Повседневная жизнь осажденного Ленинграда в дневниках очевидцев и документах

Палец резали, да недорезали. Вероятно, придется лишиться сустава. Гной идет здорово, уже кость видна. Завтра основание ногтя снимать будут.

27-го ездил на ВТЭК, инвалидность продлили на полгода, дали III группу. В военкомате на комиссии еще не был. 28-го вступил в кандидаты ВКП(б). Вечером поехал к сестре и там заночевал. На следующий день до девяти вечера был один и нянчился со своим пальцем. Успехи под Сталинградом окрылили население и армию.

От сестры уехал в понедельник утром. Хожу через день в амбулаторию и каждый день на завод обедать. Зима стоит мягкая. Дрова есть, но непиленые. ‹…› Беспокоюсь о матери. Просил сестру съездить к ней. ‹…› В моей квартире появился сосед – следователь, дома бывает редко. Вода не идет, холодно. С питанием сносно. Сестра немного помогает.

12 декабря 1942 года

Оттепель, с крыш капает. Новостей много. 5-го была комиссия, признан годным к нестроевой службе, не связанной с длительной ходьбой и тяжелыми физическими нагрузками. Завод, кажется, меня бронирует. Катя съездила к матери. У нее в доме стоят гвардейцы Краснова. Она живет очень хорошо, прислала мне крупы, консервов, масла, концентратов, зимнюю шапку и белье. Ждет меня. Капуста не тронута. До февраля я обеспечен сытой жизнью, а там что бог пошлет. Кость ногтевой фаланги вынули, вернее, обломали клещами, стало легче. ‹…›

Вчера был небывалый обстрел. Утром шел по Невскому и видел, как все еще убирали с мостовой битый кирпич и штукатурку. Книжная лавка, где я всегда покупаю книги, разбита, над дверью большая дыра, пробитая снарядом. На тротуарах много следов крови. Было много жертв.

Трамвайное движение прервано, в вагонах вылетели стекла. На Литейном тоже. Хлестал по всему городу от окраин до центра.

14 декабря 1942 года

Сегодня получил кандидатскую карточку. Эти дни я сыт по горло. Выгляжу очень хорошо. Румяный, здоровый и молодцеватый, настроение соответствует здоровью. ‹…›

Сегодня на заводе им. Фрунзе слушал стихи Александра Прокофьева и Ильи Авраменко и рассказ Кратта. Поэты были в военной форме, оба в звании батальонных комиссаров.

Прокофьев постарел, облысел здорово и совсем стал седым. Читал стихи из книги «Таран» и из не вышедшей в свет «Атаки». ‹…›

Авраменко читал «Ночь накануне битвы». Прокофьев, показавшийся самодовольным и плутоватым, сидел на кушетке и перелистывал «Таран». Авраменко, худощавый, нервный, с острым носом, выделялся выразительными глазами поэта. Кратт произвел слабое впечатление. ‹…›

Прочитал Барбюса, читаю «Чингисхана». К врачу – в понедельник. На работе торопят. С табаком плохо.

22 декабря 1942 года

Ездил в Колтуши. С трудом узнал местность. За три месяца все изменилось. Лес вырублен до озер. Вокруг дома все пристройки сожжены. Мать была рада до слез моему приходу. У нее стоят гвардейцы Краснова, усачи, крепкие дядьки со значками на груди. Ныне радостно смотреть на воинов. Здоровые, сытые, бодрые, хорошо обмундированы и вооружены.

Вечером беседовал с матерью о пережитом. Легли спать в 12 часов. Долго не мог уснуть. Вспоминал лето, проведенное в Колтушах, мысли, планы, предположения. Война продолжается. Я, как говорят, пока отвоевал. Так, вспоминая друзей и знакомых, я уснул под мощный храп повара-гвардейца.

