Клятва Хана

Пролог

Шатёр наследного хана Баянчура. Уйгурский каганат. Осень 745 года.

Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Здесь не было ни придворных, ни свидетелей. Теперь можно было не притворяться.

Он смерил её холодным, оценивающим взглядом.

— Кажется, перед тем как отдать, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, — произнёс хан медленно, по-уйгурски.

Она молчала, не выказывая страха. Ни было ни слёз, ни мольбы. Только выпрямленная спина и прямой взгляд, полный упрямой храбрости.

Она приняла свою судьбу, но не смирилась.

Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее — ожерелье из белого нефрита — гладкого и матового — того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора — и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.

Она была слишком красивая и гордая.

Он чувствовал, как что-то тёплое, почти нежное прокралось под рёбра и заскреблось — точно запертый зверь, выл и царапался когтями из самого нутра. Он мгновенно подавил это. Раздавил, как мерзкого степного скорпиона, посмевшего вылезти из укрытия. Такие вещи нельзя допускать. Такие чувства — опасны. Особенно к чужеземной девчонке, только что выданной ему в жёны в качестве политической разменной монеты.

Он шагнул ближе и — зачем-то — снова заговорил. Хотя знал: она не понимает уйгурского.

— Раз уж мы теперь женаты, — бросил он глухо, — стоит ли откладывать то, что всё равно неизбежно? Скрепим союз. Сейчас.

Он сам не понял — это был приказ или предупреждение.

Его глаза стали холодными, как полированный стальной клинок. На скулах заходили желваки. Он злился. Не на неё — на себя. Он ведь хотел быть терпеливым. Ещё до свадьбы говорил себе: даст ей время привыкнуть, приглядеться, понять, с кем имеет дело.

А потом всё рухнуло. Стоило ей появиться вечером на пиру — и он потерял самообладание.

Как только они вышли из-за пиршественного стола, он сорвался. Поспешил. Повёл себя не как хан, а как мальчишка, увидевший игрушку и сразу захотевший ею завладеть. Моя. Никому не отдам.

«Вот же шайтан!» — в сердцах выругался про себя сын Кагана. Он сам себя не узнавал.

Он пытался заставить себя поверить: «Она такая же. Такая же, как остальные».

Он смотрел в её ясные глаза, обрамлённые длинными ресницами, но взгляд снова и снова возвращался к её губам — сочным, пухлым, будто созданным для поцелуев. Хотелось коснуться их, узнать, какие они на ощупь: тёплые ли, мягкие ли. В ней была обманчивая, почти фарфоровая хрупкость, но за этой хрупкостью он чувствовал жар налитого, упругого, женственного тела.

И в нём уже поднималась буря. Стихия, которую, как он начал подозревать, утолить сможет только она сама.

Но вслух он сказал другое:

— Ну, давай посмотрим, что мне передали.

Принцесса замерла всего на миг, но он всё равно уловил её короткий, почти неслышный вдох — будто он оскорбил её тем, что говорил о ней как о вещи: ценной и редкой, но всё же вещи.

Но ему — наследному хану — было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.

Она быстро опустила глаза, чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность, а потом медленно подняла взгляд, наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла прямо. Без движения.

Как будто это не он приказывал, а она — позволяла.

Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны — как у хищника, подкрадывающегося к добыче. Он поднял руку — неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.

Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.

А потом — резкий рывок. Раздался хруст, и ткань соскользнула с её плеч, тяжело собравшись у запястий. Шёлк лёг на кожу, как кандалы. Она не дрогнула, не отступила, только тело предавало её: грудная клетка вздымалась слишком часто, а подбородок едва заметно подрагивал.

И всё же лицо её оставалось непроницаемым.

Она не заслонилась, не отвернулась, только сжала кулаки и крепче стиснула зубы, и устояла. Когда-то она стыдилась собственного тела, избегала зеркал и ненавидела то, что видела в отражении: слишком полную грудь, округлые бёдра и тонкую талию. Слишком женственную.

Но Ма Суань — наставница, наложница в прошлом — однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это — оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.

Сейчас она видела: он смотрит и не может отвести глаз. Смотрит дольше, чем хотел бы, — и это она тоже запомнила.

Не ей надо было стыдиться, а ему — тому, кто до этого мгновения не видел в ней женщину. Только трофей. Добычу.

