Сирота земли. Жизнь на чужбине

Глава 1

Россия, встретившая нас в августе пронизывающим холодным ветром и шквалистым дождем, стала для моей семьи домом на долгие годы. В одиннадцать мне пришлось адаптироваться к жизни в новой для себя реальности. В России я оказалась в условиях абсолютного вакуума: русского языка я не знала и, что говорили окружающие, совершенно не понимала.

Родители были вынуждены снимать малюсенькую однокомнатную квартиру, в которой даже не помещался холодильник, из-за чего все скоропортящиеся продукты мама старалась закупать на один день. Мне приходилось спать посреди комнаты на узенькой брезентовой лежанке, зажатой между диваном, на котором спали родители, и сервантом, забитым старой посудой хозяев квартиры.

То, что у семьи совсем нет денег на существование, стало понятно довольно быстро. Небольшую сумму, которую папа привез с собой, он был вынужден потратить на покупку практически заброшенного дома в глухом селе за двести километров от города для того, чтобы семья могла получить местную прописку и оформить свое пребывание в стране легально. Ведь без прописки можно было забыть о какой-либо нормальной работе, да и меня в школу вряд ли бы взяли учиться, а сентябрь был уже на носу. Отец очень надеялся на скорое получение работы, а с ней и стабильного заработка, ведь на родине он был отличным специалистом и занимал руководящую должность на заводе. Однако время тогда было смутное: в девяностые в России и местному населению приходилось туго с заработком, а уж для приезжих вообще не было вакансий. Дверь перед ними закрывалась, как только выяснялись их фамилия и страна, из которой они прибыли. Дальше никто даже не интересовался опытом работы или профессиональными навыками кандидата.

Меня отправили учиться в школу, но так как я совершенно не знала русского языка, мама просто договорилась с директором, чтобы я какое-то время посидела на последней парте вместе с учениками первого «Б» класса и попробовала приспособиться. Это было очень странное время: я приходила в класс, садилась за парту, доставала тетрадь, пенал и учебники и просто сидела. Я не понимала, о чем вокруг говорят, и была чем-то вроде зверька из живого уголка для своих одноклассников: они часто ко мне подходили – что-то говорили, трогали меня, трогали мои вещи, иногда злились непонятно на что и толкали меня.

Жизнь изменилась, приходилось меняться и мне. Но не всё легко давалось. Первое время любой шум пугал, я вздрагивала, оборачивалась. Недалеко от школы проходила трасса, где часто ездили большегрузы, и периодически оттуда доносились громкие звуки, хлопки. Я машинально пряталась под парту, чем очень веселила весь класс. Насмешки со стороны сверстников стали обыденными, повод находился всегда: начиная с моего абсолютного незнания русского языка и, как следствие, непонимания, что мне говорили, заканчивая моими страхами и внешним видом. У всех девочек были коричневое школьное платье и два фартука: белый, парадный, и черный, на каждый день. А мне отдали форму моей родственницы из гимназии, где платье было темно-бордовое, а фартука вовсе не было. Платье было очень красивым, но, к сожалению, висело на мне, как на вешалке, – я была слишком худенькой. В нем мне пришлось проходить весь первый учебный год.

Мне очень повезло с первой учительницей. Она была крайне мудрая женщина и смогла разъяснить детям, что я все-таки не зверек из красного уголка, а живой человек, и через пару недель дети потеряли ко мне интерес и только изредка обращали на меня внимание.

Но порой и она проявляла непонимание, тогда в моем дневнике появлялись записи. Почему-то я писала только про страшное и обидное, что со мной происходило, но никогда не описывала хорошие события, думая, что они в этом совершенно не нуждаются.

Вот одна из моих записей, сделанная в день, когда мне было особенно плохо:«Сегодня мне было очень обидно: одноклассники смеялись надо мной, а учительница выгнала из класса, сказав, что я сорвала ей урок. Я просто спряталась под партой, когда на трассе у школы у грузовика лопнуло колесо. Все побежали к окну, а я залезла под парту. Странный инстинкт укрыться срабатывал во мне постоянно: стоило чему-то где-то громко упасть, и я садилась на коленки или залезала под что-то рядом стоящее. Вот уже полгода я живу в России, здесь нет войны, но я никак не могу отпустить ее внутри себя. Это очень сильно мешает в адаптации, так как делает меня для окружающих странной и нелюдимой. Со мной не хотят дружить, меня воспринимают как объект для насмешек и издевательств. Мне очень плохо, а что делать с этим, я пока не знаю».

