- -
- 100%
- +
И щелчок в трубке. Монолог закончен. Приговор вынесен.
Артём сжал кулаки, чувствуя, как по телу пробегает знакомая, сладкая и опасная дрожь ярости. Ему хотелось закричать. Разбить что-нибудь. Выпустить наружу этого зверя, который рвался из груди, требуя разрушения. Но он лишь глубже втянул в себя воздух, заставляя мышцы расслабиться. Показывать эмоции — значит показывать слабость. А слабость в их мире была смертным грехом.
Все, что он ощущал - это пустота внутри. Громадная, зияющая черная дыра, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни внимание.
Он был королем. Королем холода. Владыкой ледяной пустыни, которую сам же и создал вокруг себя.
Его размышления прервал тихий, настойчивый звук домофона. Он вздрогнул, словно пойманный на чем-то постыдном, и медленно, нехотя подошел к панели. На экране высветились два знакомых лица.
Макс и Вадим. Его свита. Его придворные шуты.
Он нажал кнопку, отпирая входную дверь, не спрашивая, зачем они пришли. Они всегда были не прочь прийти, прикоснуться к его роскоши, поживиться крохами с его стола.
Через минуту в пентхаусе раздались голоса, гулкие и неуместные в этой гробовой тишине.
— Артём! Где ты? — раздался хриплый, нарочито громкий голос Макса.
Они вошли в гостиную — два антипода, всегда следующие за ним по пятам.
Макс — высокий, широкоплечий, с лицом боксера, побывавшего не в одной драке. Его цинизм был его броней, острый, как бритва, язык — оружием. Он одевался дорого, но небрежно, словно бросая вызов условностям. В его глазах всегда читалась насмешка над всем миром, включая самого себя.
Вадим — его полная противоположность. Немного сутулый, с подобострастной улыбкой на невыразительном лице. Он был одет с иголочки, костюм сидел идеально, но на нем он выглядел как мальчик, нарядившийся в папины вещи. Его главный талант — умение вовремя поддакнуть, польстить, предугадать желание сильнейшего.
— Вот где ты тусуешься, — Макс свистнул, оглядывая огромную, пустующую гостиную. — Просто и со вкусом. Как склеп современного фараона. Не хватает только саркофага по центру.
Артём не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, чувствуя их присутствие за спиной, как сквозняк.
— Что надо? — его голос прозвучал ровно, безразлично.
— Соскучились по тебе, владыка! — вступил Вадим, его голосок зазвенел подобострастной ноткой. — Два года не виделись. Ну, как ты? Как Лондон? Как… иностранки? — он хмыкнул, делая многозначительную паузу.
Артём медленно повернулся к ним. Его лицо было маской абсолютного спокойствия.
— Скучно, — произнес он односложно. — Все то же самое, только на другом языке.
— Ну, мы тут без тебя не скучали! — Макс плюхнулся на диван, закинув ноги на идеальный журнальный столик из цельного куска мрамора. Артём взглянул на его грязные ботинки на белоснежной обивке, но не сделал замечания. Пусть пасется. — В субботу будет обалденная тусовка на яхте у Стриженова. Он как раз новую купил, сорокаметровую монстру. Будет полно моделей, шампанского рекой. Ты должен там быть.
— Посмотрим, — отрезал Артём.
— А помнишь Катьку из параллельного потока? — подхватил Вадим, садясь на край кресла, как робкий проситель. — Ту, что всегда к тебе липла? Так вышла замуж за какого-то олигарха-старпёра. Думала, на деньгах купаться будет, а он на прошлой неделе обанкротился. Полный аут! Теперь она обратно на панель, наверное, пойдет. Смешно же!
Он захихикал, ожидая ответной реакции.
Артём молча прошел к бару, налил себе виски, не предлагая им. Сделал глоток.
— Жалко, — произнес он без тени сожаления.
Наступила неловкая пауза. Макс и Вадим переглянулись. Они привыкли к его холодности, но сегодня он был особенно далек и неприступен. Как будто он был не здесь, а где-то очень далеко, за толстым слоем бронированного стекла.
Вадим, всегда стремившийся быть полезным, сделать приятное, решил взять инициативу в свои руки. Он встал и подобострастно приблизился к бару.
— Артём, а я слышал, ты тот контракт с немцами закрыл? Отец, наверное, доволен? — он силился сделать восторженное лицо. — Это же просто гениально! Такая сложная сделка, а ты его влет провернул! Наш гений! Мы тут все только и говорим, как тебе удается всегда быть на высоте!