Утром встал, как обычно, рано. Погода стояла мягкая, почти плюсовая. Читал стихи Майкова. Мать суетилась по хозяйству. Мыла полы, стирала, готовила, чтобы меня накормить… Я прислушиваюсь к разговорам гвардейцев и матери. Разговор зашел обо мне… Вечер. Опять читаю, беседую с матерью.

В воскресенье 20-го с утра собираюсь в обратный путь. Ведро капусты, сухари, крупа, сало, мясо, макароны, хлеб – все это добыто матерью, ее хлопотами и трудом для меня. Она проводила меня до заставы. На улице тепло. Всю дорогу беседуем о том о сем. Навстречу идет рота бойцов, направляющаяся на передовую. Все смотрят на нас. У меня здоровый, молодой вид, свежее румяное лицо… Знаю, о чем думают бойцы, глядя на меня, и я почему-то стараюсь не глядеть им в глаза… Ведь они не знают, что я уже был на фронте и что я пережил…

На заставе простился с матерью. В город вернулся в четыре часа дня.

27 декабря 1942 года

Почти весь декабрь простоял теплый, мягкий. Сегодня опять идет дождь. ‹…›

Скоро догорит 1942 год. Много мыслей и воспоминаний. Чувствую себя отлично и дома, и на производстве. Работаю. Надеюсь пережить весь кошмар войны. Скоро, вероятно, получу медаль «За оборону Ленинграда».

31 декабря 1942 года

30 минут осталось жить 1942 году. Один… Догорают дрова в печи. Концерт по радио. Уже выпил две кружки пива и поужинал. Через 30 минут выпью еще кружку и буду раздеваться. Оделся по-праздничному в новую рубаху, сегодня купленную по ордеру. Хорошая русская рубашка кремового цвета, пуговицы с ребристыми звездочками. Надел костюм и ботинки, которые не надевал с 7 ноября.

Сейчас на душе легче. Выплакал тоску, черную душную тоску по друзьям и по любви… Посмотрел на себя в зеркало – сильно изменился. Лицо сурово и жестоко. В глазах стальной отсвет, холод и строгая пытливость. Сегодня видел трех человек, упавших на улице…

1942-й догорает. Где мои друзья? Я один сейчас в Ленинграде… Позади фронт, был госпиталь, тревожная беспокойно-тихая жизнь в Колтушах у матери. Природа, короткое увлечение, военные… разочарование. Затем опять Ленинград, завод, всевозможные хлопоты, работа, труд, борьба и еще раз борьба. Ну, пока, Борис, утри слезы…

Продолжаю. Выпил еще «литру». Осталось пять минут до 1943 года. Закрыл трубу, курю трубку. На столе грибы с луком, хлеб и квас. ‹…› Пью за здоровье всех друзей и за свое, конечно, тоже.

2 января 1943 года

Вчера утром писал стихи, готовил обед, пек оладьи, ожидал сестру с мужем. Ждал до 2 часов [пополудни], потом пошел в скупочный и купил три картины. На обратном пути встретил Катю и Леонида. У меня затопили печь, закусили, выпили пиво.

В разгар беседы услышали стук в дверь. Открываю – Александр Николаевич. Он принес пол-литра кустарного самогона. Вновь сели за стол. Просидели до семи вечера. Вспоминали прожитое… Проводил их до трамвая.

Сегодня опять было тоскливо на душе. Съездил на перевязку к врачу. В 5 часов вечера поехал в Выборгский дворец культуры, где смотрел, как танцует молодежь. Световые эффекты, пестрота одежды, веселые лица, музыка – все это напомнило благословенные времена молодости. Но я себя почувствовал еще более одиноким. Потом слушал выступление ансамбля Краснознаменного Балтийского флота.

8 января 1943 года

Второй день Рождества. Третий день стоят большие морозы. Сегодня смотрел «Фронт» в ВДК. Пьеса произвела хорошее впечатление… Последние дни сильно устаю. Голова кружится и какой-то кисель в организме…

С утра, начиная с трамвая, приходится нервничать. С Финляндского вокзала хожу пешком. В столовой такой бардак, что с ума можно сойти. Работы пока немного на заводе.