Я научилась читать, писать и считать на армянском языке еще в пять лет. Теперь же предстояло всё выучить заново на другом языке. Вероятно, языковая среда и детский возраст, позволяющий всё впитывать в себя как губка, позволили мне уже к новому году понимать, о чем говорят окружающие люди. Конечно, я не все слова понимала, но общий смысл уже улавливала.

К весне я уже более-менее сносно изъяснялась на русском языке и могла самостоятельно выполнять все домашние задания, но, как говорила мой учитель, у меня был душераздирающий акцент. Она мне посоветовала читать вслух и слушать себя – так я должна была пытаться избавиться от неправильного произношения слов. Я читала так много, что откровенно раздражала домашних, ведь мы жили тогда в однокомнатной квартире, и они были вынуждены слушать мою еще очень далекую от идеала русскую речь. Конечно, ребенком я не понимала еще всю необходимость говорить красиво и без акцента, просто старалась изо всех сил, чтобы надо мной не смеялись сверстники. Довольно долгое время книги были моими единственными друзьями: со временем я уже читала не для избавления от акцента, а для того, чтобы на время переместиться в мир героев произведений и отвлечься от трудностей, которые были в жизни моей семьи.

Переезд в другую страну, да еще и при условии фактического бегства от войны, потеря всех сбережений, невозможность нормально устроиться на работу – это лишь малая часть того, с чем нам пришлось столкнуться. Денег в семье катастрофически не хватало, и я уже ребенком прекрасно понимала, почему мама покупает черный хлеб, хотя мы все его не любим, а не белый; понимала, почему мне покупают одежду один раз в год перед началом учебного года, и только один комплект. К концу года пальцы в обуви откровенно просились наружу, а вещи были уже малы и имели сильно застиранный вид. Летом школьные штаны превращались в шорты и прекрасно доживали свой век в новом статусе.

Глава 2

Порой мне приходилось терпеть не только насмешки сверстников, но и откровенные издевательства со стороны ребят постарше. Самым страшным было понимание того, что справедливости просто не существовало тогда на свете, и либо ты мог выкарабкаться сам, либо тебя втаптывала в грязь сама жизнь.

В один из таких страшных жизненных моментов в моем дневнике появился рассказ «Мамины серьги».

«Я сегодня так сильно испугалась – думала, утону. Не знаю, как мне сил-то хватило выбраться из канала. Когда я шла из школы, за мной увязались двое парней из старших классов. Они всю дорогу подтрунивали и издевались надо мной. Сначала им не давал покоя мой внешний вид: всё смеялись, почему шуба больше меня в два раза, а сапоги явно носили до меня уже сто лет. Когда я сказала, что эти вещи мне отдали носить, так как своих теплых вещей у меня нет, они начали смеяться над моим акцентом и ошибкам в речи.

– Да ну, так ты еще и голодранка приезжая! Вали к себе на родину! – крикнул один из парней и стащил с меня головной убор.

Копна черных волос разметалась по моим плечам. Мне было холодно, я попыталась отобрать свою шапку. Они смеялись и кидали ее друг другу, не давая мне шанса забрать ее.

– Да что я вам сделала-то? За что вы так со мной? – крикнула я от обиды.

– Понаехала сюда! Вали, сказано тебе, черножопая, к себе в горы!– закричал тот же парень и ударил меня шапкой наотмашь по лицу.

От неожиданности и обиды я упала на снег, слезы брызнули из глаз.

– Бог вас накажет, – сказала я и стала вставать.