Лесть была густой, неприкрытой, липкой, как патока. Она должна была польстить, развеять мрачное настроение.
Артём медленно повернул к нему голову. Его глаза, холодные и пустые, уставились на Вадима, словно рассматривали странное насекомое.
— Ты откуда это знаешь? — спросил он тихим, опасным голосом.
Вадим смутился, почувствовав подвох.
— Ну… я… мне Макс сказал… — он замялся.
— Максу я ничего не говорил, — парировал Артём, не отводя взгляда. — Контракт закрыт, но информация закрытая. Еще не анонсировалась. Интересно, откуда у тебя такие детали? Или ты уже моего отца в доверенные лица записал?
Его слова были тихими, острыми, как лезвие, и так же больно резали. В них не было злости, лишь холодная, убийственная констатация факта. Факта того, что Вадим — никто. Ничтожество, которое позволяет себе говорить о вещах, его не касающихся.
Вадим побледнел. Его рот беспомощно открылся и закрылся. Он искал слов, оправданий, но нашел лишь ледяную пустоту в глазах Артёма.
— Я… я просто… я услышал краем уха… — пробормотал он, отступая на шаг.
— Краем уха следует слушать музыку, Вадим, — Артём медленно выпрямился во весь рост, и его фигура вдруг показалась огромной и угрожающей. — А не чужие разговоры. Это дурная привычка. Убирай ее, пока не стало поздно.
Он не повысил голос. Не сделал ни одного угрожающего жеста. Но от его спокойного, мертвенного тона по коже побежали мурашки.
Вадим полностью смолк, опустив голову, как провинившийся школьник. Его попытка польстить обернулась унизительным провалом.
Макс, наблюдавший за сценой, тихо усмехнулся. Он не вступился за Вадима. Он наслаждался зрелищем. Для него это было так же естественно, как смена времен года — Артём доминировал, все остальные подчинялись.
Артём отвернулся от них, снова демонстративно показав спину, и сделал еще один глоток виски. Инцидент был исчерпан. Наказание совершено. Порядок восстановлен.
Становилось ясно: Артём всегда главный. Он — ось, вокруг которой вращается их маленький мирок. Он — источник их благ, их статуса, их развлечений. И он всегда держал их на расстоянии вытянутой руки, как и всех остальных. Позволяя приблизиться, но никогда — войти внутрь. Позволяя греться в лучах его славы, но всегда напоминая, кто здесь солнце, а кто — всего лишь спутники, отражающие его свет.
Он смотрел на город, на его бесконечные огни, и чувствовал, как холод внутри него сгущается, становится плотнее, тверже. Он был королем. Королем холода, одиночества и тоски. И его трон стоял на вершине этого стеклянного небоскреба, самого высокого и самого одинокого места во всем городе.
Друзья, если вам близка эта история — не забудьте подписаться на роман и поставить ⭐. Ваша поддержка помогает ему подниматься в рейтинге и даёт мне силы писать дальше!
Глава 5
Тишина в пентхаусе была иной, чем на улицах в пять утра. Не живой, наполненной потенцией и ожиданием, а мертвой, гулкой, дорогой. Ее покупали за огромные деньги, звукоизолируя стены, окна, двери, отсекая шум мегаполиса, как хирург отсекает пораженный орган. Здесь не было слышно ни гула машин, ни далеких гудков, ни даже ветра, бьющегося в стекла. Только абсолютная, давящая тишина, в которой собственное сердцебиение отдавалось глухими ударами в висках.
Артём стоял у панорамного окна, вглядываясь в ночной город, раскинувшийся у его ног. Огни небоскребов, светящиеся нити магистралей, тусклое сияние рекламных билбордов — все это казалось ему гигантской, сложной схемой, печатной платой, в которой он был всего лишь крошечным, пусть и дорогим, чипом. Важным, но заменяемым.
В руке он сжимал тяжелый хрустальный стакан. Ледяные кубики тихо звенели, касаясь стенок, отдаваясь едва слышным хрустальным перезвоном.
Его взгляд скользил по огням, но не видел их. Он был обращен внутрь, в тот самый холодный, пустой чердак собственной души, который он так тщательно скрывал от всех. Он поднес стакан к губам, сделал глоток. Алкоголь обжег горло, но не согрел внутренний холод.