В мою конторку набивается столько народу, как сельдей в бочку. У меня тепло и уютно. Приходят и старики, и ученики, и моряки, и старые знакомые. Меня избрали редактором стенгазеты, теперь работы прибавится. Дни пошли на прибыль. Война на убыль. Стихи в эти дни не пишу. В мозгах вялость. Палец зажил. Последние ночи и вечера тревоги. Налетают на город стервятники. Получил открытку от Василия. Он на сборном пункте. Был ранен. Едет на фронт. 9 часов вечера, ложусь спать, устал до чертиков.

11 января 1943 года

7 часов 5 минут. Дома. Передают последние известия. Пишу при свете свечи. 9-го вечером поехал к сестре, у нее хорошо провел вечер. Долго беседовал с Леонидом об искусстве и литературе, о фронтовой жизни, о Ленинграде. Было уже около полуночи, когда мы уже в постелях продолжали беседу. По радио передали тревогу. Я заявил: раз тревога, значит, будем спать. Леонид выключил свет. Зачертыхались зенитки, затем вздрогнуло и зашаталось наше хрупкое здание. Где-то недалеко одна за другой взорвались фугасные бомбы. Леонид вышел посмотреть. Близко ничего не было. Зенитчики сообщили, что сбит один стервятник. Я быстро уснул.

Утром встали поздно, позавтракали и продолжили беседу до обеда. В 2 часа [пополудни] я уехал от них. Заехал на рынок. Купил эрзацтабаку за 250 рублей. Завернул на Охту к Ивановым, застал всех четырех сестер. Подождал, пока пообедает Катерина, и вместе с ней поехал домой.

Дома заготовили на неделю дров, сварили обед, истопили печи, прибрали комнату и вместе легли спать. Спали плохо, зато хорошо выспались. Утром вместе пошли на работу. Она описала трагедию гибели семьи Ивановых. У Виктора под влиянием отца были пораженческие настроения. ‹…› Он боялся смерти и просил за несколько дней до смерти: «Катя, я умираю, спаси меня». Как он работал над портретом отца. О том, как умирал Борис. ‹…›

На заводе появилось много работы. Приходится не только руководить людьми, но прислушиваться к ним, быть острожным и пытаться проникнуть в душу, утешить, упокоить их словом и вселить надежду в этих постоянно голодных, усталых обессиленных людей. Я пользуюсь хорошей репутацией и авторитетом среди рабочих и руководящего состава. В то же время работаю в стенной печати, читаю и придумываю планы работы и просто слушаю рассказы о прошлой зиме в Ленинграде. ‹…› Все ужасы с их потрясающими деталями постепенно раскрываются предо мною, будто я ее сам пережил. ‹…›

У Ленинграда большое будущее. Его история богаче истории других российских городов. Я горжусь тем, что я в нем родился, за него сражался и пролил свою кровь, и намерен в нем оставаться до конца. ‹…›

Девятый час. Только Лемешев начал петь «Меж крутых бережков…», как завыла сирена и из черного рупора на стене прозвучало: «Говорит радиоузел Штаба противовоздушной обороны. Воздушная тревога. Воздушная тревога». И тотчас же включился метроном, отсчитывающий секунды. В печке дотлевают угли, я доделываю старые стихи.

14 января 1943 года

Наш район вновь обстреливают. Сейчас около девяти. ‹…› Вчера с работы зашел в ВДК, посмотрел «Три мушкетера». Во время сеанса объявили тревогу. Снаряды рвутся очень близко. Стекла дребезжат, здание ходуном ходит.

