Свет мой, зеркальце, сожги...

Пролог

Боль стала моей формой существования. Пятьсот лет в клетке размером с глаз ворона. Здесь нет времени, есть только пульсирующий жар моего собственного безумия. Мой огонь больше не греет — он выжигает меня изнутри, плавит кости, превращая кожу в вязкую лаву. Золотые жилы магмы текут по рукам, волосы сплетены из жидкого золота, а глаза слепят двумя белыми солнцами. Это мое наказание. Моя вечность. Проклятие дома ван Мор.

Я ненавижу этот род до скрежета зубов. Ненавижу их черное серебро, их мертвый трон, их кровь. Меня держит лишь эта ненависть, потому что все остальное давно сгорело дотла.

Пространство рвется беззвучно. Зов. Сосуд покидает бархатный футляр.

Первая мысль — преступная, постыдная радость. Наконец-то. Воздух! Настоящий воздух, пахнущий пылью, старым деревом и чем-то сладковато-цветочным. Я жду этого годами, десятилетиями, цепляясь за каждую секунду свободы как утопающий за обломок мачты. И я презираю себя за это ожидание. За то, что мой разум, выгорая внутри броши, на самом деле жаждет рабства просто ради глотка реальности.

Выныриваю из серебра прямо посреди заброшенной кладовой. Запах страха был ожидаемым. Первым делом хозяин всегда видят именно его — чудовище. Он знает меня только таким: ходячим пожаром, обугленным кошмаром. Он даже не догадывается, что под этой коркой застывшей лавы всё еще бьется человеческое сердце.

Однако, к удивлению передо мной незнакомая фигура. Она стоит в трех шагах. Хрупкая девушка в сером платье служанки. Дешевая ткань висит мешком на острых плечах. Альбинос. Белая кожа, белые брови, бледные, почти прозрачные глаза будто без зрачков. В Империи Полуночи таких топят при рождении или прячут в подвалах для утех палачей. Она одета как грязь под ногами, но ведет себя странно. Эта спина слишком прямая. Этот поворот головы слишком горд для прислуги.

Она смотрит на меня. В расширенных белых глазах плещется первобытный ужас. На воротничке ее платья скалится черная брошь-птица. Моя брошь. Знак моего дома, оскверненный тьмой.

Её взгляд падает на мою грудь — туда, где зияет пустота вырванного сердца, замененного ониксом. Черный ворон скалится на неё серебряным клювом.

Мое терпение лопается вместе с остатками самоконтроля. Свобода опьяняет. Хозяйка сосуда слаба, напугана и совершенно одна. Идеальный момент, чтобы разорвать цепь — показать ей, кто здесь смерть. Я делаю шаг вперед. Магма стекает с кончиков пальцев тяжелыми каплями, прожигая дыры в каменном полу.

Девчонка вздрагивает всем телом. В ее белых глазах плещется страх. Она выставляет вперед ладонь — жалкий, смешной жест защиты.

— Стой! Не подходи!

Рабская метка вспыхивает ледяным железом прямо в позвоночнике. Мышцы каменеют. Огонь внутри захлебывается собственным бешенством. Я останавливаюсь так резко, что инерция бросает меня еще на полшага вперед, но ноги уже отказываются подчиняться живому телу. Они подчиняются слову.

Проклятые боги. Я смотрю на свою замершую руку, сжатую в кулак всего в дюйме от того места, где должно быть её горло. Беснуюсь молча, до скрипа новенькой, непривычной к движению эмали на зубах. Она дергает носом, явно не понимая механики происходящего. Ее испуг сменяется животным недоумением.

— Кто ты? — выдыхает она.

Слова царапают гортань раскаленным песком. Приказ «не подходи» звучит фоном, но протокол древнего контракта требует идентификации слуги. Я стискиваю зубы так, что слышится хруст.

— Служу… — выдавливаю через силу. Коротко, как удар хлыста. Без имени. Этому альбиносу не пристало знать, как звали архимага Рассвета.

Она отступает на полшага, продолжая разглядывать меня, словно диковинную зверушку в королевском зверинце. Губы шевелятся беззвучно, потом шепот становится чуть громче — размышления вслух:

— Элементаль?.. Дух огня?..

