- -
- 100%
- +
© Садриддин Айни, 2020
ISBN 978-5-0051-6456-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Ростовщику вовеки не понять – Как можно корку нищему подать? Немыслимо – как сталь разбить стеклом Или как зубы о кисель сломать.
I
По сложившемуся в Бухаре обычаю, учиться в медресе мог только тот, кто занимал там худжру. Поэтому, когда однажды, году
примерно в 1895, я остался без жилья, под угрозой оказалось и моё учение.
Найти же в Бухаре худжру было делом нелегким, хотя в городе имелось до сотни крупных медресе и почти столько же мелких. Худжры считались вакуфными*, и, по шариату, нельзя было ни продавать их, ни покупать. Однако улемы** изыскали «законные» способы оформлять и продажу и покупку, издав особые на то разрешения – так называемые «фетва». *** Постепенно во всех медресе худжры перешли в руки богачей, а бедным учащимся, вроде меня, получить жильё, а значит, и возможность учиться, стало очень нелегко.
Один из моих друзей, узнав, в каком я положении, сказал мне:
– Есть в Бухаре человек по имени Кори Ишкамба. У него несколько худжр, может, он сможет, он сдаст тебе одну из них.
Странное имя, названное моим приятелем, заинтересовало меня куда больше, чем перспектива найти худжру.
Действительно, это было удивительнейшее имя, вернее прозвище! Ведь «ишкамба» – это желудок травоядного животного, место, где скапливается проглоченная пища. Никогда не доводилось слышать, чтобы так звали человека!…
За что же могли дать такое обидное прозвище? Я спросил своего друга объяснить мне это.
* «Худжры считались вакуфными…» – то есть принадлежали мусульманской церкви. Вакуфным считалось недвижимое имущество, находившееся в «вечном дарении», то есть завещанное религиозным организациям и мечетям. Вакуфное имущество налогами не облагалось.
** Улем – мусульманский богослов.
*** Фетва – решение, заключение, выносившееся на основе шариата толкователями мусульманского права муфтиями.
– Настоящее имя его Кори Исмат, – сказал тот. – Из-за огромного живота сначала к его имени добавили «Ишкам» – «живот», потом какието шутники переиначили прозвище в «Ишкамба». Постепенно имя Исмат отпало, и его стали называть просто Кори Ишкамба. А прозвище, как известно, пристаёт крепче имени. Так получилось и с Кори Исматом, – люди позабыли его настоящее имя, всем он известен как Кори Ишкамба.
– Вряд ли можно ждать добра от человека, прозванного Желудком, – заметил я. – Но всё же познакомь меня с ним, попрошу у него худжру, а там будь что будет. Как гласит пословица: «Удастся – вырастет поливное, не удастся – выйдет богарное». Если он и откажет мне, так я хоть погляжу, по крайней мере, каков человек, прозванный Ишкамбой!
– Я сам с ним не знаком, а потому не могу тебя познакомить, – сказал мой приятель. – Но он часто встречается мне, как-нибудь покажу на улице, а ты уж найди случай познакомиться с ним и спросить о жилье. На том и порешили.
II
Однажды я прогуливался с этим же приятелем возле водоёма Диванбеги – единственном месте в Бухаре, где можно было отдо-
хнуть. Вдруг мой приятель остановился и указал мне на человека, входившего к цирюльнику.
– Вот он – Кори Ишкамба!
Я успел увидеть лишь спину человека со странным прозвищем «Желудок».
– Пока Кори Ишкамба бреется, я побуду здесь, успею рассмотреть его как следует, – сказал я приятелю. – Представится удобный случай – познакомлюсь и спрошу о худжре.
Приятель ушёл, а я уселся на суфе у цирюльни и, стараясь не привлекать внимания, принялся разглядывать Кори Ишкамбу.
Он оказался человекам среднего роста, и живот у него действительно был непомерно большой – такого я не видел ни у кого из толстяков. Жирное, расплывшееся тело и толстая короткая шея были под стать животу. На широком полном лице Кори Ишкамбы росла длинная борода, густая и спутанная, как заросли травы.
Тут я подумал, что если б Кори Ишкамбе сбросить бороду, он стал бы действительно похож на желудок, вынутый из освежеванного верблюда, разве что отличался б от него ещё большей величиной да цветом, напоминающим кожу облезлого после чесотки верблюда.
Кто знает, может, ему дали прозвище «Ишкамба» не только за огромный живот, но и за то, что он весь – с головы до ног – походил на желудок.