Из кино шел пешком. Путь длинный, нога сильно натерта, шел едва-едва. Кругом рвались снаряды и огрызались зенитки. Пришел домой поздно. В комнате холодно. Долго не мог уснуть из-за сильных разрывов снарядов. ‹…› Сегодня утром заводу дали электроэнергию. ‹…›

Днем был обстрел района. Снаряды ложились близко от завода. Трамваи не ходили на Выборгскую сторону. Я поехал на ул. Мира, на третий раз застал дома сестру Василия Епанчина Марину. С трудом ее узнал, она меня тоже не сразу вспомнила. В ее дом за несколько часов до моего прихода попал снаряд, стекла вылетели. Сегодня мороз и колючий ветер. Она окна залатала фанерой. В комнате холодно. Марина в сером платке щепала лучину около времянки. Топит мебелью. Лето и осень она работала на оборонных работах. Две недели назад получила письмо от Васи. Я взял его адрес, побеседовал с ней около часа, только вышел – тревога, пришлось идти пешком.

И вновь по радио объявляют: «Внимание! Внимание! Говорит штаб местной ПВХО. Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение на улицах прекратить, населению укрыться».

В комнате два дня не топлено. Снаряды методично каждые пять минут ложатся где-то недалеко, гул сильнейший. В последние дни ходят упорные слухи, что на днях будут прорывать блокаду, что приехали Ворошилов и Жуков, а также прибыл Архангельский военный округ. В последние вечера и ночи начиная с Рождества все время продолжительные тревоги и частые обстрелы. Сегодня нащупал в ящике два письма. Оба от Самуила. Одно, датированное в ноябре, другое в декабре. Одним словом, вести радостные, с Васей Епанчиным связь установлена. Самуил жив и все такой же. Так встреча будет после войны! Эх и попьем винца с хлебцем!

17 января 1943 года

Весь день дома. Приезжала Катя, привезла хлеба и белье. Пробыла у меня часа полтора. Сегодня у меня настоящий праздник, электрический свет! Словно солнце вошло в мою комнату, и в душе, словно в светлой комнате, стало весело и тепло. ‹…›

На работе много дел. Готовлюсь к беседе к ленинским дням и выпускаю стенгазету. Работаю и в ОТК, и на станке. Получаю получку 1304 рубля и пенсию 200 рублей. Но пенсию целиком пошлю Самуилу, он бедствует, а я ему должен. Что-то туго идут стихи. Попробую приняться за прозу. Быть может, это от усталости. Но теперь с электросветом я думаю, что будет больше желания работать над собой.

18 января 1943 года

В 10 часов 40 минут вечера Информбюро сообщило о том, что блокада Ленинграда прорвана.

19 января 1943 года

Ночью плохо спал. ‹…› Много мыслей витало. Утром в трамваях слышал и видел великую радость на лицах русских людей многострадального города, слезы на глазах и слова «Царица Небесная, Божья Матерь». С Финляндского вокзала шел пешком. В предрассветных сумерках увидел первые праздничные флаги на стенах тюрьмы.

На заводе всеобщее ликование, люди поздравляли друг друга, плакали и целовались. Я сам с трудом сдерживал слезы. ‹…›

В обед собрался общезаводской митинг. Ораторы стояли на танке КВ, только что отремонтированном на заводе. На башне танка развевались два красных флага. Ствол орудия указывал в сторону фронта. Шел мелкий снежок. Вечером часть выступлений передавалась по радио… Необъятная радость переполняла ленинградцев. Не пережившим ее трудно понять эти чувства. Еще труднее все это выразить на бумаге.

22 января

В эти дни много работал на заводе. Провел беседу о Ленинграде, выпустил стенгазету. Вчера после работы заехал к Ивановым. От них домой, с Катериной напилили дров, сварили ужин, легли спать. Сосед угостил водкой. Утром К. уехала, я наводил порядок в комнате. ‹…›

Получил письмо от Валентины Пирожковой, едет в Самарканд, просит помочь материально.