И в этот момент тишину разорвал резкий, вибрирующий звук. Артём вздрогнул, словно его ударили током. Его плечи непроизвольно сжались, спина выпрямилась. Он медленно, почти нехотя повернул голову к барной стойке, где на полированной поверхности черного мрамора лежал его смартфон.
На экране горело одно слово: «Отец».
Кровь отхлынула от лица, оставив после себя легкую, мертвенную бледность. Он сделал еще один, более глубокий глоток виски, словно пытаясь найти в нем силы для предстоящего разговора. Потом медленно, с видимым усилием пересек огромную гостиную, его босые ноги бесшумно ступали по идеальному паркету цвета венге.
Он взял трубку. Палец замер над кнопкой ответа на секунду, будто давая себе последний шанс перед прыжком в ледяную воду.
— Отец, — его голос прозвучал ровно, почтительно, вышколенно. Идеальная маска сына, делового партнера, наследника. На его лице при этом не было ни тени уважения — лишь напряженная, каменная маска, на которой читалась лишь готовность к обороне.
Он приложил телефон к уху и снова отошел к окну, повернувшись спиной к комнате, как будто мог таким образом отгородиться от голоса в трубке.
Пауза. Он молча слушал, и по его лицу пробежала тень. Легкое подрагивание скулы. Пальцы, сжимающие стакан, побелели.
— Да, я все сделал, — произнес он, его голос все еще оставался ровным, формальным. — Документы подписаны. Отправлены курьером в офис. Должны быть у тебя на столе к утру.
Снова пауза. Более длинная. Голос в трубке стал громче, резче. Даже не разбирая слов, можно было уловить его тембр — низкий, властный, пронизанный стальными нотками недоверия и раздражения.
Артём поморщился, будто от физической боли.
— Нет, не так, — его собственный голос потерял часть своей гладкости, в нем появились первые, едва уловимые зазубрины. — Я проследил лично. Все по инструкции.
Голос в трубке зазвучал еще громче. Артём непроизвольно отодвинул телефон от уха на сантиметр. Его взгляд, уставленный в ночное стекло, стал остекленевшим. Он видел в нем свое собственное отражение — бледное, искаженное подавленной яростью.
— Я знаю… — он проговорил сквозь зубы. Слова давались ему с усилием. — Я знаю, что это важно. Не нужно мне это объяснять.
Казалось, он пытается вставить в эти два слова всю свою волю, все свое право на самостоятельность. Но голос на том конце провода неумолимо продолжал давить. Это был монолог с элементами допроса. Придирки, уточнения, критика уже принятых решений.
Артём замер. Его дыхание стало чуть более частым, ноздри слегка расширились. Он слушал еще минуту, и его лицо постепенно менялось. Исчезала последняя тень почтительности. Стиралась маска идеального сына. Из-под нее проступало нечто иное — голое, сырое, животное.
— Слушай… — его голос сорвался на низкую, опасную ноту. — Я сказал, я все сделал. Как ты и требовал. До буквы.
Но голос в трубке не унимался. Он достиг своего крещендо — язвительного, уничижительного замечания о его компетенции. О том, что он, Артём, без указаний отца не способен даже на самую простую задачу.
И вот она, та самая фраза. Та самая, что переполнила чашу. Та, что сорвала последний предохранитель.
Тишина в пентхаусе взорвалась.
— ХВАТИТ МНЕ УКАЗЫВАТЬ!
Его крик был оглушительным. Диким, надрывным, полным такой накопленной, выстраданной ярости, что, казалось, задрожали хрустальные подвески люстры. Звук рвался из самой глубины его гортани, из самой черной ямы его существа.
— Я НЕ ТВОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ! — проревел он, и его лицо исказилось до неузнаваемости. Исчез холодный аристократизм, исчезла надменная маска. Осталась лишь голая, почти детская ярость и беспомощность. Лицо разгневанного, затравленного мальчишки, которого в очередной раз унизили, прижали к стене, показали его место.
Он не слышал, что ему ответили. Адреналин затуманил сознание. Он с силой швырнул телефон через всю комнату. Тот пролетел по дуге, черной молнией мелькнув в свете люстры, и приземлился на мягкий кремовый диван, бесшумно утонув в его бархатной обивке.
Тишина вернулась. Глубокая, оглушительная, повисающая в воздухе тяжелым, давящим покрывалом.