Они стояли друг напротив друга.

Она — юная и красивая. Обнажённая до пояса, но не сломленная. Он — хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.

И тогда она снова вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина — это лук. Натянешь слишком туго — сломается. Слабо — не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение твоя стрела попадёт точно в цель». Она видела, как его взгляд потемнел — тяжёлый, сосредоточенный. Рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди.

Она приготовилась к грубости, к боли.

Но его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать или сделать. Но не сделал.

— Брачная ночь окончена, — глухо бросил он. — Тебе принесут одежду взамен испорченной.

Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.

Тишина.

Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца — выдохнула. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке — тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны и чётки.

Она не проиграла. Нет.

«Ты должна быть ветром, Юн, — говорила Ма Суань. — Не стеной. Не огнём. Ветер пронзает — и остаётся в груди».

Она станет для него ветром. Ветром степи. Он не заметит, как начнёт искать её глазами. Она перестанет спать спокойно, будет видеть её во сне. Он запомнит эту ночь.

И с неё начнётся путь Ли Юн.

К его сердцу.

К месту, которое она займёт — в его жизни. В его душе.

Месту, достойному принцессы.

Глава 1

Хоугун (внутренний дворец — резиденция жён и наложниц императора). Империя Тан. Лето 735 года.

Она никогда не забудет свой последний день в дворце. Тени фонарей дрожали на стенах.

Когда она сбегала от нянек, то всегда бежала к маме. Мама пахла сладко, как цветы сливы, а её мягкие руки всегда находили лицо доченьки, скользили по волосам, и весь мир становился светлее.

Вот и сегодня она сбежала, чтобы разузнать, как поправляется мамочка. Она кралась босиком, скользя вдоль стен, прячась за высокими ширмами, за массивными колоннами с драконьими головами. Её сердце билось так громко, что, казалось, его услышат.

Но она всё равно шла.

Она не должна была быть здесь. В комнате сегодня пахло по-другому. Горьким. Кислым. Чем-то неправильным. Но мама обрадовалась, когда увидела её – в её глазах промелькнула слабая искра жизни.

И только когда раздались шаги в коридоре, мама кивнула ей на ширму.

Ли Юн замерла за высокой перегородкой, стараясь не дышать, не шевелиться, не выдать себя даже вздохом. Она знала, что её ищут. Но никто не догадается искать здесь – в последнем месте, куда ей бы разрешили ступить.

Вошёл Он.

Она видела его со спины. Его тёмные одежды с вышитыми золотыми драконами отражали свет фонаря. Видела его руки — длинные, с тонкими, сильными пальцами.

Она не видела его лица, но видела лицо мамы. И слезу, скатившуюся по её щеке.

— Её достанут, — прошептала мама. — Если не сейчас, то позже. Спаси её!

Он молчал.

Девочка не понимала, почему.

Почему он не берёт её маму за руку, не склоняется ближе, не шепчет ей слова утешения?

— Я отправлю её.

Его голос прозвучал спокойно. Отстранённо.

— Как далеко?

Она вдруг закашлялась.

Император не дёрнулся, но девочка видела, как его пальцы сжались в кулак.

— На границу.

— С кем?

Пауза.

— С Лянь Чжи.

Она не знала, кто это.

Но её мама знала.

Она вдруг слабо улыбнулась.

Слабо.

Но Ли Юн видела, как уголки её губ дрогнули, а на лбу разгладились морщинки.

— Значит, ты всё-таки пытаешься её уберечь.

Он не ответил.

Только склонил голову и едва заметно провёл ладонью по маминому лицу.

— Я не уберёг тебя. Должен был отправить вас раньше.

Она только улыбнулась.

И сказала едва слышно:

— Поздно.

Он не стал спорить.

Но в этот момент девочка больше не слышала их слов.

Она смотрела только на него.

И когда он развернулся, она увидела его лицо.

Без эмоций.

Словно выточенное из белого нефрита — холодное, гладкое, непроницаемое.

Лицо императора. Её отца.

После его ухода, она осталась у мамы, слушая её надрывный кашель. Шёпот слуг. Её собственный голос, поющий, чтобы успокоить ту, кто был центром её мира.

А потом раздались шаги.