Прямого приказа отвечать не было. Я молчу. Позволяю ей строить любые теории. Пусть думает, что поймала стихийного духа. Так проще. Если она поймет, что нашла в своей побрякушке человека с памятью, планом мести и навыками фехтования уровня магистра — моя нынешняя хрупкая свобода закончится быстрее, чем прогорит фитиль. К тому же, элементаль хотя бы предсказуем. А вот бывший архимаг, которого пять веков пытали собственным огнем — абсолютно нет.

Глава 1

Я жду. Пульс метки медленно стихает, возвращая контроль над периферийными мышцами. Она смотрит на меня долго, слишком долго для человека, который только что призвал огненного демона. В ее бледных глазах нет ни религиозного трепета, ни безумия — лишь тяжелая усталость.

Наконец она опускает руку.

— Что ты умеешь?

Слово «Убивать» само срывается с языка. Сухое, честное, идеальное. Это всё, что от меня осталось после пятисот лет в горниле собственной ярости.

Пауза. Секундная тишина, звенящая напряжением. Метка сжимает невидимые тиски на моем горле. Проклятие не терпит полуправды перед хозяйкой.

— Исцелять, — цежу я сквозь стиснутые зубы. Голос звучит ровно. А затем челюсти сводит судорогой ненависти, и следующие слова приходится буквально выплевывать: — Защищать.

Она вздрагивает всем телом. Не от страха за свою жизнь — от тембра моего голоса. Будто коснулась раскаленного железа.

Девчонка отступает еще на шаг, прижимаясь спиной к стеллажу со старыми манекенами. На мгновение ее белесое лицо теряет всякую защиту. Она горько усмехается уголком бескровных губ и шепчет:

— Значит, ты тоже не умеешь любить...

Что простите? Мой разум солдата отказывается обрабатывать фразу. Какая любовь? Мы стоим посреди пыльной кладовой, между нами лужа остывающей магмы, а она ищет во мне сопливого менестреля? Я открываю рот, чтобы спросить, в своем ли она уме, но альбиноска уже моргает, прогоняя наваждение. Взгляд снова становится пустым и сосредоточенным. Та фраза не была вопросом, однако она всё же задала следующий:

— У тебя есть имя?

Хриплый смешок вырывается из груди раньше, чем я успеваю его подавить. Давно у меня никто не интересовался формальностями.

— Есть.

Ее белые брови сходятся к переносице. Прямота этой девчонки начинает раздражать почти так же сильно, как собственное бессилие.

— Назови его.

Я морщусь, словно разжевал кусок битого стекла. Произносить свое имя вслух — значит признать этот контракт реальным. Признать, что Каэлан Игнис-Дор мертв, а на его пепелище копошится раб.

— Эш.

Да, то самое прозвище, которым меня дразнили младшие послушники в Цитадели. То, которое орали враги, когда мои клинки входили в их плоть. Оно давно стало единственным, что у меня осталось. К моему глубокому облегчению, девушка не требует полного имени. Лишь задумчиво кивает, будто ставит галочку в списке покупок.

— Скажи, тебе больно?

Инстинкт кричит промолчать. Солдат не жалуется. Огненный дух не чувствует боли. Но проклятие работает тоньше простого подчинения — оно заставляет отвечать правду, если вопрос задан прямо. Ложь хозяину физически невозможна, она просто застревает в легких сухим кашлем.

Выдыхаю. Воздух пахнет пылью и гарью.

— Всегда.

Это признание лишает меня остатков брони. Сказав это вслух впервые за пятьсот лет, я чувствую себя обнаженным сильнее, чем без одежды. Боль внутри броши — это абстрактный ад. Боль здесь — напоминание о том, что я все еще способен чувствовать, прежде чем сгорю окончательно.

Девчонка смотрит на меня снизу вверх, и в ее бледных глазах плещется нечто, от чего по моей лавовой коже пробегает холодная дрожь. Жалость.

Кто она такая? Жалкая служка, копающаяся в грязном белье моих врагов, смеет жалеть архимага Рассвета? Я не просил у нее милосердия. Мой взгляд должен был испепелить ее на месте, заставить отступить к стене, но проклятие держит мышцы лица каменными. Она просто стоит и смотрит так, будто видит перед собой не чудовище из магмы, а подбитую птицу.

Она облизывает пересохшие губы. В кладовой пахнет серой и старым деревом. И тут она произносит фразу, которая заставляет мой разум — древний, выжженный, но всё еще острый — споткнуться:

— Я могу тебе помочь?

