую позицию в отношении распространения камер и цифровых технологий. В особенности тревогу бьют авторы в Германии, предрекая конец приватности и наступление «прозрачного общества»[4]. Такая концентрация внимания немецких интеллектуалов на этом вопросе объясняется тем, что немецкая культура в силу исторического опыта весьма чувствительна к вопросу о неприкосновенности приватной сферы, здесь, например, запрещены полеты дронов над жилыми кварталами. Культурным аналогом этого явления в России можно считать страсть граждан к высоким заборам вокруг загородных участков.

Не вдаваясь в технологические детали возможностей цифровых камер, а также такие сложные вопросы, как слежка и шпионаж, попробуем ответить на эти опасения самым простым образом. Приватная сфера является не только социальным и культурным феноменом. Автономия приватной сферы рассматривается в современных обществах как одно из основных прав человека, она представляет собой область, основные элементы которой в настоящее время глубоко эшелонированным образом защищены конституционно-правовой системой современных государств и базовыми международными конвенциями прав человека. Целый ряд статей Конституции Российской Федерации гарантирует права приватной (личной) сферы и неприкосновенность ее границ (22.1; 23; 24.1; 25). Статья об охране «достоинства личности» (21.1), действующая в конституциях множества стран мира, является важным источником конкретизации прав в новых технологических и коммуникативных условиях. К числу таких конкретизированных положений относится, например, право на «информационное самоопределение» (понятие, введенное немецким Конституционным судом уже в 1983 году в связи со сбором данных во время переписи населения) или же право на «принятие автономных решений»[5], которое действительно находится под угрозой в связи с совершенствованием, в частности, рекомендательных алгоритмов.

Если мы ориентируемся на реальные тенденции судебно-правовой системы, то на примере США можно показать, что приватная область, защищаемая от публичного давления, постоянно расширяется. Основные решения по защите «конституционного права на неприкосновенность частной жизни» основываются здесь первоначально на праве защиты от внешнего вмешательства в институт брака и сексуальных отношений состоящих в браке людей. Именно такое основание было подведено под решение Верховного суда 1965 года в рамках иска Griswold v. Connecticut, 381 U.S. 479, защищавшего право супружеской пары на покупку и использование контрацептивов. На этом же основании был вскоре отменен запрет на межрасовые браки (действовал во многих штатах США до 1967 года), расширена область приватности сексуальных отношений (использование контрацептивов в том числе лицами, не состоящими в браке), либерализовано хранение дома непристойных материалов (Stanley v. Georgia, 394 U.S. 557) и наконец разрешены аборты в 1973 году (Roe v. Wade, 410 U.S. 113[6]). В более расширенном смысле это конституционное право, широко используемое в американской судебной практике, может быть определено как защита

…собственного интереса индивида, связанного с независимостью в принятии решений относительно важных персональных решений, касающихся собственной семьи, жизни и образа жизни[7].

Если мы учитываем эти правовые особенности современных обществ и придерживаемся здравого политического и правового реализма, то большинство утопических или антиутопических тревог, связанных с переходом общества к состоянию, в котором приватная сфера будет фундаментально сокращена или ликвидирована, представляются ограниченными областью художественной или публицистической фантазии, никак не связанной с фактически возможными вариантами развития событий с учетом существующей правовой реальности.

К настоящему времени сложились несколько основных подходов к вопросам защиты приватной сферы в новых условиях, связанных с развитием цифровых коммуникаций. Наиболее последовательную и системную политику в этой сфере осуществляет Европейский союз. В 1995 году здесь была принята Директива о защите персональных данных, которую в 2016 году сменил еще более строгий Регламент Европейского парламента и Совета Европейского союза о защите физических лиц при обработке персональных данных и о свободном обращении таких данных (2016/679). Регламент вступил в силу в 2018 году и является обязательным к исполнению не только странами-участницами, но также любым юридическим лицом, обрабатывающим персональные данные граждан ЕС. Столь масштабное регулирование вопросов обращения с персональными данными легитимировалось в Европе в том числе ссылками на опыт фашистских и послевоенных коммунистических режимов ряда стран, в которых широко практиковались неконтролируемый доступ и использование персональных данных.