Послал Самуилу 250 рублей, ведь он бедствует, я ему многим обязан, и он мой лучший друг. ‹…›

26 января 1943 года

Беспрерывные обстрелы. Вылетают стекла. Рушатся стены. Много жертв. Хожу пешком и с работы, и на работу. Вот и сейчас тревога. Слышен шум самолетов, бьют зенитки. На работе дел по горло. Написал стихи о прорыве блокады, отдал печатать в «Сталинец», их читали по радио.

Замерзаю окончательно, дует нещадно. Хорошо, что сегодня всего 14 градусов, вчера было 28–31.

Кончаю [писать], пальцы замерзают, кровать холодная, как сугроб.

27 января 1943 года

Сегодня вновь снаряды падали вблизи завода. Я работаю в первом цехе на сборке. Все бледные, усталые, нервные, голодные. Дома – холод. Пиленых дров нет.

Около 9 [часов]. Недавно кончилась тревога. ‹…› Устал, очень, очень устал. Бледный, полуголодный.

3 февраля 1943 года

Третий день оттепель. ‹…› Работаю много. Последние дни в городе стало тише. На улицах срезаем углы. В городе много ран. ‹…› В воскресенье ездил в сестре.

7 февраля 1943 года

Последние дни вьюжные. Ветер ревет вокруг дома и швыряется снегом. Пишу монтаж для заводской самодеятельности к 25-й годовщине Красной Армии. ‹…›

На заводе холодно. Провожу измерения при минус 9 градусах. Пальцы стынут.

13 февраля 1943 года

О эта чертова дюжина! Всегда это число меня связывает с военными хлопотами. Вчера на заводе отобрали военный билет и паспорт. Сегодня явился в военкомат. Оштрафовали на 100 рублей и задерживают паспорт. Оказывается, я должен был встать на воинский учет еще и в милиции, помимо военного стола на заводе. Этот новый порядок до сей поры был мне неведом. В результате столько хлопот.

Сегодня целый день рыскал по городу, и еще на понедельник хватит. Брони у меня нет, и поэтому надо ожидать повестки. Не исключена возможность, что скоро надену погоны и пойду добивать фрицев.

Позавчера приезжала мать. Ей сообщили, что я болен и лежу в больнице. Много пережила старуха. Это был сюрприз со стороны ее родственницы. Мать привезла продуктов, сообщила о гибели Александра при прорыве блокады.

В последнее время задержался с монтажом и на заводе работы много. Военные хлопоты меня удручали, известий нет ни от кого. Больше в жизни писать по заказу не буду! Черт меня дернул связаться с этим литературно-музыкальным монтажом. Срок короткий, а времени нет. Последние дни опять оттепель, как в марте. Трамваи ходят из рук вон плохо. В столовых тоже все по-старому – ералаш. Хочется спать. Время девятый час только, но устал, как солдат после боя, а надо заканчивать халтуру, глаза совсем смыкаются. Город обстреливают почти каждый день, но вести с фронтов радуют, согревают, думаю, что к осени война закончится. Оброс бородой, некогда побриться даже.

14 февраля 1943 года

Поздний вечер. Ветер за окнами. Целый день сидел за столом. По пути в столовую зашел в дом, где жил Анатолий Муравьев, узнал радостные вести – все живы. Мать эвакуировалась в Кировскую область. Анатолий в Москве, и слухи ходят, что скоро приедет. Лев был в госпитале, заходил неделю назад. В квартире живет женщина. Вещи целы. Над дверью надпись мелом: «К Щепкиным». Была тревога, смотрел в окно, как улетал «Юнкерс» от наших ястребков. Зенитки яростно лаяли, устал как черт с этой черной неблагодарной работой. Написал стих о заводе. Передают «В последний час»: взяли Ростов-на-Дону, Ворошиловград, Красный Сулин. Радостное известие.

15 февраля 1943 года

Германские вандалы совсем с ума сошли от черной ярости. Бешено обстреливают город. Дом трясется как лист осиновый. Току нету. Радио молчит: перебиты провода, если не хуже. Трамваи встали. Сегодня солнечный день, похожий на весну, и весь день грохочут разрывы тяжелых снарядов и шрапнели.