Быстро надела шапку и постаралась убежать от них. Мне было тяжело, дорога была через поле, снег почти по колено. Тропка была уже до меня вытоптана людьми, но всё равно в объемной шубе, которая весила, наверно, больше меня, рюкзаком и сменкой особо быстро не получалось. Я чувствовала, что ребята идут за мной попятам. Они молчали, что сильно меня напрягало: я не знала, чего от них ожидать, и, как назло, впереди не было ни одного человека. Когда я подошла к мосту через небольшой канал, то у меня в голове промелькнула мысль – лишь бы не поскользнуться и быстро пройти через него. Ступив на мостик, я почувствовала, как сзади меня схватили за шубу и резко толкнули вниз, в канал. Я зажмурила глаза и выставила вперед руки. Вода в этом канале никогда не замерзала и периодически меняла свой окрас: становилась то розовой, то зеленой, то оранжевой. Говорили, что местный завод сливает туда свои отходы. Холодная вода моментально пропитала всю мою одежду. Попыталась встать и поняла, что канал неглубокий: воды было по пояс, но шуба и сапоги стали тяжелыми, и холод сковал все мои движения. Я так и замерла, мокрая, по пояс в холодной воде, а в руках держала рюкзак и сменку, боясь выронить, так как понимала, что купить сейчас мне родители ничего не смогут, – денег даже на еду толком не хватало.

– Сдохни, курица мокрая!– услышала я голос всё того же парня.

Эта мерзкая фраза вывела меня из оцепенения. Я повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Я на войне не сдохла и тут не сдохну. А вот ты получишь свое, Бог тебя накажет, – практически прошипела я, стуча от холода зубами.

– Пошли отсюда, она ненормальная, – сказал второй парень.

Они сбежали, оставив меня в таком положении. Я медленно прошла к краю канала, берега его были земляными, и я смогла выкарабкаться наверх. До дома надо было пройти еще метров триста, я шла, стиснув зубы и думая, что должна дойти просто назло этим гадам. По дороге мне так и не встретился ни один взрослый, кто бы мог помочь. Когда мама открыла дверь квартиры, встречая меня, то ахнула и начала причитать.

– Ася, что случилось? Давай скорее снимать всё. Ой, как же так, как же так? Заболеешь ведь, – говорила мама.

Я приняла горячий душ, что помогло мне согреться, выпила чай, после рассказала, что со мной случилось.

– Ася, я буду тебя встречать и провожать теперь каждый день. Тут нет войны, но есть ненависть. Видишь, что делают эти подонки, – сказала мама.

Но на следующий день я в школу не пошла: ночью у меня начался сильный жар, меня рвало, и ужасно болели живот и голова. Врач из поликлиники, которого вызвала мама, прописал постельный режим и назначил кучу лекарств, сказав, что, наверное, у меня и переохлаждение, и отравление вместе, так как в канал что только не сбрасывают, и я могла наглотаться там всякой гадости.

Помню, как мама помрачнела, увидев список препаратов. Было понятно, что денег таких просто нет дома. Вечером, когда пришел папа, они долго что-то обсуждали на кухне, а после ушли вместе куда-то, сказав мне, что быстро вернутся.

Меня рвало, жар не отступал. Я не хотела, чтобы они уходили, но не стала этого говорить. Я вообще по жизни редко говорила, что на самом деле хочу, всегда держала в себе и старалась не доставлять лишних хлопот окружающим.

Родители вернулись быстро, с собой у них было два пакета – с едой и лекарствами.

Мама быстро всё разложила на тумбочке и начала смотреть по записям врача, что и как мне надо давать.

Я удивилась, как же им удалось всё так быстро купить. Хотела спросить и заметила, что мама вернулась без сережек. Это были серьги ее мамы, которые в семье передавались из поколения в поколение по женской линии.

– Мама, ты что, продала серьги? – вдруг вырвалось у меня.

Мама посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Серьги тебя не вылечат, а мне нужна здоровая дочка. Садись пей лекарство.

Я промолчала, но подумала, что надо маме обязательно их вернуть. Не знаю как, но надо…»

В те годы тяжело было не только нашей семьей. Это были девяностые – время безработицы и бандитизма, так что жаловаться на эту тему и мысли не возникало. Родители старались заботиться обо мне хорошо, а я старалась не ныть и учиться как можно лучше. Ко времени обучения в средних классах мой акцент пропал, я стала одной из лучших учениц в классе.

Глава 3

Когда я почти привыкла к своей жизни в России, стабильность и относительное спокойствие вновь выбили из-под моих ног.