Настала очередь бриться Кори Ишкамбе.
– Будьте любезны, садитесь на скамеечку! – обратился к нему ци-рюльник, натачивая бритву на точильном камне.
Кори Ишкамба тяжело поднялся – то ли ему трудно было поднять своё грузное тело, то ли недуг какой давал себя знать…
Сняв с головы чалму, он хотел было повесить её на деревянный колышек, поверх полотенец парикмахера. Мастер поспешно положил бритву и брусок на полочку у зеркала и обеими руками принял у Кори Ишкамбы его чалму.
– Ваша чалма чуть не в пуд весом, – сказал он полушутливо. – Если её повесить на колышек, он наверняка обломится, полотенца полетят на землю и перепачкаются. – С этими словами он положил чалму на небольшую суфу в углу комнаты.
Хотя чалма Кори Ишкамбы действительно была чрезмерно велика – вдвое больше чалмы любого муллы, – все же колышек, разумеется, не обломился бы под её тяжестью. Мастер просто побоялся, что чалма испачкает его полотенца: в складках её густо залегла пыль, сбившаяся в липкую грязь, – можно было подумать, что Кори Ишкамба наворачивал на голову не кисею, а тряпку для мытья полов.
– Это хорошо, что вы позаботились о своих полотенцах, заодно по-берегли и мою чалму, – сказал в ответ Кори Ишкамба. – Если бы колышек, обломился, то и моя чалма оказалась бы в пыли, а я бы понёс убыток: ведь на её стирку требуется по меньшей мере пять золотников мыла!
– Ну уж вы скажете, – заметил цирюльник. – Вашей ли чалме бояться пыли! Видать, давненько ей, бедняге, не приходилось полоскаться в лохани. По правде сказать, она грязнее вот этого земляного пола.
– Не думаете ли вы, что такую большую чалму можно класть в ло-хань каждую неделю? – возразил Кори Ишкамба. – Этак недолго разориться на мыле!
– Что же вы не заведете чалму поменьше? И материи пошло бы не так много, и стирать легче. Ну, и на мыле скопили бы себе состояние!
– Эх, что вы понимаете! Моя чалма не простая, – без тени улыбки ответил Кори Ишкамба, – она помогает мне и на свадьбах получше угоститься, и на похоронах получить кусок ткани побольше.* Когда я в такой чалме явлюсь на похороны, то мне дают по два аршина бязи или ситца, хотя всем другим отрывают по одному. А на свадебном пиру предо мной ставят блюдо побольше и плов накладывают пожирнее да с мясом.
Разговаривая мастер не переставал водить бритвой по бруску. Наточив и направив бритву, он обвязал шею Кори Ишкамбы полотенцем и приступил к бритью.
– Кто вас не знает, тот не пригласит ни на свадьбу, ни на похороны, а кто знает, то встретит так, как найдёт нужным: не поглядит на размеры вашей чалмы. Так зачем же тратить лишнюю ткань.
– Ну и простак же вы, братец! Ежели б я довольствовался тем, что получаю на тех поминках, на которые меня приглашают, я и за бритьё не мог бы заплатить! Полуденную молитву я совершаю в мечети Диванбеги. Каждого покойника, которого туда приносят, – знаком он был мне или нет, – я провожаю до могилы и получаю свою долю!
– Не так-то уж много вы тратите на бритьё, чтобы стоило беспоко-иться о деньгах! – сказал с усмешкой цирюльник, смачивая водой и массируя ему голову. – Люди бреются по два раза в неделю, а вы – раз в два месяца, да и то платите половину.
Эти слова заставили меня внимательно взглянуть на голову Кори Ишкамбы. Волосы у него действительно отросли, как у заключённых в эмирском зиндане**, и спутанными прядями покрывали лоб, виски, затылок, сплетаясь с бородой, как нити основы и утка. На темени виднелась плешь величиной с ладонь.
Замечание цирюльника, видимо, сильно задело Кори Ишкамбу. Он высвободил свою голову из его рук и, взглянув ему в глаза, провозгласил с обидой в голосе:
– Брею я голову каждую неделю или раз в два месяца – это моё дело. Длинные у меня волосы или короткие – вы всё равно проводите бритвой только один раз. Когда вы снимаете волосы подлиннее, вам не приходит-
* «Получить кусок ткани побольше…» – По обычаю, после похорон в память о покойном все присутствующие на кладбище родственники умершего и участники траурной процессии получали куски материи – йиртиш.
