Мой любимый мятеж

Пролог

Тронный зал Империи пах молнией, старым пергаментом и дорогим парфюмом министра финансов. Запах страха здесь давно выветрился — он слишком нестабилен для идеального государства. Страх имеет примеси: адреналин, аммиак, кислый пот. В присутствии Тирана люди не потеют. Они замирают на вдохе, превращаясь в безупречные восковые фигуры.

Иллэрим сидел на Черном Алмазном Троне, подперев подбородок кулаком. Под тяжелой черной сталью маски без единого отверстия зудела отросшая борода. Бриться самому было лень, а звать цирюльника… Тот бы умер от сердечного приступа еще до того, как занес бритву над венценосной шеей. Приходилось терпеть колючую проволоку волос на шее.

— …таким образом, логистический коридор через Северные пустоши сократит время доставки провианта на двенадцать процентов, мой Император, — монотонно вещал министр путей сообщения. Его голос был идеально ровным, лишенным интонаций. Идеальный винтик.

Лэрим слушал его затылком. Эхолокация магии давала куда более точную картину мира, чем глаза. Он видел, как дрожит кадык у младшего секретаря (тот съел на завтрак несвежий паштет), как едва заметно пульсирует артерия на виске главного казначея (казначей пытался незаметно поправить накладной карман, где лежала фальшивая отчетность). Казначей думал, что Тиран смотрит на графики экспорта руды. На самом деле Иллэрим считал удары его сердца. Сто сорок два удара в минуту. Патетично. Скука смертная.

Двенадцать лет. Двенадцать лет назад они приносили ему головы мятежных герцогов прямо сюда, бросая их к подножию трона. Воздух тогда искрил от ненависти. Люди были живыми: кричали, плевались, пытались плюнуть ядом или швырнуть кинжал из рукава. Это была восхитительная, кровавая эстетика хаоса.

Теперь они приносят отчеты о дефиците зерна.

Империя стала идеальным механизмом. Золотым веком для прагматиков. Ни голода, ни чумы, ни междоусобиц. Законы работали с точностью хронометра. Серые Плащи устраняли любую аномалию так тихо, что соседи едва успевали моргнуть.

Цена этого порядка измерялась в экзистенциальном ужасе самого Императора.

Люди превратились в цифры. Открытая для него книга их душ теперь читалась как самый унылый гроссбух в истории мироздания. Кредит. Дебет. Погашение. Никто больше не смотрел на него снизу вверх со смесью ужаса и благоговения перед чудом. Теперь смотрели снизу вниз — исподлобья, считая секунды до конца аудиенции. Священный трепет оказался самой эффективной анестезией против жизни. Стерильность дворца убивала его вернее любого заговорщика.

Министр путей закончил доклад и склонился в поклоне, ожидая резолюции.

«Одобрить», — едва слышно шевельнулись губы Тирана. Голос сегодня отдыхал. Слова требовали энергии, а тратить ее на одобрение поставок казалось высшей формой расточительства.

Министры пятились к выходу, соблюдая идеальный интервал в полтора шага друг от друга. Когда тяжелые двери сомкнулись, отсекая последние звуки бюрократического ада, иллюзия абсолютного правителя дала трещину.

Плечи Иллэрима опустились. Хищная грация сменилась усталостью старика, которому просто надоело держать спину ровно. Он провел ладонью по маске, стирая невидимую паутину.

В мыслях не было долга. Не было реформ. Не было даже Арктура — призрак старого друга обычно посещал его именно в такие стерильные вечера, но сегодня память отказывалась работать. Сегодня мысли Иллэрима занимала ботаника.

На границе Гиблых топей, там, где ядовитый туман встречается с редким северным солнцем, распускался лунный мох-скиталец. По всем законам природы это невозможно: грибница должна тянуться к сырости и темноте, а этот цветок тянулся к свету, пробиваясь сквозь солончаки. Лепестки меняли цвет от мертвенно-лилового до болезненно-зеленого каждые семнадцать секунд. Хаос, упакованный в идеальную биологическую форму.

Он мог щелкнуть пальцами. Мог послать роту Серых Плащей или отряд големов-добытчиков. К рассвету корзина этих цветов стояла бы у его кровати. Но мысль об этом вызывала тошноту. Приказ подразумевает исполнение. Исполнение подразумевает рапорт. Рапорт ляжет на стол, покрытый бархатом, и чудо умрет, придавленное гербовой печатью «Исполнено».