Я забываю, как дышать. Воздух застревает в горле раскаленной пробкой. Девчонка определенно сошла с ума. Или это какая-то изощренная пытка ван Моров, о которой я не знаю? Предложить помощь существу, которое является живым воплощением первобытного огня... Это звучит как бред умалишенного.

И тогда происходит невозможное. Впервые за столетия рабства слова срываются с моего языка сами. Не дожидаясь, пока их вырвет наружу судорогой проклятия. Чистый, незамутненный приказной формой порыв:

— Освободи.

Хрустальный звон метки в позвоночнике запаздывает на долю секунды, подтверждая сказанное уже постфактум. Я сам этого захотел. Сам озвучил свою единственную мольбу той, кто сейчас имеет надо мной абсолютную власть.

Ее лицо меняется. Брови сходятся к переносице, между ними залегает едва заметная белая складочка.

— Как?

Вопрос выбивает из меня остатки воздуха. Как. Логичный вопрос. План побега всегда должен быть у раба, верно? У меня было пятьсот лет тишины. Пятьсот лет непрерывной агонии, чтобы изучить каждый атом этой броши, каждую руну подчинения. Чтобы придумать способ разрушить оковы. Но боль делает страшные вещи с памятью: она стирает стратегию, оставляя только инстинкт выживания. Спустя первый десяток лет она стала настолько плотной, что думать было физически невозможно. Я научился лишь быть этой болью...

Разочарование оседает на языке пеплом. Стыд жжет горло сильнее собственного пламени. Я обязан ответить. Проклятие требует честности, даже если эта честность выставляет меня беспомощным идиотом.

— Не знаю.

Тихий звук разрезает гнетущую тишину. Смех. Сначала неуверенный, потом чуть громче. Серебряный, легкий смех альбиноски. Она смеется надо мной. Я буквально вижу со стороны свое отражение в ее зрачках: покрытая потрескавшейся лавой морда древнего зверя, золотые жилы пульсируют от жара, и во всей этой монументальной фигуре — абсолютно растерянное выражение. Потерянное.

Это отрезвляет лучше ведра ледяной воды. Хватит. Пятисотлетняя привычка держать лицо срабатывает быстрее мысли. Растерянность схлопывается, уступая место арктическому льду. Я выпрямляюсь во весь рост, позволяя золотым глазам опасно сузиться. Вспоминаю этот взгляд — под ним когда-то замолкали великие магистры Света, им же я останавливал орды Тьмы. Взгляд, от которого должна стыть кровь.

Но девчонка его игнорирует. Она просто вытирает выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони, всё еще тихо посмеиваясь.

Это выводит из себя. Внутри снова закипает ярость, черная и густая, но… другая. Не та слепая, животная ненависть к роду ван Мор. Злость раненого хищника, которому указали на его слабость. Уже не такая сильная. Я злюсь скорее по привычке, потому что злость — единственное топливо, которое осталось в моем баке после пяти веков пустоты.

Тишина давит на барабанные перепонки. Во время нее я просто смотрю на девчонку, позволяя себе роскошь — не думать о вечности. Боль агонии, которая обычно пульсирует в такт сердцу, здесь, в реальном мире, почти отступила. Она свернулась где-то глубоко под диафрагмой глухим, тяжелым углем. Лишь редкие спазмы вдоль позвоночника да капли застывшей магмы у босых ног напоминают о том, что моя клетка никуда не делась.

Я чувствую сквозняк из приоткрытой двери кладовой. Чувствую запах пыли и старой бумаги. Я дышу. Боги, я действительно дышу. Любопытство — чувство, похороненное пятьсот лет назад вместе с Каэланом-человеком — робко поднимает голову.

Она выглядит чужеродно для этих стен. В Империи Полуночи альбиносов либо приносят в жертву на алтаре Костяного Шпиля в первый месяц жизни, либо держат в цепях как диковинных зверей для утех знати. Ее кожа слишком белая, глаза слишком прозрачные. Яркая до боли в глазах посреди этого мрака. Странно, что ее оставили в живых. Может, она просто чья-то игрушка? Дорогая фарфоровая кукла, которую забыли в коробке. Вот она и бегает по пыльным кладовым в поисках темноты, чтобы спрятаться от хозяев.

Затянувшуюся паузу разрывает ее голос. Тихий, шелестящий:

— Мне пора идти… Меня, наверное, уже ищут.