Тяжёлые. Не принадлежащие никому из дворцовых женщин. Императорская гвардия. Они схватили девочку и потащили на выход.

— Вы не можете! Я не оставлю маму!

— Твоя мать, — раздался голос, — отсылает тебя.

— Это ложь!

Но её не слушали.

Она царапалась, кусалась, кричала.

Её подхватили и унесли. Она всё ещё слышала мамин кашель.

Но теперь он остался там, позади.

И тогда она закричала ещё громче.

Когда её забросили в седло, она пыталась соскользнуть, но чьи-то руки крепко удерживали.

— Ради своей матери — веди себя достойно.

Она повернулась.

Перед ней стояла женщина в охотничьем кафтане, перехваченном поясом с бронзовыми застёжками. Её тёмные волосы были собраны под головную повязку, а на запястьях были защитные накладки для стрельбы из лука.

Она не выглядела слугой.

И даже не наложницей.

Кто она?

— Ты не имеешь права говорить о ней!

Женщина только кивнула в сторону дороги.

— Скоро поймёшь.

Ли Юн не хотела понимать.

Она не знала, кто эта женщина.

Но возненавидела её с первой секунды.

— Я не поеду!

— Ты поедешь.

Женщина села в седло позади Ли Юн и повернулась к наездникам.

— Трогай.

И её увезли в ночь.

Лошади двигались ровным шагом, колёса повозки тихо скрипели по утрамбованной дороге, которая тянулась лентой через холмы, теряясь в предрассветном тумане. Утренний ветер, ещё прохладный, но уже несущий в себе обещание жары, играл складками дорожного плаща Ли Юн, взъерошивал выбившиеся из-под заколок пряди.

Ли Юн не разговаривала.

За последние несколько дней она перестала кричать, требовать вернуть её обратно, кусаться и царапаться.

Теперь она молчала. Не потому, что смирилась, а потому что думала, как сбежать.

Она сидела в седле — не потому, что хотела, а потому, что каждый раз, когда она соскальзывала на землю, её усаживали обратно.

Она не смотрела на Лянь Чжи.

Но чувствовала её.

Та всегда была рядом, всегда замечала, когда она хотела спешиться, сбежать, свернуть не туда.

Она ничего не говорила, не заставляла, не убеждала.

Просто была там, где надо, чтобы не оставить ей выбора.

Костры уже разгорелись, поднимая в небо дым, смешанный с запахом жареного мяса и горьких трав. Вокруг суетились торговцы, кочевники, стражники каравана. Люди развязывали тюки с поклажей, натягивали войлочные навесы, защищая груз от ночной влаги.

Ли Юн не двигалась. Кто эти люди?

— Смотри внимательно, — сказала Лянь Чжи, останавливаясь рядом, наклоняясь и нашёптывая ей на ухо. — Это твоё будущее.

Ли Юн подняла глаза.

Мужчины в длинных шёлковых одеяниях с расшитыми поясами. Их бороды аккуратно подстрижены, руки унизаны перстнями, а улыбки хитрые.

— Согдийцы. Они не просто торговцы. Они хозяева дорог. Их купцы идут из Самарканда в Китай, из Китая в Персию. Всё, что продаётся в Чанъане, когда-то прошло через их руки.

— Чем это пахнет?

— Баранина с тмином. Согдийцы везут специи, ткани, рецепты и даже музыку. Они чужаки везде, но умудряются быть своими всюду.

Группа широкоплечих мужчин в кожаных доспехах у костра. Они не смеялись, не торговались, не спорили громко. Просто молча точили ножи, не глядя на лезвие.

— Тюрки?

Лянь Чжи кивнула.

— Но мы же тоже тюрки?

Она хмыкнула.

— Ты всю жизнь провела во дворце. Ты когда-нибудь чувствовала себя частью их? Тебя наряжали в шелка, учили каллиграфии, поили миндальным молоком. Ты сидела под фонарями из нефрита, пока слуги приносили тебе горячий чай. Разве ты когда-то смотрела в их сторону — на тех, кто охранял дворец, кто скакал по степи и умирал на границах? Когда-то наши народы говорили на одном языке. Но Китай пошёл своим путём. Мы строили города, писали стихи, создавали законы. А тюрки... они остались в своих юртах, с мечами и конями.