Нет. Ил хотел пойти сам.

Хотел утонуть по колено в ледяной грязи ради одного стебля. Хотел почувствовать, как вонючая жижа просачивается сквозь прохудившуюся подошву сапога. Хотел споткнуться о корень и сбить дыхание. Там, в болотах, никто не знает лица Императора. Там нет людей, которые боятся дышать. Там есть комары, жадные до мертвой крови архимага, и пьяные браконьеры, способные обложить трехэтажным матом любое божественное проявление. Именно эта грубость сейчас звучала для него слаще любой симфонии.

Магия внутри тела, всегда натянутая как струна, начала медленно опадать.

Иллэрим поднялся. Черный камзол воронова крыла, в котором не было ни единой складочки, вдруг показался невыносимо тесным футляром. Он подошел к огромному витражному окну, выходящему на столицу. Идеальные квадраты улиц. Одинаковые крыши. Ни одного пожара. Ни одной драки. Только серый, ровный гул спящего механизма.

Впервые за двенадцать лет мысль о прогулке вызвала не аналитический расчет рисков, а простое, почти забытое чувство предвкушения. Предвкушения грязи под ногтями.

Не оглядываясь, он развернулся и пошел в свои личные покои.

Коридоры императорского уровня патрулировались тенями, но Иллэрим двигался быстрее звука собственных шагов. За спиной остался пустой тронный зал, освещенный холодным синим огнем.

В спальне он остановился перед ростовым зеркалом в серебряной оправе.

Он дернул застежку на шее.

Стальная маска отделилась от лица с тихим влажным звуком, обнажая зудящую кожу. Маска легла на туалетный столик с глухим, окончательным стуком.

Из отражения на него смотрело лицо бога. Фарфорово-бледное, идеальное, симметричное. Платиновые волосы стояли дыбом от статического электричества, создавая вокруг головы ореол безумного одуванчика. Глаза цвета чистого зимнего неба потускнели, став обычными серо-голубыми.

Ритуал переодевания занял меньше минуты. Бездонная кладовая памяти подсказала нужный образ. Никаких сложных заклинаний трансформации — лишь легкий сдвиг восприятия. Лицо остается тем же, но меняется само ощущение его присутствия. Божественная стать сворачивается внутрь.

Черный камзол падает на пол тяжелым ворохом. Белоснежная рубаха следом.

Поверх идеальной наготы ложится бесформенная холщовая хламида землистого цвета, пропахшая костровым дымом и чужим дешевым элем. Штаны, обрезанные чуть ниже колена. На ногах — мягкие тканевые туфли разного цвета; левая уже зияет дырой на большом пальце.

Он подходит к секретеру. Достает уголек из шкатулки, где должны лежать платиновые запонки. Подходит к зеркалу снова. Рисует на своем идеальном лице широкую улыбку до ушей — кривую, растягивающую губы до боли. Ставит жирную черную точку-родинку на переносице. Если спросят прохожие — Император читает отчеты. Изучает дефицит зерна. Можете начинать бояться.

Магия сворачивается вокруг него коконом, искажая пространство спальни. Зеркало идет рябью, преломляя свет. Воздух сгущается, пахнет грозой и мокрой шерстью.

Когда сияние портала рассеивается, комната абсолютно пуста. Лишь на мраморе пола лежит забытая стальная маска императора да придавленный ржавым гвоздем — очередным сокровищем будущего бродяги — клочок пергамента. Почерк убористый, канцелярский:

«Ушёл искать смысл жизни. Вернусь к утреннему докладу. Может быть.

P.S. Если найду — принесу показать.»

Щелчок закрывшегося пространственного разрыва прозвучал в золотой клетке тише падения осеннего листа.

Глава 1

Ночь в Гиблых топях пахла не смертью, как принято было шептать при дворе, а густой, жирной жизнью. Ил стоял по щиколотку в черной жиже, и холодная вода медленно просачивалась сквозь дыру в левой туфле. Ощущение было восхитительным — настоящее, шершавое, требующее внимания к собственному телу, а не к макроэкономике империи.

Небо над головой давно потемнело до цвета запекшейся крови, но для Иллэрима это не имело значения. Ему не нужен был свет звезд или луны. Он видел мир иначе: переплетением тепловых потоков, пульсацией грибницы под землей и электрическими разрядами между листьями хищных папоротников. Магия лениво клубилась вокруг него защитным коконом, отгоняя болотных пиявок и ядовитых мошек, но он почти не управлял ею сознательно. Она работала на рефлексах, пока сознание занималось куда более важным делом.