И то верно. Сколько мы тут стоим? Пару минут? Час? Я отвык считать реальные секунды; каждая минута вне клетки кажется мне преступно недостаточной, украденной. Хочется растянуть этот миг еще хоть немного, запомнить ощущение твердого камня под ногами вместо жидкого серебра.

Девушка продолжает, нервно теребя край рукава. Она говорит осторожно, будто боится спугнуть дикого зверя:

— Тебе… тебе нельзя оставаться тут. Если увидят придворные маги или инквизиция… Ты можешь скрыться? Как раньше? Ты же был в этом украшении, верно?

Ее палец указывает на брошь-ворона, зажатую в другой руке.

Меня прошибает ледяной пот. Паника сдавливает горло тугой удавкой. «Скрыться». Вернуться туда. Снова услышать рев пламени внутри собственного черепа. Нет. Только не сейчас, когда легкие впервые за полтысячелетия наполнились чем-то кроме пепла.

Я делаю шаг вперед, намереваясь схватить ее за плечи, встряхнуть, умолять взглядом, сделать хоть что-нибудь, чтобы отсрочить возвращение. Но тело отказывается подчиняться моей панике. Приказ «Не подходи», выкрикнутый ею в самом начале, все еще висит на моем позвоночнике стальным крюком. Мышцы каменеют. Вместо шага получается лишь судорожный рывок вперед, от которого я едва не падаю. Рука вытягивается сама собой, пальцы замирают в дюйме от ее плеча.

С губ срывается хрип, больше похожий на скрежет камней:

— Не надо!

Если есть хоть шанс… Крохотная надежда на то, что она не станет. Что она испугается и просто убежит, оставив меня здесь. Да к черту! Боги, пусть она бежит. Пусть натравит на меня стражу. Пусть убьет меня прямо сейчас ржавым кухонным ножом, если захочет. Я даже не буду её убивать за это промедление, только бы не возвращаться в кипящее серебро!

Она вздрагивает от моего рыка, но страха во взгляде нет. Лишь растерянность. Она переводит взгляд с моего лица на ворона в своей ладони. Проклятая птичка тускло поблескивает в полумраке. Еще секунда, и эта бледная дура сообразит, что делать с опасной игрушкой. И тогда ад начнется заново.

Я заставляю себя разжать сведенные челюсти. Беру себя в руки, вернее — пытаюсь собрать расколотую волю в кулак. Говорить эти слова физически больно. Это хуже огня. Это капитуляция перед той, кого я должен презирать.

— Я могу спрятаться, — мой голос звучит низко и надтреснуто. — И не внутри клетки… Если…

Я сглатываю вязкую слюну. Каждое следующее слово приходится выталкивать из себя через сопротивление, словно пробивая стену собственным лбом.

— …если хозяйка позволит.

Девушка, кажется, даже не замечает ту боль, с которой я выплевываю слова «хозяйка» и «позволит» в одном предложении. Или списывает это на остаточное эхо магии — треск остывающей лавы звучит достаточно убедительно для непосвященных.

Она задумчиво смотрит на меня, переводя взгляд с моего лица на брошь-ворона в своей руке.

— Как?

Как. Логичный вопрос существа, привыкшего решать проблемы словами. В моей голове проносятся варианты со скоростью лесного пожара. Есть два пути, и если быть честным перед самим собой — оба мне отвратительны. Но они бесконечно лучше перспективы возвращения в кипящее серебро.

Показывать ей свое настоящее лицо? Исключено. Я видел себя в отражениях ее бледных глаз: чудовище из мифов, элементаль разрушения. Куда она его спрячет? В шкаф среди платьев? Прислуга во дворце Малефиса не может прятать у себя в комнате мужчину дольше пяти минут. Меня найдут по запаху гари и паленого дерева.

Остается один вариант. Тот, что продиктован самой природой проклятия. Метка связывает сосуд и сущность, но форма этой сущности… вариативна.

Я не раздумываю больше. Хватит. Решение принимается на уровне инстинктов, быстрее, чем успевает проснуться гордость. Я стряхиваю с рук остатки вязкой магмы. Она осыпается на пол тяжелыми каплями застывшего базальта. Тело расплавляется за долю секунды — кожа, мышцы, кости текут вниз темной рекой, сворачиваясь в иную форму.