В связи с переездом в другой район города мне в шестом классе пришлось сменить учебное заведение. Родители выбрали из двух школ, которые были рядом с домом, ту, в которой был политехнический класс, так как считали, что у меня технический склад ума и мне данный класс хорошо подходил. Вот только мне пришлось долгих шесть лет вести борьбу с системой школы.

Мои первые приятные впечатления о данном учебном заведении закончились созерцанием ухоженных цветочных клумб во дворе школы. Помню, как хотелось присесть и потрогать яркие бордовые бархатцы, которые ковром были высажены по всему периметру школьного двора. Территория была очень ухоженной, чистой, все бордюры были целыми и недавно побеленными, даже кустарники все до единого были ухоженными, ровно выстриженными. В те времена это было просто удивительно: как правило, забот по школе и так предостаточно, а с финансированием проблемы, поэтому руководство учебных заведений на благоустройство территории обращало внимание в самую последнюю очередь. А тут просто царил другой мир – чистоты и порядка. В самой школе также всё было оформлено – полы только что выкрашены, окна в красивых занавесках, парты и стулья в достойном состоянии. Даже мел для учителей был не просто большим куском, который надо раздолбить на мелкие, чтобы в руке помещался, а купленный именно для школьных досок.

На линейке все мои новые одноклассники отнеслись ко мне нейтрально. Можно сказать, это меня вполне устроило, я не любила особенного внимания, старалась быть незаметной. Я уже было выдохнула, что, может быть, мне повезло и тут всё будет спокойно, без лишних приключений, как к моему новому классу после линейки подбежал мальчик, явно запыхавшийся и весь мокрый.

– Алеша, что за вид у тебя? Почему на линейку не пришел? – строго спросила его учительница.

– А зачем? Каждый год одно и то же, мне надоело. Я, вон, с ребятами в футбик сыграл, вот это было весело! – дерзко ответил Алеша учительнице.

– Опять ты за свое, Алеша, ничему-то ты не научился за лето. У нас, вон, новенькая в классе, поздоровайся. Ее зовут Ася, – пренебрежительным тоном сказала учительница.

Тогда я ее тон отнесла на счет Алеши, а вовсе не на свой. Я еще не знала, что все обращения со стороны учителей в этой школе ко мне будут только в двух вариантах: лучший – это пренебрежительный, худший – тон с явными нотками национальной нетерпимости.

Алеша резко обернулся ко мне и спросил:

– Ася, а ты что, не русская?

– Я армянка, – спокойно ответила я.

– А, ну понятно, значит, ненадолго к нам. Ну, если что, зови меня. Алеша всегда за справедливость, тебя в обиду не даст, – сказал он, многозначительно подмигнул мне и куда-то снова убежал.

Я не успела даже проанализировать его слова, как учительница скомандовала:

– Марш в класс! Сегодня у нас еще входное тестирование. Посмотрим, что там у вас в головах после лета осталось.

После так называемого входного тестирования, которое проводилось только по двум предметам – по русскому и математике, все ждали в коридоре, когда нам раздадут листочки с результатами и наконец-то отпустят домой. После длинных летних каникул всем было довольно утомительно такое долгое нахождение в школе в первый же день.

Получив свои листки на руки, я удивилась и расстроилась одновременно – оба листка были без единой ошибки, но с неудовлетворительными оценками в конце.

Я решила уточнить причину выставления оценки «неудовлетворительно» и подошла к классному руководителю с вопросом, на который мне моментально был дан ответ:

– Привыкай. Двойки будешь получать регулярно. Скажи спасибо, что конкретно эти в журнал не будут выставлены. Твои пятерки из прошлой школы для нас не имеют никакого значения, так что мы сами будем решать, как тебя оценивать.

– Но ведь двойку ставят за ошибки. Тогда покажите мне где я ошиблась, пожалуйста, чтобы я знала, – обратилась я снова к классному руководителю.

– В этом нет никакой необходимости. Если стоит двойка, значит, именно ее ты сейчас и заслуживаешь. А еще ты сегодня назначаешься дежурной по классу. Ведро и швабра в туалете, тряпки в шкафу: вымой полы, протри парты и доску. Я лично проверю, как ты сделаешь всё. Учти, если мне не понравится, будешь перемывать, – строго, не терпящим возражения тоном сказала классный руководитель.