Он мог бы воздвигнуть себя на платформу из уплотненного воздуха. Мог бы заставить расступиться трясину одним щелчком пальцев. Мог бы просканировать радиус в десять лиг, найти этот проклятый лунный мох по его уникальной сигнатуре и телепортироваться прямо к корням. Но зачем? Поиск цветка магией обесценил бы сам цветок. Это все равно что жениться на статуе — безопасно, чисто, предсказуемо и абсолютно бессмысленно. Ил хотел споткнуться о корень. Хотел вымокнуть. Хотел почувствовать, как вонючая жижа чавкает в такт его шагам.

И она чавкала. Шлеп. Чвак. Плюх. Ритмичная музыка грязи.

Поначалу тишину нарушал только одинокий голос заблудшего грибника где-то у кромки леса — мужик орал во всю глотку имя своей собаки, поминая демонов бездны и обещая жене выдрать ноги за то, что та дала ему дырявую корзину. Ил проводил его взглядом, чуть сместив спектр зрения, чтобы разглядеть трепещущий огонек масляной лампы вдалеке. Когда крик стих, растворившись в тумане, лес вздохнул с облегчением. Прекрасно. Теперь они были наедине.

Тишина здесь была многослойной. Глухой гул насекомых. Редкий всплеск крупной рыбы в темной воде. И главное — сверчки. Миллионы крошечных скрипачей настраивали свои инструменты в осоке. Ил замер, склонив голову набок, словно прислушиваясь к симфонии. Его губы тронула улыбка — настоящая, без намалеванного углем безумия. Уголок рта дернулся вверх гораздо выше нарисованной кривой линии.

— Сверчок-старичок… — пробормотал он себе под нос. — Залез ко мне в башмачок. Башмачок сказал «чмок»…

Рифма вышла отвратительной. Дешевой, плоской, лишенной той искры абсурда, которой он дорожил больше короны. Поэзия требует изъяна, но не такого же откровенного брака. Ил раздраженно фыркнул, выпустив облачко пара в холодный ночной воздух.

Он побрел дальше, высоко поднимая колени. Вода доходила уже до середины икр. Каждый шаг отдавался приятной вибрацией в костях. Котомка из грубой мешковины, перекинутая через плечо, раздувалась и мелодично позвякивала. Ил собирал свою новую империю мелочей. Все, что привлекало взгляд своей неправильностью:

Сизое воронье перо, торчащее из спины мертвого кулика под странным углом — будто птица умерла в момент эпилептического припадка. В котомку.

Корень мандрагоры-мутанта, который извивался, пытаясь уползти глубже в ил, когда Ил поддел его мыском туфли. Архимаг осторожно выкопал его голыми руками, очистил от слизи и сунул за пазуху. Корень тут же обвился теплом вокруг ребер, принимая температуру тела. Отличный собеседник.

Стеклянный шарик, гладкий и зеленый, явно выточенный человеческой рукой, но почему-то лежащий посреди дикой топи. Возможно, глаз какой-нибудь древней статуи. Или игрушка утонувшего ребенка. Ил покатал его на ладони, любуясь преломлением света внутри, и бережно опустил в карман хламиды.

Его пальцы постоянно двигались. Он касался всего: липкой коры плакучих ив, холодного панциря задремавшей черепахи, бархатного мха, похожего на плесень на забытом сыре. Поправлял съехавшие листья на гнилом бревне, словно заправляя одеяло больному. Люди сочли бы это безумием, но здесь, в темноте, это казалось единственно верным способом заземления.

Лунный мох упорно прятался.

Ил знал эти места лучше любого следопыта — еще двенадцать лет назад, планируя Великую Чистку, он лично прочертил маршруты патрулей Серых Плащей именно через эти гиблые зоны, используя их как естественные границы своих провинций. Он чувствовал саму суть болота. Знал, где дно становится твердым, а где уходит в бесконечность. Но природа отказывалась подчиняться даже его абсолютному контролю. Цветок будто играл с ним в прятки.

— Ну хорошо, — прошептал он, обращаясь к зарослям камыша. — Давай усложним правила. Ты прячешься от меня? Смело. Но глупо. Чего ты хочешь этим добиться?