** Зиндан – темница, подземная тюрьма.
ся лишний раз проводить бритвой по одному и тому же месту. А если я плачу меньше других – так и на это зря обижаетесь: сами видите – половину моей головы занимает плешь, по ней вы совсем не водите бритвой!
Надо же принять это во внимание!
Вероятно, желая успокоить Кори Ишкамбу, мастер мягко сказал:
– Я ведь только пошутил. Мало ли дадите, много ли, дядюшка Кори, всё равно приму ваши деньги с признательностью и буду считать их благословенными.
Кончив брить голову Кори Ишкамбе, цирюльник снял с его шеи полотенце и стряхнул волосы в ящик. Он собирался повязать полотенце снова, чтобы, смочив голову, соскоблить бритвой грязь с кожи, но Кори Ишкамба остановил его:
– Не надо, подровняйте немного усы, и хватит. Мне некогда, спешу!
– Торопитесь на чьи-нибудь похороны? – спросил мастер.
– Нет, – не поняв скрытой иронии возразил, Кори Ишкамба. – Если и случится попасть сегодня на похороны, то не раньше полудня. – Он взглянул на настенные часы. – А сейчас всего десять.
– Что же за неотложное у вас дело? Спешите незваным гостем на чью-нибудь свадьбу?
Кори Ишкамба опять не заметил издевки. Он ответил серьёзно и спокойно:
– Дело в том, что как раз в это время в банке завтракают. Стоит опо-здать, и я лишусь вкусного сладкого чая.
Весь этот разговор вызвал у меня сильное недоумение.
«У этого человека несколько собственных худжр в медресе, – рассуждал я, – почему же он экономит даже ничтожную мелочь на бритьё, рассчитывает на дары, раздаваемые на похоронах незнакомых ему людей? А если он нищий и мой приятель просто подшутил надо мной, сказав, что он может сдать худжру, как же в таком случае Кори Ишкамба притязает на знакомство со служащими банка, даже ходит к ним пить чай?.. Ну, да ладно, если даже приятель решил разыграть меня, всё равно тип мне попался презабавный. Стоит понаблюдать за этим человеком, узнать его повадки, послушать его разговоры. Для меня, любителя разгадывать странные характеры, это настоящая находка. Не беда, если у него нет худжры или он не захочет сдать её, – он и сам по себе представляет для меня большой интерес. Послежу за ним, выясню, что он за птица. Разговор о жилье послужит поводом для знакомства».
Кори Ишкамба еле дождался, пока мастер кончил подстригать ему усы. Едва тот снял с его шеи полотенце, как толстяк, сопя, поднялся со скамейки, схватил свою чалму, напялил на голову и поспешно вышел.
– Эй, дядюшка Кори, а деньги! – закричал ему вслед парикмахер.
Но Кори Ишкамба, не останавливаясь, бросил через плечо:
– В следующий раз заплачу сразу за два бритья. – И он так быстро скрылся в толпе, что мне пришлось отказаться от мысли познакомиться с ним в этот раз.
Долго ещё бродил я потом по улицам вдоль лавок, но увидеть его мне так и не довелось.
III
На другой день, после того как я наблюдал за Кори Ишкамбой у цирюльника, я решил разыскать его и непременно с ним позна-
комиться. Обойдя водоём Диванбеги, я попал на улицу торговцев тканями, которая тянулась от водоёма до мечети Диванбеги на восток. Внимательно оглядев улицу до самого перекрёстка и не найдя того, кого искал, я отправился дальше, к рядам торговцев фарфором.
Ряды эти, начинаясь от улицы продавцов тканями, тянулись к северу.
Не пройдя и десяти шагов, я увидел Кори Ишкамбу; он сидел на суфе у лавки продавца фарфора. Пройдя немного дальше, я также присел у закрытой лавки на другой стороне улицы и, не подавая виду, что интересуюсь Кори Ишкамбой, стал следить за каждым его движением, как кошка, подстерегающая мышь.
Толстяк и хозяин лавки пили чай. Мимо проходил торговец лепешками. На голове он нес корзину, в руках – другую.
Зазывая покупателей, лепёшечник кричал:
– Горячие, горячие, руки обжигают! Не из муки они из чистого саха-ра, замешены не на воде – на масле, не отведаете – пожалеете!