Ли Юн почувствовала, как в груди что-то сжалось.

— Для императора тюрки всегда были и остаются варварами. Они — не друзья, а инструмент. Союз с ними заключают не из уважения, а из необходимости. Сегодня они полезны — завтра опасны. Пока тюрки сражаются за Китай — они союзники. Перестанут — снова станут угрозой.

Она не думала об этом. Никогда не думала.

Она была китайской принцессой.

На третью ночь в лагерь прибыл гонец.

Он говорил тихо. Лянь Чжи молча его выслушала, а затем подошла к ней. Ли Юн почувствовала, как что-то изменилось.

— Твоя мать умерла.

Мир исчез.

Ли Юн смотрела в её лицо, но не видела его.

— Ты врёшь.

— Нет.

Воздуха не хватало. Не может быть. Она начала задыхаться, руки дрожали. А потом она бросилась к Лянь Чжи, вцепилась в её руки и разрыдалась.

Лянь Чжи не отстранилась, не оттолкнула её, но и не обняла.

Она просто позволила ей плакать.

Через полчаса она резко встряхнула её за плечи.

— Не реви. И больше не убегай.

Ли Юн вскинула на неё глаза, полные боли и злости.

— Ты хочешь, чтобы её смерть была напрасной?

Сердце остановилось.

— Что?!

Ли Юн не понимала.

— Она знала, что никакая это не болезнь. Знала, что её отравили. Поэтому и попросила императора отправить тебя подальше, чтобы ты выжила.

Где-то громко затрещал костёр.

Ли Юн не знала, что делать.

Она была здесь.

А мама там, вдалеке, в холодных стенах дворца. Но уже мертва.

— Если ты сейчас вернёшься, — голос Лянь Чжи был твёрдым, — значит, Небеса ошиблись, когда дали тебе ещё один шанс.

Ли Юн не ответила.

Она смотрела в ночь. Слёзы высохли.

Плакать больше было не за чем. Не о ком.

Она коротко кивнула Лянь Чжи:

— Я больше не буду убегать.

Внутри прозвучало тихо, как клятва: «Выживу. Ради них: матери, что дала мне жизнь, и женщины, что спасает меня сейчас, рискуя собой.»

Глава 2

Гарнизон в окрестностях перевала Юймэньгуань. Приграничные степи северо-запада. Империя Тан. Лето 745 года.

Ветер степи никогда не стихал. Он шептал, гнал, срывал мысли, уносил прошлое. Ли Юн подросла. Стала выше, ловчее, сильнее. Она мчалась по степи, чувствуя, как напрягается спина коня, как шелковые рукава её тенъи развеваются за спиной. Лёгкое охотничье платье, сшитое для верховой езды, не путалось в стременах, а узкие штаны позволяли легко держаться в седле.

Её длинные чёрные волосы, заплетённые в тугую косу, развевались позади. Выбившиеся пряди цеплялись за губы, щекотали щёки светлой, почти фарфоровой кожи.

Она не смотрела вперёд, не думала о расстоянии до мишени.

Её тело знало, когда натянуть тетиву, когда выдохнуть, когда отпустить стрелу.

Щелчок.

Мгновение спустя раздался глухой удар – стрела вонзилась в цель.

Конь резко ушёл в сторону, но Ли Юн не потеряла равновесия.

— Достаточно!

Она натянула поводья, заставляя коня замереть. Впереди, у насыпи, высились фигуры наставницы и двух лучников.

Лянь Чжи не выражала эмоций.

— Лучше, чем вчера.

И всё?

Сердце Ли Юн билось бешено, но не от усталости. Вот уже десять лет её готовят.

Её, ненужную принцессу. Она сидела над свитками, выводя каллиграфией стихи.

Учителем языка был строгий, молчаливый господин Чэнь — мужчина с проседью на висках и вечно нахмуренным лбом, окружённый запыленными картами и свитками в потёртых кожаных переплётах. Он не терпел ошибок.

— Если ты скажешь “вода” на языке карлуков — уйгур не даст тебе пить, он вытащит меч.

Он заставлял Ли Юн раз за разом повторять слова, пока язык не становился частью дыхания — уйгурский, древнетюркский, язык согдийских торговцев, иранских караванщиков. После плавности китайской речи, похожей на журчание ручья, эти резкие, гортанные наречия казались грубыми, чужими — словно камни, набившиеся в рот.