Девчонка делает резкий шаг вперед, прижимая ладонь к открытому в беззвучном ужасе рту. Ее глаза расширяются еще сильнее, хотя казалось бы — куда уж. Но она замирает на полушаге, когда там, где только что стоял демон, расправляет крылья черный коршун.

Птица тяжело опускается на каменный пол. Мои когти — сейчас птичьи, острые как хирургические иглы — впиваются в островки остывающего угля и лавы, чтобы удержать равновесие. Перья цвета воронова крыла отливают маслянистым багрянцем в тусклом свете кладовой. Я смотрю на нее снизу вверх желтым глазом хищника. Размеренно дышу, вздымая грудку.

Она медленно опускает руку. Первобытный испуг сменяется жадным, почти научным интересом ребенка, нашедшего редкую бабочку. Она склоняет голову набок, рассматривая переливы на моих крыльях. Но затем ее взгляд снова падает на серебряную брошь, которую она всё еще сжимает в пальцах.

Я вновь напрягаюсь до предела. Сейчас она сложит дважды два. Прикажет вернуть человеческий облик или, того хуже, вернет в клетку просто ради безопасности. Я готовлюсь к новой порции боли, которая скрутит мои уже птичьи легкие спазмом подчинения, и мысленно проклинаю собственную слабость. Жду удара хлыста метки.

Но девушка лишь растерянно моргает. Она задает вопрос в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Почему не ворон?

Вопрос повисает в воздухе, смешиваясь с запахом серы. Я перестаю дышать. Она удивлена не фактом трансформации. Ей любопытна эстетика. Альбиноску беспокоит отсутствие связи между символом дома и моим обликом.

Я жду, не в силах ответить на этот вопрос. Секунды растягиваются в пытку, но боль не приходит. Метка внутри птичьего тела ощущается иначе — она пульсирует глухо, где-то под перьями на груди. Она требует ответа, но ошейник из древнего проклятия, видимо, достаточно разумен или просто ограничен законами мироздания: он отличает осознанное упрямство от физической невозможности разжать клюв и выдать связную речь.

«А что если…» — мысль робко вспыхивает в голове, пока я балансирую на когтистых лапах. Если форма меняет правила игры? Если птица может позволить себе чуть больше свободы, чем человек?

Размышления обрываются одним коротким, до тошноты привычным импульсом:

— Ко мне.

Слова бьют прямо по нервным окончаниям крыльев. Судорога прошивает тело от кончиков маховых перьев до хвоста. Гравитация становится моим личным врагом. Я срываюсь с места против собственной воли. Один взмах, второй — траектория рассчитана идеально, чтобы приземлиться ровно на то место, куда она указала. На ее вытянутую руку.

Когти смыкаются на предплечье. Девушка тихо охает от неожиданности и инстинктивно подается назад, но удерживает равновесие. К моему глубокому, мстительному удовольствию, альбиноска слегка покачнулась под весом. Не такая уж ты и сильная, бледная немочь.

Она смотрит на свою руку, потом поднимает взгляд на меня. В прозрачных глазах плещется недоумение.

— Ты все еще слушаешься? Даже так?

Я киплю от негодования. Мои желтые глаза должны сейчас гореть чистой яростью, потому что девчонка вдруг прыскает в кулак. Короткий, звенящий смешок.

— Прости, — бросает она, словно извиняясь перед соседской кошкой за слишком громкий хлопок двери. А затем совершает нечто возмутительное.

Ее пальцы зарываются в перья у меня на затылке. Возмутительно нагло. По-хозяйски. Но чертовски приятно. Магма под кожей мгновенно остывает до терпимого тепла. Инстинкты берут верх над гордостью архимага. Сначала я замираю, каменею, позволяя этому непристойному акту снисхождения продолжаться. Затем невольно льну к теплу ладони, подставляясь под пальцы.

Через секунду опомнившись, я издаю возмущенный клекот. Жаль, что я не могу навредить ей физически — приказ блокирует агрессию эффективнее любых цепей. Приходится в пустую клацать острым черным клювом в миллиметре от ее носа, имитируя угрозу.

Она лишь снова смеется, легко щелкая меня по клюву указательным пальцем.

— Ведите себя прилично, мистер дух. Я попробую оправдать ваше появление перед отцом.

Мои птичьи мозги дают сбой. Перед отцом? Я удивленно поворачиваю голову, наклоняя ее почти горизонтально, пытаясь заглянуть ей в лицо снизу вверх. Хочу спросить, какого демона она творит, но горло выдает лишь тихий скрипучий свист.