Артём стоял, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, плечи были напряжены до предела. Он смотрел в свое отражение в окне — на незнакомца с бешеными глазами и перекошенным от злобы ртом.
Идеальная маска слетела. Окончательно и бесповоротно. То, что предстало взгляду, было его истинной натурой. Не холодным, расчетливым манипулятором, а взрывным, неуравновешенным, почти истеричным существом, запертым в золотой клетке собственного благополучия.
Его взгляд упал на стакан, все еще зажатый в его руке. Тяжелый, граненый хрусталь, холодный и совершенный.
Безмолвный крик застрял у него в горле. Вся его ярость, все бессилие, вся ненависть — к отцу, к себе, ко всей этой жизни-ловушке — хлынули в одну точку. В руку, сжимающую стакан.
Он сжал его. Со всей силы. Со всей ярости, что клокотала в нем.
Мышцы на его предплечье вздулись буграми. Сухожилия натянулись, как струны. Послышался тихий, тревожный хруст.
Прочный, дорогой хрусталь затрещал. На его идеально отполированной поверхности появилась паутинка тончайших трещин. Еще мгновение — и он разлетелся бы на осколки, впиваясь острыми гранями в ладонь.
Но в последнее мгновение сила воли, вышколенная годами, взяла верх над слепой яростью. Его пальцы разжались.
Он тяжело дышал, глядя на стакан. Трещины расходились по нему, как молнии, искажая отражение комнаты. Это был идеальный символ его собственной жизни — внешне безупречный, дорогой, идеальный, но готовый рассыпаться от одного неверного движения, одной вспышки неконтролируемой эмоции.
Он медленно, почти бережно поставил покалеченный стакан на барную стойку. Звук, который он издал, касаясь мрамора, был глухим, предательским.
Он посмотрел на свою руку. Она мелко дрожала. От ярости. От унижения. От страха перед самим собой.
Это был первый признак. Первая трещина в образе непобедимого, холодного бога. Первое проявление его истинной, неуправляемой, опасной натуры. Натуры, которую он тщательно скрывал ото всех, включая самого себя.
И он понял, что ему срочно нужно найти выход для этой ярости. Найти того, на ком можно будет сорвать всю эту накопленную злобу. Того, кто будет слабее. Того, кто не сможет дать сдачи.
Глава 6
Бас бил в грудь, как удары кувалды по наковальне души. Ритм был примитивным, навязчивым, оглушающим сознание, вышибающим последние мысли. Сотни тел, слипшихся в единый, пульсирующий организм, метались в полумраке, подсвеченные ядовитыми вспышками стробоскопов. Воздух был густым и липким, пропитанным парфюмами, дорогим табаком, потом и сладковатым запахом разгоряченных тел.
Это был один из тех клубов, куда невозможно было просто так попасть. Место, где статус измерялся не деньгами — их здесь было у всех предостаточно — а правильными связями, нужной фамилией, темой для разговора с привратником, который смотрел на мир сквозь толстые стекла своих солнцезащитных очков с холодным, всевидящим безразличием.
Артём Вершинин стоял у массивной барной стойки из полированного черного дерева, отгороженный от безумия танцпола невидимой, но непреодолимой стеной. В руке он лениво вращал бокал, наблюдая, как по стенкам струится золотистый виски, оставляя маслянистые «ножки». Он был окружен людьми. Смеющимися, жестикулирующими, что-то кричащими друг другу на ухо через грохот музыки. Его люди. Его стая.
Макс, его тень и главный насмешник, что-то рассказывал, широко размахивая руками, явно изображая кого-то из профессуры. Вадим, вечный подхалим, заливался подобострастным смехом, даже не дослушав до конца. Девушки вокруг смотрели на Артёма томными, заинтересованными взглядами, ловя каждый его жест, каждый намек на улыбку.
Но он был отстранен. Его тело было здесь, в этом душном, грохочущем сердце ночной жизни, но сознание витало где-то далеко. Он кивал в такт музыке, иногда подносил бокал к губам, делал вид, что слушает рассказ Макса. Но его взгляд был пустым, остекленевшим. Он смотрел сквозь толпу, сквозь стены, в какую-то точку в никуда, где было тихо и где не нужно было изображать ту версию себя, которую от него все ждали.
Ему было скучно. Смертельно, до тошноты скучно. Все это он уже видел тысячу раз. Те же лица, те же ужимки, те же наигранные смехи, те же попытки казаться круче, богаче, значимее. Это был бесконечный, порочный круг, в котором он вращался, как белка в колесе, и с каждым витком ощущение пустоты внутри становилось все невыносимее.
И тут к нему прилипла она.
Сладковатый, удушающий аромат дорогих духов, знакомый до тошноты. Резкое движение, и чье-то тело намертво прижалось к его боку. Холодные, тонкие пальцы вцепились в его предплечье с страстью, не допускающей возражений.
— Артёмчик, ты чего такой грустный? — просипел над самым его ухом голос, нарочито томный и детский. — Все на тебя смотрят, а ты тут один, как будто тебе тут не нравится.
Алина. Дочь одного из партнеров его отца. Само воплощение наглой, избалованной девчонки, которая считала, что весь мир, и он в частности, создан для ее услады. Она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх томным, обещающим взглядом. Ее платье — крошечный черный лоскут ткани, стоивший как годовая стипендия Лизы, — оставляло мало для воображения.
— Я не грустный, — отстраненно ответил он, даже не глядя на нее. Его взгляд продолжал блуждать по клубу. — Мне просто скучно.
— Со мной тебе не должно быть скучно! — она надула губки, делая обиженное лицо куклы Барби, и прижалась еще сильнее. — Пойдем танцевать! Или поедем ко мне? У папы как раз никого нет дома.
В ее голосе звучала уверенность. Уверенность в том, что он не может ей отказать. Что она — его девушка по умолчанию, самый лучший вариант из доступных, и он должен быть счастлив, что она вообще удостоила его своим вниманием.
Артём медленно, с едва заметным усилием, высвободил свою руку из ее цепких пальцев. Его движение было вежливым, но в нем чувствовалась такая ледяная холодность, что Алина на мгновение замерла, ее наигранная томность сменилась недоумением.
— Нет, Алина, — произнес он ровным, безразличным тоном, наконец опустив на нее свой пустой взгляд. — Я никуда не пойду. И тебе советую найти кого-то другого для развлечений. Мне сегодня не до этого.
Он отстранился, вежливо, но непреодолимо. Как отстраняются от надоедливой мухи. В его глазах не было ни злости, ни интереса. Была лишь скука.
Ее кукольное личико исказила обида. Быстро промелькнувшая злость. Она привыкла, что все ее желания исполняются по щелчку пальцев. А он… он всегда был непредсказуем. Как льдина, о которую разбиваются все ее попытки приблизиться.
— Ну и отлично! — фыркнула она, уже без тени томности, ее голос стал резким и колючим. — Сиди тут со своим скучным виски! Я найду, с кем повеселиться!
Она крутанулась на каблуках и уплыла в толпу, уже высматривая новую жертву для своего внимания.
Артём проводил ее взглядом без всяких эмоций и снова уткнулся в свой бокал. Отлипла. На время. Он знал, что это ненадолго. Она вернется. Они всегда возвращались.
Он почувствовал острое желание оказаться где угодно, только не здесь. Одиночество в своей пустой, роскошной квартире казалось сейчас куда привлекательнее этой фальшивой, шумной тусовки.
Он достал из кармана дорогой, ультратонкий смартфон. Хромовый корпус холодно блестел в отблесках неонового света. Бегство в цифровую реальность было еще одним способом убить время, отгородиться от окружающих. Он бесцельно листал ленту новостей. Посты о новых покупках знакомых, селфи с яхт, реклама брендов, которые он и так носил… Все было таким же пустым и предсказуемым, как и его окружение.
И тут его палец замер.
Лента выдала ему пост от человека, которого он не видел и о котором не вспоминал лет пять. Одноклассник. Не друг, не враг — просто один из многих фоновых персонажей его школьной жизни. Пост был подписан: «Случайно наткнулись в городе, подняли старые воспоминания! Классно посидели!»
Подписан был несколькими восклицательными знаками и смайликами. Фальшивый восторг, которым люди привыкли сопровождать любую свою социальную активность в сети.
Артём уже было хотел пролистать дальше, его палец привычным движением потянулся вверх, но взгляд зацепился за фотографию. Групповое селфи. Несколько человек, улыбающихся в камеру, поднятые бокалы с пивом. Обычная, заурядная встреча бывших одноклассников где-то в простом, недорогом баре.
Он хмыкнул про себя с презрением. Эти люди застряли в прошлом, потому что их настоящее было таким же серым и невыразительным, как и юность.