— Ты будешь среди них чужой. Язык — первое оружие. И последнее спасение. Чем дольше враг не догадывается, что ты его понимаешь — тем выше твой шанс выжить.

Он учил не просто понимать, а улавливать интонации, наблюдать за лицами, угадывать скрытое за словами.

Был целитель Бо Лао — слепой на один глаз, с вечно пахнущими полынью руками. Он учил Ли Юн не только распознавать травы, варить отвары и снимать жар. Его уроки начинались с простого: как промыть рану, остановить кровь, вытянуть стрелу, не повредив артерию.

Потом — сложнее: как прижигать раны каленым железом, как вправлять вывихи, как зашивать разрывы на живой плоти. Бо Лао показывал, как связать шину из палок и ремня, как уложить воина при переломе позвоночника, как различить гнойное воспаление и простую лихорадку. Он учил, что главное — руки, глаза и слух. Смотри. Чувствуй. Слушай дыхание, наблюдай за кожей, улавливай признаки боли.

Но в его списке уроков были и те, что он проговаривал почти шёпотом. Травы, от которых темнели зрачки, выпадали зубы и волосы, а кожа становилась жёлтой, как старая бумага. Корни, вызывающие судороги. Порошки, что сжигали изнутри.

А потом, когда Ли Юн задавала вопросы, он перечислял противоядия и рецепты: отвары, вызывающие рвоту — чтобы вытолкнуть яд, пока он не проник слишком глубоко. Настои, снимающие отёк языка. Имбирь — чтобы вытянуть отраву из желудка. Гуанчжун — для очищения. Листья лотоса — для тех, кто уже задыхается.

Бо Лао не спрашивал, зачем Ли Юн всё это так тщательно запоминает. Но видел, как внимательно она слушает. Она не говорила, почему. Но каждый раз, когда он доставал мешочек с «травами для крайних случаев», она вспоминала тот горький, кислый, неправильный запах в покоях матери и её предсмертный шёпот — "её достанут".

Поэтому она училась. Спокойно. Упорно. Готовилась к тому, что рано или поздно её снова призовут во дворец. И в тот день она не будет беспомощной.

Бо Лао говорил, что хорошая целительница должна быть одновременно быстрой и безжалостной. Потому что на войне нет времени на страх.

Для Ли Юн целительство было страшнее, чем каллиграфия и поэзия. Но она училась. Стиснув зубы, глядя, как кровь капает на ткань. Потому что знала: если однажды случится беда — она должна будет не растеряться, а спасти. Если не хочет потерять. Тех, кого любит. Тех, кого однажды придётся спасать. Потому что в её жизни уже была невосполнимая потеря. И хватит.

Был и седовласый чиновник Хуань Дэ, когда-то — инспектор городского рынка. Он объяснял ей, как устроены пошлины, как мыслят купцы, как отличить честного торговца от мошенника, как услышать правду и не попасть в ловушку. Эти уроки Ли Юн нравились. Здесь всё подчинялось логике. Цены, проценты, вес серебра, маршруты караванов, сезонные колебания спроса — всё это складывалось в чёткую, понятную картину. Она училась торговаться, заключать выгодные сделки, просчитывать ходы, убытки и выгоду. Не тело, не красота, не угождение будущему нелюбимому мужу или хозяину — а ум.

Все эти уроки, учителя, всё это — не было случайностью.

Всё — по воле Лянь Чжи. Или по воле самого императора?

Лянь Чжи молчала об этом. Никогда не говорила прямо. Но однажды, когда Ли Юн, будучи ещё подростком, в ярости кричала, что не хочет быть разменной монетой, что не желает покидать страну и выходить за незнакомца по приказу, Лянь Чжи посмотрела на неё долгим спокойным взглядом. А потом сказала тихо, без гнева, без укора:

— Лучше быть чужой женой, чем мёртвой дочерью императора.

И с тех пор Ли Юн больше не спорила. Молча училась.

Хоть и не все уроки ей нравились.

Она не любила стрельбу из лука, но с удовольствием садилась в седло. Обожала коней — тёплых, живых, с мокрыми мордами и горячим дыханием. Любила утреннюю прохладу над степью, когда трава ещё блестела росой, а горизонт был чистым и светлым, как лист рисовой бумаги — тонкой, гладкой, почти прозрачной.