Камыш молчал, лишь шелестя на ветру.

Ил снова засвистел. Мелодия получалась рваной, нервной — ритм сбивался каждый раз, когда нога проваливалась в скрытую под водой яму.

Внезапно правая нога потеряла опору. Ил ушел в грязь по колено раньше, чем успел среагировать. Холод сковал мышцы. На секунду лицо исказилось гримасой чистого, детского раздражения. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, зацепился полой хламиды за острый сук и услышал треск ткани.

— Демонова печень! — вырвалось у него искреннее ругательство. Никакого ледяного шепота, только глухой, булькающий бас человека, утопившего лучшую часть гардероба в экскрементах природы.

Выдернув ногу с громким чавканьем, он обнаружил, что правый тканевый ботинок остался в трясине. Ил пошарил ногой вслепую, нащупал подошву пальцами босой ступни и торжествующе вытащил его. Ботинок напоминал ком сырого теста.

Пока он отмывал обувь в относительно чистой луже, взгляд зацепился за движение. Совсем рядом, на кочке, покрытой серебристым налетом. Не свечение магии, нет — мягкое, пульсирующее сияние самой жизни. Лепестки меняли цвет от мертвенно-лилового до болезненно-зеленого каждые семнадцать секунд. Хаос, упакованный в биологическую форму.

Лунный мох нашел его сам. Растение издевательски качнуло единственным стеблем, словно салютуя побежденному императору.

Ил перестал чистить ботинок. Он медленно присел на корточки перед цветком, игнорируя тот факт, что мокрая холщовая штанина мгновенно примерзла к колену. Он смотрел на растение так, как ребенок смотрит на пойманную бабочку.

— Ах вот ты где, маленький ублюдок, — выдохнул он с нежностью. — Семнадцать секунд. Математически безупречно. Но кто считал?

Протянув руку, он коснулся кончиком пальца холодного, влажного лепестка. Магия внутри него, обычно представляющая собой бушующий океан, сейчас сжалась в теплый, мягкий шар размером с кулак. Абсолютный контроль над материей позволял ему разобрать цветок на атомы, не повредив ни единой клетки. Но вместо этого Ил просто сидел в холодной грязи посреди Гиблых топей, прижимая к груди спасенный из трясины ботинок, и глупо, счастливо улыбался темноте. Предвкушение грязи под ногтями сменилось ее триумфальным наличием.

Лунный мох пульсировал в его пальцах, словно крошечное, испуганное сердце. Ил сидел на корточках так низко, что болотная вода подбиралась к самому краю рваной хламиды. Идеальная форма цветка завораживала: пять лепестков, каждый из которых жил своей жизнью, меняя оттенок с мертвенно-лилового на болезненно-зеленый ровно за семнадцать ударов пульса самого Иллэрима.

Он уже занес вторую руку. Большой палец едва касался стебля у самой земли, готовясь аккуратно перекусить его ногтем — никакого насилия металла, только органика. Магия архимага не бушевала вокруг штормом, она вела себя как кошка: мягко просачивалась сквозь поры растения, скользила по стеблю, щекотала клеточные мембраны. Ил наслаждался этим моментом. Он смаковал структуру хлорофилла, причудливый танец ионов внутри тканей, ту самую «Золотую гниль» жизни, которую он когда-то хотел выжечь каленым железом ради чистоты мира. Сейчас эта гниль была прекрасна именно своей несовершенностью.

«Лунный мох в грязи засох…» — начал было насвистывать он, но мелодия тут же споткнулась. Рифма предательски ускользала. Засох — издох? Плох? Слишком просто. Поэзия требовала изъяна, но не такой откровенной пошлости. Ил раздраженно цокнул языком.

И в этот момент его маленький мир испортили.

Где-то в четверти лиги к западу сухая ветка хрустнула под тяжелой подошвой. Не сломалась с треском падения дерева, а именно хрустнула — жалко, неуместно. Раздражение вспыхнуло мгновенно, горячее и кислое, поднявшись от желудка к горлу. Люди. Вечно они портят момент абсолютного счастья своим топотом, запахом дешевого мыла и звоном плохо закрепленной амуниции.

Ил позволил этому чувству пройти сквозь себя, не цепляясь. Он выше этого. Он — тот, кто держит само время за горло своими семнадцатью секундами смены цвета. Какое ему дело до чьих-то неуклюжих сапог?