Видел во сне Катюню: ласковая, кокетливая, добрая – очень хорошей была она во сне. Красивой и свежей, как в первые дни наших свиданий. Долго утром вспоминал и думал о ней.

Утро было морозное, ясное. ‹…› Опять не получил военного билета. Два раза была воздушная тревога, ненадолго. Где-то упала, но не разорвалась бомба.

Начальник цеха Бородовский получил посылку и поделился со мной табаком – «сибирской самосейкой».

Настроение бодрое, но в то же время устал. Дел много, и спать хочется, надо отдохнуть. Хоть иногда надо и себя пожалеть. Пока есть возможность, а там, может быть, и отдыхать некогда будет, и спать придется урывками в шинелях, как в первые месяцы войны.

Сейчас люди себя не обманывают. Не тешат радужными надеждами на внезапное окончание войны. Тяжело вздыхают и говорят, хоть бы нынче закончилась эта проклятая война. О втором фронте никто и не заикается. Успех Красной Армии воодушевил народ, люди стали спокойнее, но голодают. Голод действует на души хуже всяких обстрелов и бомбежек. Гнилых разговоров теперь не слышно. Никто не сомневается в нашей победе, хотя многие потеряли веру в себя – доживут ли они до великого праздника. Блокада снята, но ленинградцы этого не чувствуют. Питание то же, обстрелы еще яростнее, бомбежки чаще. Все то же, что и 17 января, а вся страна и весь мир считают, что ленинградцы теперь-то живут. Неко торые идиоты пишут в письмах: «Блокада снята – теперь вы сыты». Они не знают, какой ценой заплачено за прорыв блокады, не знают, сколько тысяч человек ежедневно гибнут в черте Ленинграда.

Из репродуктора полилась музыка, стало быть, починили трансляцию, кажется, и обстрел прекратился, но свет не дали.

Ба, и свет есть. Пора за работу, а то коптилка осточертела.

23 февраля 1943 года

День Красной Армии. Новостей много. Двенадцатый час ночи. Только что пришел пешком с завода. С половины 5-го до 8 наш завод яростно обстреливали. Сначала шрапнелью, потом фугасами.

После обстрела обедал и ужинал. Пока шел до Финляндского вокзала – тревога. Пришел домой – отбой. И вот всего пять минут было покоя и вновь – тревога. Дома получил письмо от брата Николая. Был ранен. Сейчас учится в школе лейтенантов. ‹…› За него теперь я совершенно спокоен. ‹…›

4 марта 1943 года

Напечатал «Дружиннице», «Стихи о заводе». Отдал в печать «Я буду мстить». Готовлю к печати «Наша весна». Обдумываю стихи «О матери».

На заводе очень много работы, устаю, как грузчик. Выдыхаюсь к вечеру. В феврале был всего один выходной, и всего один раз за месяц я посетил сестру и пробыл у нее три часа.

Мать увижу не скоро. Она живет хорошо. За нее я спокоен, за сестру и брата тоже. От Самуила и Венедикта приходят тяжелые письма. Кроме тоски по родине они переживают полуголодное существование, всевозможные лишения, заботы и хлопоты. Я, кажется, лучше всех живу в данное время.

Посетил Якубовского, но пробыл у него ровно пять минут, и то на кухне и в прихожей. Виктор спешил в кино с командиром. Проводил его до «Спартака»[12]. Погода стоит чудесная. Была оттепель, последние три дня морозы до 11 градусов, днем солнце, вечером метель, и вот сейчас десятый час, ветер воет вокруг дома, лезет в трубу и рвется в окна. Ветры сумасшедшие по ночам, даже дом начинает качаться, расшатанный от сотрясений при бомбежках. ‹…›

Читаю Бальзака «Отец Горио». На очереди «Далекое и близкое» Репина. Смотрел кино во втором «Титане» – «Песнь о любви». Чушь несусветная, присущая американцам. Бессодержательная, бездарная картина, жалкое подражание «Музыкальной истории».