Тем временем девушка заканчивает свои манипуляции. Она сжимает брошь-ворона в руке. Но вместо того чтобы спрятать опасный артефакт в карман, она делает кое-что похуже. Уверенным движением закаленной интриганки она крепит серебряного ворона в своих белых волосах, заколов выбившуюся прядь чуть выше уха. На фоне белизны металл практически сливается с локоном. Со стороны кажется, будто это просто редкая костяная заколка. Идеальная маскировка для предмета, который не должен привлекать внимание.

Не давая мне времени осмыслить масштаб катастрофы, она перехватывает мою тушу поудобнее (придерживая мои лапы своими тонкими пальцами, чтобы когти не рвали ей кожу) и решительно толкает тяжелую дверь кладовой плечом.

Дубовая дверь закрывается за нами с глухим стуком, отрезая последнее напоминание о пыли и забвении. Я перестраиваю зрение. Человеческий взгляд остался где-то в лаве, сейчас мир дробится на тысячи оттенков серого, багрового и ядовито-желтого — цвета магмы под кожей встречных.

Коридоры Цитадели Костяного Шпиля не меняются веками. Архитектура здесь давит: низкие сводчатые потолки из черного базальта, намеренно сужающиеся кверху, чтобы вызвать у посетителя подсознательный трепет перед величием короны. Стены лишены окон — свет проникает сюда только через редкие магические светильники-сферы, пульсирующие тусклым, болезненным фиолетовым светом. Под ногами вместо ковров — отполированный миллионами шагов камень, вероятно холодный даже сквозь тонкую подошву ее туфель.

Девушка идет ровно, расправив плечи. Она не таится. Не крадется вдоль стен, как подобает служанке или воришке, нашедшему опасную игрушку. Ее шаги по камню звучат уверенно, почти ритмично.

Я, восседая на ее предплечье, внимательно сканирую пространство вокруг. Жду окрика стражи, звона алебард, запаха паники. Но ничего этого нет. Мы проходим мимо двух гвардейцев в вороненых доспехах, стоящих у поворота к казармам. Они синхронно бьют кулаком по груди в приветственном жесте… направленном прямо на нее. Девушка едва заметно кивает им в ответ, продолжая идти своей дорогой. Солдаты смотрят ей вслед без тени подозрения. Лишь один из них задерживает взгляд на черной птице на ёё руке чуть дольше положенного, прежде чем вернуться к своему посту.

Мы сворачиваем в главную галерею. Здесь потолок взмывает на высоту десяти человеческих ростов, поддерживаемый колоннами, выточенными из цельных костей левиафанов. В нишах стоят статуи предков ван Моров — черные мраморные истуканы с пустыми глазницами. Каждый её шаг отдается гулким эхом.

Я снова замечаю взгляды. Редкие, случайные, но абсолютно противоречивые. Вот горничная, несущая стопку белья, шарахается в сторону, прижимаясь к стене, и мелко крестится скрюченными пальцами — чистый, животный страх. А вот мажордом — толстый мужчина с цепью на шее — при виде альбиноски склоняется в глубоком поклоне, обнажая желтоватую лысину, и остается так стоять, пока мы не проходим мимо — раболепное почтение. Проходящий мимо инквизитор в красной маске лишь скользит по ней взглядом, полным такой концентрированной брезгливости, будто увидел слизня на своем парадном плаще.

Что за странный коктейль из эмоций? Страх, ненависть, благоговение. Так смотрят не на прислугу. На прислугу вообще не смотрят, она — часть интерьера. Так смотрят на ядовитое насекомое, которое боятся раздавить, потому что оно принадлежит хозяину дома.

Она точно служанка? Я непроизвольно раздраженно дергаю хвостом, крепче впиваясь когтями в плотную ткань рукава. Окидываю взглядом девушку еще раз, сканируя каждую деталь. Серое платьишко из грубой шерсти, лишенное каких-либо украшений. Вытертые манжеты. Пятно засохшего жира на подоле. Кожа на запястьях, там, где заканчиваются рукава, бледная до синевы, но чистая — значит, она все же иногда моется. Никаких колец, никаких татуировок принадлежности к дому. Обычная серая мышь. Если бы не этот невозможный цвет волос и абсолютная уверенность осанки...