Хруст повторился. Ближе. Теперь звук сопровождался шелестом раздвигаемого камыша — тяжелым, рваным. Кто-то продирался напролом, совершенно не заботясь о скрытности.

— Левее бери! — голос был низким, надсадным, привыкшим командовать в открытом поле, а не шептать в тумане. — Сказал же, там тверже!

Ил медленно выдохнул через нос. Теплый воздух коснулся лепестков мха. Четыре тела. Нет, поправил он сам себя, считывая вибрации почвы. Пять. Идут клином. Дистанция между ними неравномерная — двое впереди, трое отстают. Слишком профессионально для заблудившихся грибников.

Они тоже хотят найти лунный мох? Опоздали. Император не собирался делиться своим сокровищем ни с алхимиками Короны, ни с черными копателями. Цветок предназначался для того, чтобы сгнить в его котомке среди ржавых гвоздей и битого стекла.

Сквозь шум листвы и собственное размеренное дыхание до него донеслись обрывки фраз. Ветер дул удачно, принося слова прямо в левое ухо.

— …говорю тебе, мы кругами ходим! Третий раз мимо той кривой ели! — снова первый голос, властный. Судя по тяжести шага и тому, как трещит земля — рыцарь или латник. Закованный в металл идиот посреди Гиблых топей. Прекрасный способ самоубийства.

Ему ответил другой тон — тихий, вибрирующий, холодный, как сталь кинжала перед ударом:

— Ты ходишь кругами, потому что твой топот распугивает птиц. Я не заблудилась. Просто ваши сапоги мешают мне слушать лес.

Эльфийка.

Уголок рта Ила дернулся вверх в кривой усмешке. Презрение плеснуло желчью, но оно было почти академическим, холодным. Эльфы. Древняя раса снобов, которые кичатся единением с природой, пока их кланы вырезают Серые Плащи во имя имперской стабильности. Она слушает лес? Пусть послушает, как пахнет ее собственная фальшь. От нее несет горьким миндалем — цианид, любимый яд ушастых убийц. Тоже мне, дитя природы.

Сбоку, где почва была чуть суше, послышалось недовольное пыхтение. Густой, басовитый вздох, сопровождаемый металлическим лязгом.

— Если я сейчас уроню абак в эту жижу, Бреннан, ты лично будешь выковыривать шестеренки из ила до конца своих дней, — пробурчал третий голос. Низкий, резонирующий. Гном. Что за нелепая химера собралась в этих болотах? Рыцарь, эльфийская отравительница и гном. Странная компания. Очень странная.

Внезапно шаги стихли. Наступила звенящая тишина, прерываемая только писком комаров. Ил замер, превратившись в часть ландшафта. Его магия свернулась плотнее, искажая свет вокруг фигуры — любой случайный взгляд увидел бы лишь еще один поросший мхом валун.

— Тихо! — шикнул четвертый голос, молодой и ломающийся. — Вы слышите? Там кто-то свистел.

Свистел? Ах да. Ил действительно пытался подобрать рифму минутой ранее. Видимо, оставил звуковой след.

— Свистел? — недоверчиво переспросил гном. — Или это у тебя в ушах звенит от недосыпа, Эзра?

— Да нет же! Там определенно кто-то есть! — радостно, слишком громко для ночной охоты воскликнул юноша. — Значит, мы вышли к поселению! Или хотя бы к браконьерам! Эй! Уважаемый! Кто бы вы ни были!

Ил медленно прикрыл глаза. Лицевые мышцы, сведенные привычной маской отрешенности, расслабились окончательно. Ему на плечо бесшумно опустилась огромная древесная жаба. Он машинально погладил ее перепончатую голову указательным пальцем. Жаба моргнула золотым глазом и осталась сидеть.

Мысль о том, чтобы сорвать цветок одним резким движением, швырнуть добычу в котомку и раствориться в портале, мелькнула на периферии сознания. Легкое решение. Щелчок пальцев. Стерильная победа. Но уходить не хотелось. Это означало бы признать, что эти пятеро — кем бы они ни были — смогли испортить его вечер. А они даже не начали стараться.

Он дал им еще десять секунд. Ровно столько потребовалось, чтобы сухие ветки затрещали уже совсем близко. Ил лениво поднял голову, глядя на приближающиеся силуэты сквозь ресницы. Лунный мох продолжал мерцать в его ладони, отбрасывая лиловые отсветы на бледные пальцы.