Работа в стенной печати осточертела. Скорей бы тепло!

Союзники сволочи. Конца войны не видно, а с резервами (по моему мнению) не так уж благополучно.

Бродяга-ветер наступает по всем щелям и швам. Приятный звук! Где-то сейчас Алексей Мартынов? От Калашникова давно нет весточки, уж не на фронте ли? ‹…›

Вчера взяли Ржев и Льгов. Дорого обходится наше наступление. Много кровушки впитает земля русская, много невинной. ‹…›

Ко дню Красной Армии давали водку. Напился как сапожник среди посредственной среды. Утром башка трещала. Ходят пакостные слухи, что скоро будут продавать водку по коммерческой цене. Хлеба получаю с 22-го 700 г – хватает, сыт. Получаю мало денег – 500 рублей в получку на руки. Доходы стали меньше.

Мнится, что война продлится до 1944 года. Кому только не надоел этот ужас, черт знает что такое! Вот дожили до времечка. Кое-кто высказывает мысль, что весной Гитлер опять начнет контрнаступление. Народ стал острожен, скептичен. Дистрофиков меньше встречается, мертвецов давно не видел. Много эрзац-солдат.

Скоро начнется огородничество.

12-го исполнится год, как я в Ленинграде. Какая-то косность, пассивность в душе. Холодно становится. До чего же это все надоело. Всем надоело. Я еще живу довольно прилично, а каково фронтовикам. Я не теряю все же надежды на 1943 год. Венедикт пишет, что в 1943 году война кончится. Он иногда бывает пророком. Просит узнать, как получить пропуск в Ленинград. Чудак, ей-богу! Напрасно торопится. Фрицы в Гатчине сидят и ближе. Хватит на сегодня, пора спать. Глаза смыкаются. К чему это все пишу? Будет ли кто читать эти строки? Надежды мало.

11 марта 1943 года

Весна настоящая. Немцы контратакуют наши войска, заняли опять несколько городов на Украине. Это тяжело отзывается в народе. Опять уныние.

Получил бронь до 1 января 1944 года. Завод разворачивается, расширяется.

В воскресенье приезжала Нина Поль. Подарила мне книгу «Мир искусства», VIII том. Пекли блины. Ходили в парк. ‹…› Потом обедали у меня и вспоминали прошлое. Она выглядит лучше, чем до войны. Продает вещи. Мне мнится, еще кое-откуда добывает средства. Провожал ее в 8 часов вечера. Шел крупный сырой снег.

Вчера приезжала К. Я спал и не слышал звонка. Она целый час прождала у двери. Была зла до чертиков. Потом обогрелась, наелась и стала солнечной.

От Николая получил два письма. Он в полном неведении о нас и пишет по старому адресу. От Самуила стали приходить печальные письма. Трудно приходится закадычному другу, и больше ему помочь не в силах. Зарабатываю мало, расходов много. Работы много и писать хочется. Вышли новые стихи, опять переписываю военный дневник. ‹…›

Война осточертела. Конца ей не видно. Опять на завод нужно ходить с противогазом. В мастерской удушливый воздух от электросварки. Постоянно искусственный свет портит зрение. Устал до невозможности. Хочется творить, но восприятие стихов у людей слабое. Все устали. Только спустя годы уцелевшие будут с волнением читать сегодня написанные строки.

По себе чувствую, что из десятка страниц мозг воспринимает две-три. Остальные забываются. Это даже если читаешь интересную книгу, а я сейчас читаю Бальзака.

Весеннее настроение испортилось после поступления неприятной сводки о падении ряда украинских городов.

Сегодня идет дождь и дует сильный ветер. Заходил к Якубовским, но Виктора не застал.