Кори Ишкамба подозвал его, выбрал две лепёшки и, не спрашивая о цене, не торгуясь с продавцом, положил их на лежавший перед хозяином круглый веер от мух. Потом, словно бы намереваясь уплатить, сунул руку в карман, пошарил, но денег не вытащил. Не смущаясь, разломил лепёшку, говоря хозяину лавки:
– Братец, у меня не оказалось мелких денег, сделайте милость, упла-тите за лепёшки!
И, не дожидаясь ответа, приступил к еде.
Хозяин лавки остолбенел от удивления. Посмотрел сначала на Кори Ишкамбу, потом на лепёшки, наконец осведомился у продавца о цене, почесал затылок, вынув из ящика деньги, отпустил лепёшечника.
А Кори Ишкамба не зевал – взгляд его прикован был к вееру. Он брал куски лепешки и, складывая вдвое и втрое запихивал в рот.
Торговец фарфором сообразил, что Кори Ишкамба не думает предлагать ему лепешку и скоро от неё ничего не останется. Поэтому взял поскорее кусок и, сунув в рот, запил чаем. Увидев это, Кори Ишкамба так набил рот, что не в состоянии был вымолвить слово. Знаком показав торговцу, чтобы тот скорее допивал свой чай и наливал ему. Ведь он, бедняга, не мог без чая проглотить застрявшую в горле пищу. Указывая одной рукой на чайник, другую Кори Ишкамба положил на последний кусок лепёшки, оставшийся на веере, боясь, как бы он не достался сотрапезнику.
Торговец одном глотком выпил оставшийся чай и налил Кори Ишкамбе. Протянув ему пиалу, он с насмешливой улыбкой стал наблюдать, как управляется Кори Ишкамба с остатками лепёшки. Тот подул на чай, отхлебнул немного и с трудом сделал глоток. Освободив немного рот, он отправил туда последний кусок. Допив чай, Кори Ишкамба отставил пиалу, встал с места и, ни слова не говоря, пустился в путь.
Я – за ним.
Не успев пройти и двадцати шагов, Кори Ишкамба снова присел, на этот раз у лавки торговца сундуками. К сожалению, около этой лавки не оказалось подходящего места для наблюдения – мне пришлось пройти немного дальше. Уголком глаз я видел, что хозяин расположился в глубине лавки, за поставленными на ребро счетами. Перед ним, видимо, лежало что-то съестное, он завтракал, закрывшись счетами от прохожих. Но разве могла укрыться еда от острого, как у галки, глаза Кори Ишкамбы? Не мешкая присел он на пороге лавки и протянул руку за счеты. Как ни прятал сундучник свою еду, Кори Ишкамба сумел принять участие и в его завтраке.
Я не слышал, как и о чём они говорили, но подозреваю, что на беседу время не тратилось, слишком поглощен был Кори Ишкамба принятием пищи. И вряд ли я ошибся, – едва хозяин лавки поднял счёты и отложил их в сторону, Кори Ишкамба встал и отправился дальше.
***
Кори Ишкамба вошел в маленькую крытую улочку между рядами торговцев фарфором и москательщиков. Здесь торговали тюбетейками и шелковыми тканями. Я тоже завернул туда и быстро зашагал за Кори Ишкамбой, стараясь не отставать от него. Он остановился возле лавки продавца тюбетеек.
– Ну, продали вы мои тюбетейки? – спросил он.
Этот вопрос Кори Ишкамбы поверг меня в ещё большее изумление. Человек, который, как нищий, старался получить кусок ткани на похоронах неизвестных ему людей, который незваным являлся на свадьбы, чтобы угоститься там пловом, человек который водит близкое знакомство со служащими банка, теперь оказался не то мастером по вышиванию тюбетеек, не то перекупщиком. Желание подслушать разговор было слишком велико, и я позабыл об осторожности, подошёл поближе и встал за спиной Кори Ишкамбы.
– Нет, ещё не продал! – ответил ему продавец тюбетеек.
Кори Ишкамба посмотрел на продавца с недоверием.
– Наверное, продали, а деньги пустили в оборот!
– Уж больно вы подозрительны, дядюшка Кори, – с раздражением проговорил торговец и, нагнувшись, достал с одной из полок, закрытой занавеской, сложенные стопкой тюбетейки. Положив товар перед Кори Ишкамбой, он спросил:
– Ваши это тюбетейки?