Пусть подойдут. Спрашивать дорогу у бродяги в лохмотьях — это ведь самый логичный поступок для отряда вооруженных головорезов, заблудившихся в трех соснах от границы. Ил удобнее перехватил стебель цветка большим и указательным пальцами, оттягивая момент среза. Он хотел досмотреть спектакль до конца. Ужин мог и подождать.

Первым из зарослей вывалился рыцарь. Его помятый нагрудник был заляпан грязью почти до самого горла, а светлые волосы слиплись от пота в неопрятный хвост. За ним, ступая бесшумно, как тень на охоте, выскользнула эльфийка — ее ядовито-зеленые глаза обшаривали полумрак быстрее, чем мозг успевал обрабатывать картинку. Следом, тяжело дыша и прижимая к груди массивный абак, появился гном. Замыкали процессию бард, чья лютня билась о спину в такт дрожащим коленям, и…

Ил перестал дышать.

Последней шла девушка. Она откинула капюшон плотного дорожного плаща, чтобы смахнуть испарину со лба, и свет луны упал на ее лицо. Темные волосы, выбившиеся из небрежной косы, упрямый подбородок, чуть вздернутый нос… И глаза. Цвета жженой карамели, оплавленной по краям гневом.

Риза де Мортейн. Крестница. Сирота, ведь её отца он убил собственными руками тринадцать лет назад. Девочка, которую он тайком оберегал все эти годы, подсылая нужных лекарей и отводя взгляды Серых Плащей, но никогда не приближаясь лично.

Она была живым напоминанием его первого, идеального падения. Убийства во имя милосердия, которое пахло болью и остановившимся сердцем друга.

Для отряда же картина выглядела иначе. Из-за поросшего мхом валуна, прямо посреди черной топи, где земля уходила из-под ног каждые три шага, сидел старик. Самый настоящий деревенский дед: всклокоченная седая борода спускалась ему на грудь, сливаясь с меховым воротником рваной хламиды. На переносице углем была нарисована кривая родинка, а улыбка намалевана так широко, что уголки губ наверняка трескались. Ил мысленно застонал. Проклятая борода. Он забыл сбрить ее перед выходом, рассчитывая на маскировку, а теперь этот пушистый кошмар вероятно состарил его в их глазах лет на сорок.

— Доброй ночи, птенчики, — проскрипел Ил, когда рыцарь инстинктивно положил ладонь на рукоять меча. Голос звучал низко, надтреснуто, идеально имитируя ревматизм. Ил пошевелил пальцами босой ноги, торчащей из дырявой туфли. — Заблудились? Это бывает. Я вот вчера потерял правый глаз, искал его три часа под лавкой. Оказалось, просто веко тяжелое стало.

Гном первым нарушил шокированное молчание. Его уши покраснели от натуги:

— Ты кто такой, старый гриб? Это пограничная зона Короны. Здесь бродяг вешают без суда.

— О, суд! — всплеснул руками Ил. Магия лениво качнулась вокруг него, заставив ближайшие камыши склониться в поклоне. — Обожаю суды! Особенно ту часть, где судья падает лицом в пудинг. Справедливость должна быть липкой. Вы любите пудинг? Я предпочитаю грязь. В ней меньше формальностей.

Эльфийка сделала шаг вперед. От нее пахнуло горьким миндалем и угрозой. Она вероятно оценивала расстояние для броска кинжала.

— Почему ты здесь один? Ночью? Без оружия?

— Лук и стрелы тонут, дорогуша, — доверительно сообщил Ил, глядя снизу вверх. — А сталь ржавеет. Мой единственный клинок — это язык, да и тот сегодня заплетается. Сверчок внутри меня умер от скуки, пока я вас ждал. Тридцать секунд тишины — это слишком долго для вселенной, вы не находите?

Он перевел взгляд на рыцаря. Тот смотрел на него с нескрываемым подозрением человека, который привык иметь дело с безумными ветеранами или одержимыми.

— Мы ищем тропу к Сухому Клыку, — голос рыцаря прозвучал глухо. — Проводник нужен. Возьмешься?

— Взяться можно за юбку трактирщицы, — парировал Ил, почесывая щеку. — А дорогу нужно любить. Она дама капризная. Если пойдете за мной — обещайте наступать только на мои следы. Ваши сапоги орут громче, чем Эзра после визита к зубодеру.