Любила простор. Тишину. Свободу, которую давала жизнь вне дворцовых стен.

Но больше всего Ли Юн не любила уроки соблазнения с Ма Суань — женской наставницей, появившейся в её жизни два года назад.

Та учила её искусству прикосновений и медленного взгляда. Обучала тому, как склонять голову, как прикусывать губу, как улыбаться так, чтобы мужчина чувствовал себя властелином мира.

Ма Суань одевала её в роскошные одежды, что привезла с собой из дворца, — лёгкие, прозрачные, расшитые шелка с подвесками из нефрита, янтаря и голубого агата, тихо звенящими при каждом шаге. Она натирала её тело ароматными маслами — сандаловым, лотосовым, коричным — так, чтобы запах оставался на коже до заката. Выщипывала тонкие волоски над лбом и на шее, промывала руки рисовым отваром, отбеливала лицо пудрой из жемчужной муки и наносила на губы настой из лепестков пиона.

— Принцесса должна сиять, как полная луна, — шептала она, наклоняясь к её уху. — И быть такой же недосягаемой.

Каждое утро начиналось с ритуала: шёлковая одежда, осанка, отрепетированная улыбка. Ли Юн училась не просто ходить, а скользить — так, чтобы не шелестели юбки и не было слышно шагов. Она учила Ли Юн искусству быть незаметной, но незабываемой. Искусству быть украшением. Заставляла быть безупречной принцессой. Фарфоровой фигуркой. Тонкой. Нежной. С плавными движениями и смиренным взглядом.

«Женщина, как река, должна течь плавно. Если она прерывается — мужчина теряет к ней интерес», — шептала Ма Суань, затягивая пояс на её талии.

Ли Юн слушала. Молчала. Смотрела в зеркало на отражение, которое всё меньше напоминало её саму. Какую судьбу уготовил ей отец и его советники? Быть наложницей? Женой? Всего лишь пешкой в политической игре великой Поднебесной?

Но больше всего в памяти остался тот день, когда наставница принесла тяжёлый свиток, свернутый в плотную трубку, в котором было сокрыто самое запретное таинство — соединение мужского и женского тел.

Ли Юн, затаив дыхание, развернула его, и перед глазами принцессы появился изящный рисунок: мужчина и женщина в объятиях, их тела касались друг друга с нежной естественностью. Мужчина был обнажён, его кожа мягко светилась в полумраке, а между бёдер вздымался предмет странной формы — округлый у основания, с вытянутым, налитым концом, отдалённо напоминавший цветочный бутон, готовый раскрыться.

Наставница говорила тихо, словно боясь спугнуть:

— Когда приходит весна, дракон просыпается. Его нефритовый стержень наполняется жизнью. Он твёрд и горяч, как пробудившееся под солнцем дерево. Не бойся его. Это знак, что мужчина готов дарить тебе силу Янь.

В эту ночь ты — как цветок, что раскроет лепестки. Позволь дракону войти в озеро без страха. Твоя нежность — его путь. Твоё дыхание — его ветер. Если почувствуешь боль — не сжимайся. Откройся ему, как лотос открывается дождю.

Наставница взяла в руки маленькую шёлковую подушку, где была вышита сцена с двумя переплетёнными цветами.

— Тело мужчины — сильное, но не грубое. Его нефрит мягче, чем кажется, если ты примешь его с доверием. Сначала он тяжелеет, поднимается вверх, как напоённая влагой ветка Тебе нужно быть лишь тёплой землёй для его корней.

Она коснулась кистью центра вышивки, где один цветок входил в чашу другого.

— Помни: дыхание, терпение. Всё остальное подскажет природа.

Принцесса сидела, затаив дыхание, краснея под тонкой вуалью. Но в её сердце расцветал странный трепет — между страхом и чем-то ещё неведомым и сладким, как первый порыв весеннего ветра.

Лянь Чжи, однако, не позволяла ей предаваться мечтам. Наставница говорила прямо, без прикрас, готовя её ко всему — и телом, и разумом. Она учила не мечтать, а выживать. День за днём наставница вбивала в голову одну простую истину: справиться можно с чем угодно, если не позволять себе сломаться.