Это потом у меня к таким вещам появился иммунитет, а в тот момент обида захлестнула так сильно, что слезы выступили на глазах. Чтобы не разреветься прямо в классе, я выбежала в коридор и пошла в сторону туалета. Тут меня перехватил Алеша и сказал:

– Ну-ну, Аська, держись, не кисни. Мало ли что несет эта мымра, главное, что ты знаешь о себе правду. Я помогу тебе, пошли.

Алеша поднял все стулья, принес воды, показал, как на их школьной швабре крепится тряпка для мытья полов. Учительница недовольно ворчала:

– Алешка, опять ты путаешься у меня под ногами. Иди уже домой, она сама прекрасно справится!

– Если я вас раздражаю, сходите прогуляйтесь, потом придете работу принимать, – бодро ответил ей Алеша.

– Ну смотри у меня! Огребешь ты в этом году, дождешься! – погрозила она пальцем Алешке и ушла.

– Иди лучше домой, я и правда сама справлюсь. Не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы, – сказала я Алешке.

– Забей! Ничего эта мымра мне не сделает. Образование у нас в стране до девятого класса обязательное, так что выгнать она меня из школы не сможет, даже если захочет. А двойки свои пусть сколько хочет ставит, если ей от этого легче станет. Мне на это реально плевать, – ответил Алешка.

– Почему ты так относишься ко мне? Другие явно сделали вид, что меня вообще не существует, – спросила я у Алешки.

– Нравишься ты мне, Аська, – смеясь, ответил Алешка.

Он меня сильно смутил своим ответом, поэтому дальше мы с ним убирались молча, и только в конце я его поблагодарила за помощь.

Я только через год узнала, что его старшего брата убили скинхеды, просто в их больную башку пришла мысль, что он приезжий, и они избили его сильно. Алешка нашел его у подъезда без сознания, вызвал скорую, но было слишком поздно – по дороге в больницу от полученных травм он умер. Этих тварей поймали, но ввиду малолетнего возраста реальный срок из них никто не получил. А Алешка на могиле брата поклялся, что никогда не будет делить людей на хороших и плохих, только основываясь на их национальной принадлежности. И слово Алешка держал крепко: каждый раз, когда он видел проявление нетерпимости или несправедливости, основанное на национальной неприязни, он заступался и старался помочь чем мог.

В девяностые годы тема национализма и нетерпимости к приезжим была очень острой, что я имела возможность прочувствовать на своей шкуре в полной мере. Как оказалось, директор школы придерживалась четко очерченных неонацистских взглядов и подбирала соответствующий персонал, поэтому численность детей в этой школе по сравнению с соседней была в разы меньше, хотя здание и возможности учебных заведений были аналогичными. На протяжении шести лет учебы я была единственным учеником другой национальности. Периодически по незнанию в школу для обучения приводили детей другой национальности, так же, как и мои родители поступили в свое время, но дети выдерживали не более трех месяцев, и их просто переводили в соседнее учебное заведение, где в каждом классе было по два-три ученика-иностранца.

Если честно, то сначала я откровенно не понимала причину подобного отношения ко мне со стороны педагогов, эти их специфические взгляды. Думала, что действительно мои знания, полученные в другой школе, дают мне недостаточно крепкий фундамент для того, чтобы также успешно справляться с заданиями в новой школе, тем более была существенная разница в программе обучения. Например, иностранный язык дети в моем классе начали изучать во втором классе, а я в пятом; математику в этой школе преподавали по более сложному учебнику, и ряд тем мне был не известен. Я поставила себе цель дотянуть свои знания до необходимого уровня: дома самостоятельно учила слова по английскому языку, составляла диалоги, выполняла упражнения по грамматике, изучала новые темы по математике. Раньше не было интернета, а у родителей не было возможности нанять мне репетитора, так что я пропадала в библиотеке в поисках нужного материала и упорно занималась.