Когда Кори Ишкаба подтвердил, что тюбетейки действительно его, торговец, подтолкнув к нему стопку, заявил:
– Забирайте их! Уносите! Не желаю я в награду за услуги терпеть оскорбительные намеки и упрёки!
Кори Ишкамба сразу стал извиняться:
– Что вы, что вы, я верю вам, я просто пошутил, а вы вот приняли мою шутку всерьёз и даже рассердились!
– Ах, что толку сердиться! Разве впервые я слышу от вас подобные шутки, – сказал более спокойным тоном торговец, гнев которого, видимо, остыл.
Кори Ишкамба тотчас же воспользовался этим.
– Вот и хорошо, оставим шутки! – воскликнул он.– Послушайте, лю-безнейший, мне сегодня крайне нужны деньги! Выручите меня, дайте за мои тюбетейки вперёд… Ну, если не всё, то хоть половину! А я уж помолюсь и за ваше здоровье, и за здоровье ваших детей!
– Опять вы шутите… А если говорите серьёзно, то меня это не устра-ивает!
– Почему? – деланно удивился Кори Ишкамба.
– Вы же сами просите продавать свои тюбетейки приезжим покупа-телям в розницу и по высокой цене. Но поштучно я их скоро не распродам. Как же я могу вложить свой капитал в ваш товар! Какая мне выгода, что я на этом заработаю? А из каких денег уплачу за найм лавки, откуда возьму на жизнь, из каких доходов смогу погасить свой долг вам? Вы ведь за каждые сто тенге берёте ежемесячно две с половиной тенги процентов! – Помолчав немного и переведя дух, продавец тюбетеек добавил: – Давайте договоримся так: или вы в течение одного месяца не будете насчитывать на мой долг проценты, или уступите тюбетейки по оптовой цене. Вот тогда я вам сейчас же оплачу наличными деньгами всю стоимость вашего товара. Ну, что скажете? Согласны?
– Нет, это меня не устраивает! Так я потеряю четвертую часть дохода тюбетеек! – сказал Кори Ишкамба. Разговор пришёлся ему не по душе, и он собрался уходить.
– Что вы спешите? Присаживайтесь! Я закажу чайник чая в счёт тех денег, которые выручу за ваши тюбетейки, – воскликнул не без ехидства торговец.
– Нет, не нужно, благодарствуйте! Мне пора в банк, чаю я напьюсь там! – сказал Кори Ишкамба и насмешливо добавил: – Чай, который вы рассчитываете заказать на деньги, вырученные от продажи моих тюбетеек, не утолит ни вашей, ни моей жажды!
Когда Кори Ишкамба отошёл, взгляд торговца упал на меня.
– Что вам угодно? – спросил он.
– Мне нужна тюбетейка! – ответил я, не зная, как ещё объяснить, по-чему я всё это время торчал за спиной Кори Ишкамбы.
Услышав мои слова, Кори Ишкамба проворно повернулся к торговцу и попросил:
– Покажи им из моих тюбетеек, может быть одна из них будит про-дана при мне, и я тут же смогу получить деньги! Ей-богу, мне они до крайности нужны!
Торговец протянул мне стопку тюбетеек Кори Ишкамбы, сказав:
– Выбирайте из этих!
Не собираясь покупать, я рассеянно оглядел тюбетейки и, выбрав наугад одну из них, спросил о цене.
– Пять тенге, – ответил торговец.
– Две тенги! – сказал я, возвращая всю стопку и думая про себя: «Ведь денег-то у меня нет! Вдруг торговец согласиться, под каким предлогом откажусь я от покупки?» При этой мысли я весь покрылся потом.
– Имейте совесть, братец! – вступил в торг Кори Ишкамба. – Ведь один лишь материал для тюбетейки стоит больше четырех тенге! Надо что-то выручить за шитьё! Да ладно, пускай шитьё обойдётся вам даром, – давайте четыре тенги!
Я ничего не ответил на слова Кори Ишкамбы, будто и не слышал их.
Опытный торговец, который по глазам умел понять – серьёзный перед ним покупатель или только желающий прицениться, взял из моих рук тюбетейки и, уложив обратно под занавеску, сказал Кори Ишкамбе:
– Дядюшка Кори, напрасно надеетесь, они ничего не купят!
Убедившись, что я не покупатель, Кори Ишкамба продолжил свой путь. Я пустился за ним.
***
Выйдя на улицу ведущую к рядам бакалейщиков, Кори Ишкамба снова остановился у одной из лавок. Я опять пристроился за ним, делая вид, что собираюсь совершить покупку.
Поздоровавшись с хозяином лавки, Кори сказал ему:
– Дайте мне кусочек гулканда* в счёт правнуков!
Улыбнувшись, бакалейщик приподнял крышку большой медной чаши, стоявшей перед ним, отломил железной лопаточкой кусочек леденца величиной с грецкий орех и протянул Кори Ишкамбе.
Кори Ишкамба взял лопаточку, положил в рот гулканд и, посасывая его, сказал:
– Правнук что-то маленьким оказался! Прилип к зубам, растаял во рту, а внутрь ничего не попало!
* Гулканд – народное лечебное снадобье, приготовленное из лепестков чайной розы, растёртых с сахаром.
– Лавочка у меня тесная, товара и капитала мало, да и товар такой, что покупателя на него нет, и не найдёшь его, поэтому я беден. В таком месте правнуки быстро не растут, и не скоро достигают зрелости!
– Ладно, тогда не в счёт правнуков, а просто, бога ради, дайте мне ещё кусочек гулканда, а то у меня охладел к пище желудок и совсем пропал аппетит, хоть плачь! А я помолюсь за вас, чтобы бог привел вас увидеть свадьбу ваших детей!
– Ох-хо-хо! – вздохнул хозяин. – Хорошо, что у вас охладел желудок, не то вы проглотили бы весь мир, не прожевывая! – И всё же он отломил Ишкамбе ещё кусочек гулканда.
Вероятно, хозяин лавочки посчитал меня спутником Кори Ишкамбы. Он со мной не заговорил и не спросил, что мне нужно. Зато сам Кори Ишкамба вдруг оглядел меня с ног до головы острым проницательным взглядом и, с хрустом разжевывая гулканд, спросил:
– Братец, уж не ко мне ли у вас дело?
Я, признаться, растерялся и, вместо того чтобы прямо сказать, что у меня есть к нему дело, помимо воли произнёс слова приготовленные на тот случай, если ко мне обратится бакалейщик:
– Мне нужен чёрный перец!
Конечно, такой ответ на его вопрос прозвучал нелепо. Кори Ишкамба насмешливо улыбнулся, глядя на меня. Окончательно потерявшись от смущения, я сунул руку в карман, намереваясь купить немного перца и избежать позора. Но в кармане, как назло не нашлось ни гроша. Краснея и бледнея от стыда, обливаясь потом, я сказал бакалейщику:
– Простите, у меня случайно не оказалось с собой денег. Я схожу за деньгами и тогда возьму у вас перца.
Торопливо покидая лавку, я кинул взгляд на Кори Ишкамбу, – оттопырив нижнюю губу он многозначительно покачал головой и что-то сказал бакалейщику. Но слов я уже не расслышал.
***
Итак, охота в этот день не удалась. Я сам спугнул дичь, и кажется навсегда: Кори Ишкамба понял, что я не собирался покупать ни перца, ни тюбетейки, что в обоих случаях я притворялся. Теперь не приходилось рассчитывать, что мне удастся познакомиться с ним на улице.
Я очень досадовал на свою оплошность. Стоило мне ответить на его вопрос утвердительно, сказать прямо, что мне нужно переговорить с ним, изложить свою просьбу, и он бы понял, почему я хожу за ним по пятам. Пусть бы он даже отказал мне в худжре, я хотя бы понаблюдал за образом жизни этого странного человека. То, что я лишился возможности следить за ним дальше, огорчило меня больше, чем утрата надежды на худжру.
Однако теперь поздно было сожалеть и раскаиваться, я ничего не мог изменить.
И всё же я верил, что рано или поздно сведу знакомство с этим человеком и пойму его характер.
IV
На следующий день выйдя на базарный перекрёсток, я направился к чайному ряду, который тянулся на север от мечети Диван-
беги, между медресе Кукалташ и мечетью Магок.
Среди чайных лавок на южной стороне улицы, как раз против тупичка, где торговали углём расположен был караван-сарай*, известный под названием Джаннатмакони.
По обеим сторонам у входа в караван-сарай находились две высокие суфы. На одной из них всегда сидел со своим подносом торговец сластями Рахими Канд.
Рахими Канд был на редкость занятным человеком. Я получил немалое удовольствие от разговоров с ним. Мне нравилось слушать его рассказы о жизни, и я частенько присаживался на соседнюю суфу, чтобы побеседовать с ним.