В США и странах Азии реализуется другая стратегия, которая характеризуется как «лоскутное одеяло» (patchwork) или как «секторальный» подход. В ней отсутствует общая система регулирования и принимаются законы о защите лишь отдельных категорий персональных данных. К таковым в США относится, например, закрытие доступа к студенческим записям, сведениям о видеопрокате и приватной информации о детях в интернете (соответствующий акт был принят в 2000 году). Такая законодательная политика, однако, не препятствует широкому обращению и коммерциализации персональных данных. Эта специфика правовой политики США объясняется как историческими особенностями американского законодательства, так и утилитаристскими аргументами. В частности, права на свободу слова и прессы, которые способствуют раскрытию частной информации, имеют здесь эксплицитный характер (первая поправка к Конституции), тогда как право на защиту приватной сферы защищено лишь косвенно (является имплицитным): оно выводится либо из конституционных гарантий свобод индивида, либо из четвертой поправки, запрещающей необоснованные обыски и задержания. К утилитаристским аргументам относится указание на то, что европейская политика в области персональных данных, сдерживающая возможности их коммерциализации, фактически привела к отставанию Европы в развитии новых цифровых технологий.

В Европейском cоюзе нет ни одной крупной технологической компании такого рода, сопоставимой с компаниями в США или Китае (второй лидер на этом рынке). Что касается правовой политики России в сфере защиты персональных данных, то специалисты отмечают ее соответствие европейскому подходу, которое, впрочем, имеет запаздывающий характер по отношению к новым проблемам, возникающим в связи с развитием современных цифровых технологий[8]. Однако вопрос о передаче аккумулируемых государством данных бизнесу (то есть сдвиг к американской модели) периодически возникает и обсуждается в российских экспертных и деловых кругах.

В рамках своей философии права Кант сформулировал весьма впечатляющую по своей радикальности и утопичности модель чистого, или строгого, права. Она заключается в следующем:

Как вообще право имеет своим объектом внешнюю сторону поступков, так и строгое право, то есть такое, к которому не примешивается ничего этического, не требует никаких иных определяющих оснований произволения, кроме внешних; ведь именно тогда оно чисто и не смешано ни с какими нравственными предписаниями. Строгим правом (правом в узком смысле слова) можно, следовательно, назвать лишь совершенно внешнее право. Оно основывается, правда, на осознании обязательности каждого по закону, но для того чтобы определить в соответствии с этим произвольное действие, строгое право, чтобы быть чистым, не должно и не может ссылаться на это осознание как на мотив; поэтому оно опирается на принцип возможности внешнего принуждения, совместимого со свободой каждого, сообразной со всеобщими законами. – Итак, если говорят: кредитор имеет право требовать от должника уплаты его долга, то это не означает, что он может внушить должнику, что его собственный разум обязывает его к уплате; нет, принуждение, которое заставляет каждого делать это, вполне совместимо со свободой каждого, а следовательно, и с собственной свободой, сообразной со всеобщим внешним законом; таким образом, право и правомочие принуждать означают одно и то же[9].

Сказанное означает, что в этой строгой системе права правоприменение не опосредовано никакими субъективными факторами, такими как сознание или мотив правонарушителя, а также эта система предполагает неизменное фактическое исполнение права (строгое право не только нечто предписывает, но и неизменно осуществляет это предписание). В идеальном виде эта система работает по аналогии с классической механикой, в которой движение тел исчерпывающим образом определено их каузальной взаимосвязью:

Закон взаимного принуждения, необходимо согласующегося со свободой каждого, кто руководствуется принципом всеобщей свободы, есть как бы конструирование понятия чистого права, то есть показ этого понятия в чистом априорном созерцании, по аналогии с возможностью свободных движений тел, подчиненных закону равенства действия и противодействия[10].

Анализируя эту концепцию Канта, Маркус Вилашек делает вывод, что строгое право у Канта вообще не является прескриптивным, то есть предписывающим:

Там, где отклонение невозможно, в случае закона речь идет не о прескриптивной норме, а просто об описании закономерности поведения. <..> Взятое само по себе право не предписывает своим адресатам поведение, соответствующее правовым предписаниям, но лишь связывает правовой состав факта с правовыми последствиями[11].

Иначе говоря, идеал строгого права автоматически, то есть причинно-следственным образом, связывает сам факт события и его правовые последствия – без всякого опосредования субъективным фактором.