Мой усердный труд давал результаты, и, надо сказать, это заметили и учителя. Но, к моему удивлению, вместо поддержки и похвалы я получила более жесткий прессинг с их стороны: меня вызывали на самые сложные задания к доске, если были индивидуальные работы, то моя карточка всегда была на пару заданий длиннее, чем у моих одноклассников. Меня спрашивали на всех уроках практически каждый день и оценивали по-особенному: чтобы получить оценку «отлично», мне нужно было разобраться в теме на уровне, приближенном к уровню учителя.

Я уже привыкла вечно впахивать и по-другому просто себе уже не представляла учебу. Школа держала меня в тонусе, не давая ни секунды, чтобы расслабиться.

Глава 4

Однако я могла выдохнуть, выходя за пределы школы. Как я говорила тогда самой себе, «выбираясь на волю». Общество в России в целом вполне адекватно относилось к детям приезжих: у меня не было особых проблем с прогулками на улице, походами в магазин или поликлинику. Всегда и везде находились люди, готовые прийти на помощь, подсказать или показать что-то, если я обращалась к ним с просьбой. Поэтому у меня было два мира – «мир школы» и «мир на воле».

К моему великому сожалению, в моей жизни был такой период, когда оба мира сошлись под единым флагом нацизма. Связано это было с участившимися терактами на территории России: взрывали жилые дома, брали людей в заложники, и везде говорили о том, что это дело рук кавказцев. Вот тогда мой «мир на воле» перестал быть для меня местом покоя, а стал еще более опасным и непредсказуемым местом, нежели мой «мир школы». В школе гнобили, унижали, проявляли несправедливость, но никогда не доходило до рукоприкладства. А люди в «мире на воле» могли позволить себе не только оскорбить словом, но и пнуть, толкнуть, плюнуть, ударить.

В этот период я максимально сократила свои прогулки, в магазин старалась ходить с мамой, но вот в школу и в библиотеку приходилось идти одной. Было реально страшно оказаться жертвой неадеквата или толпы.

Однажды после перенесенного нападения по дороге домой из школы в моем дневнике появился рассказ «Жалость к врагу».

«Ребята шли за мной от самой школы, смеялись в голос, что-то обсуждали. Я не вникала, все мысли были заняты тем, как добраться побыстрее до дома. Что-то мне эта парочка не нравилась, ассоциировалась с теми мальчиками, которые когда-то толкнули меня в канал. Я шла и повторяла в голове: “Лишь бы не цеплялись, лишь бы не цеплялисьˮ. Но не помогло. Уже во дворе дома, где я живу, один из них окликнул меня:

– Эй, чернозадая, куда спешишь? Давай поболтаем! Расскажешь, как там у тебя в ауле дела? Чего в горы к себе не возвращаешься?

Я прибавила шаг. Уже видела дверь подъезда, ключ от домофона был в руках. Еще полминуточки, и я дома.

Но это не устраивало ребят. У них был настрой достать меня.

Один из них плюнул мне в спину и, догнав, дал пинка. Я упала на коленки, ладони ободрала об асфальт. Слышала, как они подбежали ко мне и стали сыпать оскорблениями, соревнуясь, кто обзывалку покруче придумает. Я начала вставать, молча отряхивая поцарапанными руками разорванные джинсы. В этот момент один из ребят схватил мою школьную сумку и начал тянуть ее в свою сторону.

– Ну нет, это я вам не отдам! Там мои вещи! Мои, поняли! – закричала я на них.

Это их только раззадорило. Они вдвоем выдрали у меня сумку и стали кидать ее друг другу. Тут у меня перед глазами встала картина из детства, как мою шапку бросали те сволочи, а потом наотмашь дали мне ею по лицу. Я разозлилась, сжала кулаки и со всей силы, практически не глядя, ударила по голове того из ребят, кто стоял ближе. На мое удивление он упал, как мешок с картошкой, просто свалился на землю. Я так испугалась, что моментально забыла, как он меня обижал, села рядом с ним и пыталась его привести в чувство, но он никак не реагировал.

Его дружок, увидев, что парень упал без сознания, кинул мою сумку на землю и бросился бежать без оглядки. Я посмотрела по сторонам – никого не было. Побежала домой. На мое счастье, папа приехал на обеденный перерыв домой, и я сходу начала ему говорить эмоционально и сбивчиво: