Дофамин Семь дней счастья Книга первая День первый

Глава 2

Аликс. Рейкьявик. Восемь лет назад

В шестнадцать лет я впервые умерла. В свидетельстве о смерти стояли моя фамилия, моя дата рождения и имена моих родителей. Правда, имя было не моё.

— Слабо? — спросил Арон.

Мой брат-близнец, лучший друг и главный источник неприятностей с момента нашего появления на свет опередил меня на три минуты и последние шестнадцать лет пользовался этим как официальным разрешением мною командовать.

Мы стояли на верхней площадке заброшенного погрузочного комплекса километрах в сорока от Рейкьявика. Когда-то здесь добывали камень, потом карьер закрыли, его затопило, технику бросили ржаветь, а место облюбовали паркурщики и любители острых ощущений, такие же идиоты, как мы.

Над водой тянулась узкая металлическая балка, когда-то соединявшая погрузочную башню с конвейером. Перил не было, страховки тоже. Только мокрое железо шириной примерно с мою ступню и пустота под ним.

Я посмотрела вниз. Вода в карьере казалась почти чёрной и такой неподвижной, будто котлован залили стеклом.

— Сколько здесь?

Арон перегнулся через ограждение.

— Пара метров.

— Да ладно, гонишь.

— Метров двадцать, на глаз.

Я присвистнула.

— Так и скажи, что зассала.

— А на что спорим?

Он задумался.

— На твою GoPro. — Я прищурилась, хитро улыбаясь.

— Даже не мечтай, мелочь пузатая.

Камеру ему подарили родители на день рождения. Вообще-то это был и мой день рождения, но я сама попросила ноутбук для учёбы, так что всё было по-честному. Но стоило Арону начать таскать новую игрушку на вылазки с Карой, а потом показывать мне ролики, где они лазают по ледяным пещерам, прыгают с заброшенных пирсов и вообще отлично проводят время без меня, как я пожалела о своём выборе.

— Сам притащил меня сюда и предложил спор.

— Я не сказал, что поставлю камеру.

— Потому что боишься проиграть?

— Потому что она стоит дохрена.

— Значит, боишься проиграть.

Арон посмотрел на балку, потом на меня.

— Хорошо. Дойдёшь до той будки и вернёшься — GoPro твоя.

— Насовсем?

— Совсем.

— Без «дай на выходные»?

— Без.

— И без «я просто сгоняю с Карой на пару дней и сразу верну»?

— Аликс.

— Я просто уточняю условия спора.

— А как по мне, так тянешь время, потому что тебе слабо.

У моей школьной подруги Хельги была аллергия на арахис, а у меня — на слово «слабо». В обоих случаях контакт с раздражителем приводил к неадекватной реакции организма.

Я перелезла через ограждение.

— Аликс.

По голосу Арона сразу стало понятно, что он не ожидал, что я соглашусь, и теперь уже жалеет о споре. Его растерянность подействовала на меня лучше любого адреналина.

Я поставила правую ногу на балку, перенесла вес и почувствовала, как кровь ударила в виски.

— Ты же сам предложил.

— Я пошутил.

— Ха-ха. Очень смешно.

— Лезь обратно. Камеру можешь и так забрать.

Я повернула к нему голову.

— Уже?

— Да.

— Я даже не дошла до середины.

— Поздравляю, ты выиграла.

Я тут же разозлилась.

— Мне подачки не нужны.

— Аликс, чёрт тебя дери.

— Не ругайся при ребёнке.

— Тебе шестнадцать.

— Вот именно. У меня ранимая психика.

Он шагнул ко мне, но я уже оттолкнулась от площадки и встала обеими ногами на балку. Металл под подошвами был мокрым после утреннего дождя. Пришлось раскинуть руки, поймать равновесие и только потом сделать первый шаг.

— Аликс, всё, достаточно. Ты без страховки. Упадёшь и свернёшь себе шею.

— Ты говорил, что проходил здесь с Карой. Если смогла она, то смогу и я.

— Я соврал!

Я обернулась, нарочно копируя его хвастливый тон:

— «Мы прошли по балке туда и обратно». Твои слова.

— Я прикалывался. А ну-ка лезь обратно. Всё, ты доказала, что смелее меня. И Кары. Возвращайся, чокнутая. Живо.

— Да щас.

— Аликс.

— Какой же ты трус.

За спиной заскрипел металл.

Я осторожно повернула голову.

— Ты что делаешь?

— Исправляю самую большую ошибку своих родителей, — проворчал Арон, перелезая через ограждение. — Надо же было им родить мне близнеца без инстинкта самосохранения. Теперь приходится лезть за тобой, чтобы спасти твою задницу.

Я отвернулась и широко улыбнулась, довольная собой.

Наверное, именно поэтому я так ненавидела его вылазки с Карой. Не потому, что мне не нравилась Кара. Нормальная девчонка. Просто до неё существовало два Арона. Для всех он был весёлым парнем, который играл по вечерам в футбол, забывал делать домашку и мог съесть содержимое холодильника за один вечер. Таким его знали родители, учителя, друзья и вообще все.

Но я-то знала, что мой Арон был другим. По ночам он будил меня и говорил: «Одевайся», а потом мы забирались на крыши, ныряли с пирсов, а однажды проехали сорок километров в кузове чужого грузовика, потому что решили проверить, куда он едет. Этот Арон принадлежал только мне.

Пока не появилась Кара.

И тогда я возненавидела её за то, что рядом с ней Арон снова становился тем, вторым — безбашенным и счастливым. Таким, каким раньше был только со мной.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли о противной девчонке, укравшей моего брата и сосредоточилась на подрагивающем металле под ногами. Сегодня Арон снова был моим. И только это имело значение.

— Мы уже дошли до середины! — крикнула я, повышая голос, чтобы он услышал меня сквозь ветер.

— Молодец. Теперь возвращаемся.

— Сначала дойдём до будки.

— Камера уже твоя.

— Я знаю.

— Так чего тебе ещё надо?

Я хотела сказать: чтобы ты больше никогда не говорил, что мне «слабо», но не успела.

Шквал ветра ударил сбоку. Я покачнулась, подошва поехала по мокрому металлу, сердце подскочило к горлу, и время будто остановилось. Секунды вдруг растянулись, позволяя увидеть и почувствовать больше, чем обычно помещалось в одну.

В голове стало совсем тихо. Исчезли школа, экзамены, родители, наша утренняя ссора из-за того, что я слишком долго занимаю ванную, мысли о Каре, GoPro — всё. Остался только свист ветра в ушах и рука Арона, вцепившаяся сзади в мою куртку.

Я выставила ногу, поймала равновесие и только потом оглянулась.

— Спасибо, что поймал.

Он смотрел на меня так, словно всерьёз подумывал, не придушить ли меня на месте.

А я широко улыбнулась.

Я никогда раньше не чувствовала себя настолько живой. А Арона — настолько близким.

Мы снова были единым целым.

— Чего лыбишься? — заворчал Арон.

— Это было круто.

— Тебе лечиться надо.

— Родители давно так говорят.

Он отпустил мою куртку и взял меня за руку.

— Давай.

— Что?

— Возвращаемся.

— До будки осталось меньше половины.

— Мне плевать на будку.

— А мне нет.

— Аликс.

Он произнёс моё имя без злости и напускного раздражения. В его голосе я услышала усталость и страх.

Я могла быть упрямой как баран и готова была рисковать собственной шеей, лишь бы настоять на своём, но Арона я любила и причинять ему боль я не хотела.

— Камера моя?

— Да.

— Тогда можем возвращаться.

Он закатил глаза.

— Слава всем богам сразу.

Арон сжал мои пальцы, придерживая меня, пока я осторожно разворачивалась на балке.

Мне часто до сих пор снится именно этот момент. Не падение и не вода, а его тёплая рука и довольная улыбка, когда я наконец-то его послушалась.

Мы медленно пошли обратно. Теперь впереди был Арон, а я держала его за руку, и от пережитого меня распирало настолько, что хотелось громко смеяться и орать.

— Признай, это было офигенно!

— Нет. Я чуть не обосрался от страха за тебя, мелочь пузатая.

— Именно поэтому и офигенно.

Он повернулся через плечо и засмеялся.

— Ты ненормальная.

— Нас таких двое.

— Тоже верно.

До площадки оставалось метров пять, когда нога Арона вдруг соскользнула.

Он резко дёрнулся в сторону, пытаясь поймать равновесие, и я инстинктивно схватила его второй рукой за куртку.

— Арон!

На секунду мне показалось, что я смогла его удержать, а потом мокрая подошва поехала по металлу уже у меня.

Мы сорвались вниз вместе.

Я помню только, как во время падения Арон попытался разжать пальцы, будто хотел отпустить меня, но я сжала его руку ещё сильнее.

Потом был удар о воду. Воздух вышибло из лёгких, ледяная темнота сомкнулась над головой, и я перестала понимать, где верх, а где низ. Я рванулась туда, где, как мне показалось, был свет, и через несколько секунд вынырнула на поверхность. Я вдохнула так жадно, что вместе с воздухом наглоталась воды.

— АРОН!!!

В ответ была только тишина. Я завертелась на месте, загребая руками и пытаясь разглядеть его в темноте.

— Арон!!!

Метрах в десяти белели подошвы его кроссовок.

Он лежал на спине, раскинув руки и ноги в стороны.

Я рассмеялась и поплыла к нему.

— Ну у тебя и нервы! Хватит изображать морскую звезду. Здесь вода градусов пять!

Он не ответил. Только дёрнул ногой.

— Арон!

Я подплыла ближе и потянула его за руку.

— Всё, прекращай.

Глаза у него были открыты, но головы он почему-то в мою сторону так и не повернул.

Я толкнула его в плечо.

— Арон. Вода холодная, поплыли на сушу.

Его тело дёрнулось, а изо рта вырвался странный хрип.

Только тогда я увидела кровь. Она расползалась по воде вокруг него тонкими красными нитями. Я опустила взгляд и сначала вообще не поняла, на что смотрю.

Из груди Арона торчал обломок ржавого металла.

— Нет.

Он попытался вдохнуть.

— Нет-нет-нет. Подожди.

Я схватила его обеими руками.

— Сейчас. Я тебя вытащу. Слышишь? Арон, посмотри на меня!

Его губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Больше я ничего не помню.

Только темноту.

Психотерапевт потом назвала это диссоциативным провалом памяти. Мозг, по её словам, иногда прячет то, что не способен переварить.

Следующее моё воспоминание — мигающие синие огни на мокрой дороге, одеяло на плечах и лицо мамы, искажённое такой страшной гримасой, что я сначала не узнала её. Возможно, она кричала, но я не слышала ни звука. В ушах стоял звон, сквозь который снова и снова прорывался последний хрип Арона.

Что было между этими двумя моментами, я не помню до сих пор. Да и не хочу вспоминать.

Позже родители пересказали мне то, что узнали от спасателей. Я каким-то образом сняла Арона с металлического штыря и дотащила его до берега, плывя на спине. Там вытащила его из воды, прижала к ране свою свёрнутую футболку и туго привязала её своей курткой, пытаясь остановить кровь. Потом я оставила его на берегу, вскарабкалась наверх и вызвала помощь.

Когда спасатели констатировали смерть Арона и прибыл коронер, я не позволила им забрать его тело. Кричала, цеплялась за брата и даже укусила за руку одного из сотрудников, когда тот попытался уложить Арона в чёрный мешок. В конце концов меня пришлось силой оттащить, обездвижить и вколоть успокоительное.

Звучит вполне в моём стиле, решила я.

Врач потом объяснил нам, что обломок металла пробил Арону лёгкое и повредил артерию. Он истёк кровью задолго до того, как приехали спасатели. Им оставалось только констатировать его смерть.

Следующие два года родители пытались создать для меня безопасный мир. Получалось плохо. Они забрали ключи от машины. Мама установила на мой телефон трекер и буквально поминутно проверяла, где я нахожусь. Отец вообще снял дверь в моей комнате, потому что я могла на несколько дней запереться внутри, подперев её комодом, и не отвечать ни на стук, ни на уговоры.

А по понедельникам и четвергам меня водили к психотерапевту.

Она спрашивала:

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь Арона?

Я отвечала:

— Ничего.

Я действительно ничего не чувствовала. Только пустоту там, где раньше была душа. Внутри образовалась огромная дыра, которую ничто и никто не мог заполнить.

В восемнадцать я съехала от родителей в крошечную комнату в социальном жилье и первым делом достала из коробки GoPro Арона. Камеру нашли в его рюкзаке на площадке. Она так и не стала моей по правилам спора — я не дошла до будки и не вернулась обратно, но я всё равно оставила её себе.

А на следующий день я полезла наверх.

Не в тот карьер. Туда я так и не смогла вернуться. Я поехала на Эсью, гору через залив от Рейкьявика, и полезла выше обычной тропы, туда, где висел знак «Дальше не ходить». Я цеплялась за мокрый камень, находила носком ботинка крошечные выступы, подтягивая тело вверх, пока пальцы не заболели от холода, мышцы не начали мелко дрожать, а город внизу не превратился в россыпь крошечных домов.

И там произошло то же самое, что и на балке.

В голове стало тихо, время замедлилось и я наконец снова почувствовала его рядом. Моя ладонь всё ещё лежала в его руке. Там, на самом верху, где из-за колкого ветра перехватывало дыхание, а внизу блестел залив, я на несколько минут снова стала целой.

Так всё и началось.

Я бралась за любую работу на высоте, если за неё хорошо платили. Выучилась на промышленного альпиниста, висела на верёвках на фасадах зданий и лезла туда, куда нормальные люди предпочитали отправлять технику.

Подолгу на одном месте я не засиживалась. Стоило только поднакопить денег, я тратила их на снаряжение, билеты к очередной горе — и снова отправлялась к Арону.

Я снимала всё на GoPro. Сначала для себя. Потом Хельга, которая всё ещё пыталась поддерживать со мной связь после школы, попросила выложить ролик в соцсеть. А через пару лет у меня появился небольшой закрытый канал для людей, которые почему-то были готовы платить за то, чтобы смотреть, как далеко я зайду на этот раз, испытывая себя и судьбу на прочность.

Их было не миллионы, но достаточно, чтобы я перестала горбатиться на случайных заработках.

Большего мне и не требовалось. Мне нужны были горы, вызов и ощущение, что я снова жива. А деньги подписчиков помогали добираться туда, где всё это было.

Потом появились производители снаряжения, спонсоры и частные доноры. И чем выше я забиралась, чем опаснее становился маршрут, тем чаще Арон был рядом.

Проблема была только одна.

Каждый раз ощущение его присутствия исчезало всё быстрее.

Глава 3

Аликс. Непал. Наше время

— Ну что, Арон? Вот мы и добрались.

Ответа, как обычно, не последовало, но он широко улыбнулся в ответ.

Я сидела на узком снежном гребне на вершине Ама-Даблам. Внизу облака закрывали долину, а над ними, куда ни посмотри, торчали белые пики Гималаев. Ветер трепал капюшон и швырял в лицо ледяную крупу, но мне было плевать. Последние несколько сотен метров я чувствовала Арона рядом так ясно, будто всё это время он поднимался вместе со мной.

Я закрыла глаза, пытаясь удержать это ощущение хотя бы ещё немного, но не получилось.

Он исчез.

Как всегда.

— Мог бы хотя бы до спуска задержаться, — пробормотала я.

За последние дни мы прошли по Юго-западному гребню, карабкались по камню, льду и снегу, ночевали на узкой скальной площадке, где палатки приходилось крепить верёвками к скале, потому что один неудачный порыв ветра мог отправить всё хозяйство вниз вместе с теми кто ночевал внутри.

Когда я наконец спустилась в базовый лагерь, два пальца на левой ноге почти полностью онемели. Врач долго их разглядывал, тыкал чем-то острым и каждый раз спрашивал:

— А так?

Я ничего не чувствовала.

Он сказал, что если ощущения не вернутся, могут начаться проблемы, но я считала, что легко отделалась.

Вот Мареку не повезло.

Он шёл во второй связке. Мы познакомились с ним ещё в базовом лагере, потом постоянно пересекались на маршруте, болтали, флиртовали, делили чай, а за пару дней до последнего подъема один раз переспали в его палатке.

Никакой великой любви, просто два взрослых человека, которым завтра опять лезть туда, где можно сдохнуть, решили приятно провести ночь.

Обратно Марека спускали на верёвках, пока остальные помогали расчищать путь. Нам сказали, что он сорвался и неудачно упал, повредив ноги.

Ночь в горах он не пережил.

О его смерти я узнала уже внизу, в лагере.

Не люблю мертвецов. Во-первых, тащить их почему-то всегда тяжелее. Во-вторых, рядом с ними в голову лезет то, о чём в горах лучше вообще не вспоминать. Например, что на его месте могла лежать я.

Так что я была рада, что Марек шёл не в нашей связке.

Звучит мерзко, зато честно.

Я поставила телефон на камень и записала короткое видео. Сказала, что Марек погиб во время спуска, передала соболезнования его семье и несколько секунд просто молча смотрела в камеру, потому что слова вдруг закончились.

Выкладывать ролик не стала. Решила дождаться сначала официального объявления о его смерти. Только выключив камеру, я почувствовала, что по щеке что-то ползёт.

Смахнула рукой. Вода. Я подняла голову. Снега не было.

Я провела пальцами по другой щеке и удивлённо посмотрела на мокрую перчатку. Надо же, я оказывается плакала.

После смерти Арона я не плакала ни разу. Ни на похоронах, ни через месяц, ни через год. А сейчас сидела у подножия чёртовой горы и ревела из-за мужика, которого знала меньше двух недель и с которым всего лишь один раз переспала.

Я задумалась, почему вдруг так расчувствовалась, но ответа так и не нашла.

Может, я плакала вообще не по Мареку.

Ама-Даблам была самым сложным маршрутом из тех, что я прошла за последние годы. Недели подготовки, тренировок, перелёты, акклиматизация, постоянный холод, сорванные ногти и два отмороженных пальца, а на вершине я почувствовала Арона всего на пару минут.

Стояла там, смотрела на мир сверху и впервые подумала: «И это всё?»

Моя психотерапевт наверняка нашла бы этому какое-нибудь умное название. Я до сих пор виделась с ней примерно раз в месяц, хотя про Арона мы уже давно не говорили. Ходила я к ней в основном из-за бессонницы, которая преследовала меня последние восемь лет и довольно плохо сочеталась с занятиями, где одна заторможенная реакция могла закончиться свободным полётом на несколько сотен метров.

Она-то и объяснила мне, что я подсела на тот кайф, который давал риск. И, как с любой зависимостью, очень скоро прежней дозы стало мало.

Я достала телефон.

Связь в лагере была отвратительной, но спутниковый терминал наконец ожил. Я загрузила фото и видео материалы отснятые во время подъема и спуска. Тут же посыпались уведомления одно за другим: сообщения, комментарии, поздравления.

Я пролистала первые пару десятков, открыла приложение закрытого канала и включила фронтальную камеру.

На экране появилось моё лицо. Загорелая кожа, потрескавшиеся губы, спутанные волосы непонятного цвета, потому что нормально я их не мыла уже бог знает сколько дней. На скуле алела свежая царапина.

Именно после роликов, где я появлялась в таком виде, люди почему-то донатили больше всего.

Я нажала запись.

— Ну что, психи. Я уже внизу. Цела. Почти. Все пальцы пока при мне, хотя доктор говорит, что возможно с двумя придётся расстаться.