Идея строгого права у Канта играет роль сжато описанного мыслительного эксперимента и не содержит никаких указаний относительно способов ее реализации. Однако если мы обратимся к современным технологиям, то сможем констатировать наличие всех необходимых предпосылок к перспективам все более широкой реализации идеи этого всецело автоматического идеала права. В образцовом виде эту модель права олицетворяет камера видеофиксации на дороге, автоматически определяющая правонарушение и автоматизированным же образом доставляющая нарушителю постановление о штрафе. Это устройство, почти полностью убравшее с российских дорог часто слишком субъективных или откровенно злоупотребляющих своими возможностями сотрудников ДПС, действует полностью в соответствии с идеей Канта о том, что право может реализоваться вне всякой этической или иной мотивации правонарушителя. Автоматическое уведомление о штрафе придет нарушителю скорости независимо от того, спешил ли он на место планируемого преступления или торопился спасти кому-то жизнь, – его мотив не имеет здесь никакого значения.

Стоит заметить также, что автоматическая неотвратимость наказания за правонарушения оказывает всеобъемлющее дисциплинирующее воздействие на граждан, поскольку предполагает неизбежное и не знающее исключений наказание за правонарушение, которое нельзя смягчить или обойти посредством коррупционных или иных действий, основанных на человеческих слабостях или социальных связях между людьми. С точки зрения образа будущего мы вполне можем допустить такое технологическое совершенствование способов фиксации правонарушений, которое позволит документально устанавливать практически любое правонарушение[12], – с той необходимой оговоркой, что такого рода автоматические системы не допускают постороннего человеческого вмешательства в приватную сферу других людей (тогда как механические системы там уже широко присутствуют – в форме устройств-нянь, индикаторных элементов умного дома, умных колонок и т. д.). Сложнейший этический, правовой и одновременно технологический вопрос заключается, однако, в том, какое технологическое решение могло бы быть реализовано применительно к сфере домашнего насилия.

Указанное Кантом строжайшее разграничение сферы каузальных последствий и сферы человеческого сознания и мотивов, которые не могут быть областью правового регулирования как такового, исключает саму возможность появления здесь призрака «мыслепреступления» Оруэлла.

Наконец, стоит добавить, что чрезвычайно расширившиеся возможности автоматического регулирования и взаимодействия не могут распространяться на область человеческой воли (выраженной в том числе в установлении правовых законов) и принятия решений. Несмотря на то что мы все больше опираемся на автоматически собранные данные и информационные алгоритмы в принятии таковых, они не могут подменять собой решение, остающееся за человеком.

В дальнейшем своем развитии эта утопическая поначалу идея автоматизированного строгого права может быть распространена также на определенные функции исполнительной власти, связанные с задачами выполнения законов и т. д., – там, где они в принципе могут быть решены в форме определенного выше автоматического причинно-следственного взаимодействия. Тем самым открывается еще более широкая перспектива разрешения проблемы, остро вставшей перед современными обществами с того момента, как они, освободившись от власти традиции, осознали, что сами берут судьбу в свои руки, – а именно проблемы «плохого правления»[13]. Утопия планового рационального централизма, преобразованная в форму автоматической координации, может быть использована как ресурс устранения человеческого фактора, того самого обстоятельства, которое при зарождении современных обществ в наибольшей степени волновало умы и Бентама, и Канта. И тот и другой полагали, что основная и «самая трудная из всех» (Кант) задача заключается в том, что человек при установлении всеобщих и справедливых законов, будучи наделен властью для их осуществления, всегда будет стремиться сделать исключение из них для самого себя. Это же обстоятельство является ключевым и для Бентама, предполагавшего решить данную проблему путем политики тотальной транспарентности государственного управления.

В настоящее время мы наблюдаем, как в различных странах цифровые технологии постепенно формируют новые технологические возможности для реализации идеи хорошего правления и создания механизмов, минимизирующих наличие человеческого фактора там, где речь идет о взаимодействии гражданина и государства. В России наиболее успешным масштабным технологическим проектом такого рода является создание системы электронных государственных услуг, а также реализация механизма «одного окна» в многофункциональных центрах государственных услуг, решивших, казалось бы, одну из вечных проблем России, связанную с коррупцией и волокитой при взаимодействии с государственными канцеляриями. В аналогичном направлении развиваются также и другие подобные эксперименты. Так, в Индии была создана государственная система идентификации граждан Aadhaar, использованная для того, чтобы дать социально дискриминированным группам населения адекватный, прозрачный и свободный от коррупции доступ к государственным услугам и средствам социальной защиты. Таким образом, современные технологии уже активно разворачивают процесс минимизации проблемы, описанной Кантом и Бентамом, расширяя режим транспарентности функционирования государства, изымая человеческий фактор из процесса взаимодействия гражданина и государства, сокращая контакты между ними и доводя до автоматизма механизмы взаимодействия граждан с государственными институтами в описанной выше логике строгого права.