Он уже было собрался закрыть приложение, но что-то заставило его остановиться. Какое-то смутное, необъяснимое чувство. Он увеличил фотографию. Качество было средним, свет на заднем плане размывал лица.
И тогда он увидел. Не на переднем плане, не среди улыбающихся и кривляющихся в камеру бывших одноклассников.
На заднем плане, у стойки того самого бара, сидела она.
Камера сфокусировалась на переднем плане, поэтому ее фигура была немного размыта, будто призрак, случайно попавший в кадр. Она сидела на высоком барном стуле, полубоком к фотографу. В руке она держала простой стакан с какой-то бесцветной жидкостью — скорее всего, вода. Она не смотрела в камеру. Не участвовала в общем веселье.
Она смотрела куда-то в сторону, и ее лицо…
Ее лицо было спокойным. И задумчивым. Не было и тени той напряженности, того вечного испуга загнанного зверька, который он помнил по школе. Не было и фальшивой улыбки для камеры. Она просто сидела и смотрела в окно или в пространство перед собой, погруженная в свои мысли.
Ее волосы были убраны в простой хвост, на ней была какая-то невзрачная серая кофта. Она была такой же серой мышкой, как и раньше. Но в этой серости, в этой тихой отстраненности было что-то… новое. Какое-то странное, непоколебимое достоинство. Умиротворение. Она не пыталась казаться своей в этой компании. Она была сама по себе. Островок тишины в шумном баре.
Артём перестал дышать. Грохот музыки, смех, голоса — все это отступило, превратилось в глухой, невнятный гул где-то далеко-далеко. Весь его мир сузился до экрана смартфона, до этого размытого лица на заднем плане.
Он вглядывался в каждый пиксель, в каждый неясный контур. Что она могла думать? О чем она могла так задумчиво размышлять? Почему она была одна? Почему она выглядела так… спокойно? После всего, что было. После всего, что онсделал.
Он ожидал увидеть жалкую, затравленную, сломленную существую. Ту, что должна была прятаться по углам, бояться собственной тени. А он видел… почти умиротворение. Смиренное принятие своей участи? Или что-то иное?
— Ну и что ты там уставился, как будто код от швейцарского банка увидел? — над самым его ухом прозвучал хриплый голос, и чье-то тяжелое, пьяное дыхание обожгло его щеку.
Макс, наклонившись, заглядывал ему через плечо, пытаясь разглядеть экран. От него пахло дорогим виски и сигарами.
— Кого это ты рассматриваешь так пристально? — Макс прищурился, всматриваясь в мелкое изображение. Его взгляд скользнул по улыбающимся лицам, и он фыркнул. — О, это же наши бывшие однокласснички! Ноунеймы справляют ноунеймовую вечеринку. Трогательно.
Артём не ответил. Он даже не пошевелился. Он продолжал смотреть на одно единственное лицо на фотографии.
Макс, не дождавшись ответа, присмотрелся внимательнее. Его взгляд наконец-то выхватил ту же деталь, что и Артём. Он медленно выпрямился, и на его лице расплылась удивленная, а потом ехидная ухмылка.
— О-o… — протянул он с притворным изумлением. — Не может быть. Это же… Иванова? Серьезно, Артём? Та самаяИванова? Серая мышь, заучка, которую мы… — он запнулся, но многозначительная пауза сказала сама за себя.
Он громко рассмеялся, хлопнув Артёма по плечу.
— Бро, ты чего? У тебя что, крыша поехала? Ты на эту… на эту никчемность пялишься? Что ты в этой засохшей моли нашел? Нашлось столько первосортного мяса, — он кивнул на танцпол, где крутились полуобнаженные девушки, — а ты глаз положил на ту, что кофе на раздаче в столовой, наверное, разливает? Да ты спятил!
Он ждал, что Артём либо смутится, либо рассмеется вместе с ним, либо отбрит его своим обычным циничным замечанием.
Но Артём ничего не сказал. Он просто поднял на Макса свой взгляд. И в этом взгляде не было ни смущения, ни смеха.
Там был холодный, пристальный, нездоровый интерес. Интерес хищника, который учуял незнакомый, странный запах и уже не мог отвлечься. Интерес коллекционера, нашедшего неопознанный, невзрачный на первый взгляд экспонат, который почему-то показался ему ценнее всех остальных.