- -
- 100%
- +
Рустем вставал рано. Слишком рано. Каждый день его будоражил один и тот же кошмар – он падал в глубокий колодец, на дне которого лежала пачка денег, а стены были облеплены квитанциями на оплату кредита. Он просыпался за час до будильника, в поту, с колотящимся сердцем, и уже не мог заснуть. Лежал в темноте, слушая, как за стеной храпит сосед, и думал о том, как прожить этот день.
Он мало кушал – чаще всего это был чёрствый хлеб с дешёвым сыром и сладкий чай, сваренный в немытом чайнике. Его желудок давно привык к скудной пище и лишь изредка ныл, напоминая о былых студенческих временах, когда можно было позволить себе шаурму после лекций.
Перед уходом он всегда боролся со старой дверью. Дерево разбухло от времени и сырости, железная коробка замка криво сидела в косяке. Нужно было приподнять полотно, надавить плечом и резко повернуть ключ. Иногда с третьей попытки, с тихим проклятием на губах. Сегодня дверь поддалась с первого раза, и Рустем воспринял это как мелкий знак удачи.
Он шёл на работу пешком, экономя на транспорте. Путь лежал мимо спящих ещё киосков, запертых на амбарные замки. Ветер гонял по асфальту обёртки и пыль. И сегодня, как иногда бывало, его взгляд выхватил из серости тротуара смятую бумажку. Он наклонился – пятьдесят тенге. Сердце ёкнуло от глупой, детской радости. Подобрал, расправил купюру, сунул в карман. Это был завтрак. Или добавка к ужину. Маленькая победа в войне за существование.
Он работал на складе автозапчастей. Огромный ангар, похожий на железного монстра, дышал запахами машинного масла, бензина и вечной, всепроникающей пыли. Этот запах был сильнее любого одеколона. Он въедался в волосы, кожу, ткань одежды, становился частью тебя. Рустем менял робу на ржавый крюк у входа и погружался в полумрак, разбитый лишь тусклыми лампами дневного света. Его мир теперь состоял из коробок, накладных и бесконечных стеллажей.
Денег едва хватало на комнату в общаге и на еду. На большее – на новую куртку, на поход в кино, на книгу – не оставалось. Выбора не было. После университета, где он изучал экономику и верил в светлое будущее, он так и не нашёл нормальной работы. Рассылал резюме, ходил на собеседования, где ему вежливо улыбались и обещали «перезвонить». Не звонили. А кредит, взятый когда-то на лечение матери, висел на нём тяжёлым камнем, увлекая на дно.
Вечер того дня выдался особенно промозглым. Осенний дождь моросил назойливой изморосью. Рустем шёл домой, уставший до онемения в костях, когда из-под арки соседнего дома вышел человек.
Незнакомец был молод, одет в хорошую, но неброскую куртку. Его улыбка была широкой, искренней, светила манящей, почти дружеской добротой. Но что-то в этой доброте было слишком ярким, нарочитым, как у актёра, играющего роль.
– Рустем? – спросил незнакомец, и голос его звучал тёпло и уверенно.
Рустем насторожился. Как этот человек знает его имя?
– Да. А вы?
– Можно называть меня Ерлан. Слышал о твоей ситуации. Хочу предложить выход. Подработку на одну ночь.
Он говорил плавно, завораживающе, как гипнотизёр. Суть была проста: нужно перевезти груз через границу. Сидеть рядом с водителем, в случае вопросов говорить, что везешь запчасти для друга. Одна ночь – и сумма, которую Рустем не видел за полгода.
Рустем слушал, и внутри у него всё сжималось в холодный комок. Он сразу понял – дело грязное. Контрабанда. Наркотики, оружие, что-то ещё. Но в словах Ерлана, в самой его манере держаться, сквозила не просто просьба. Сквозила угроза. Мягкая, завуалированная, но читаемая между строк: отказ будет означать проблемы. Большие проблемы.
Он колебался всего несколько секунд. Вспомнил взгляд банковского клерка, когда он просил об отсрочке. Вспомнил пустой холодильник. Вспомнил, как мать перед смертью просила его не зарываться в долги. Он уже был в них по уши.
– Хорошо, – тихо сказал он, не глядя в глаза Ерлану. – Я согласен.
В ту же ночь, в условленном месте, его ждала старая «девятка» цвета мокрого асфальта. Рустем сел на пассажирское сиденье. За рулём сидел незнакомый мужчина.
Он был высокий, плечистый. Его лицо в свете уличного фонаря казалось вырезанным из гранита – жёсткие скулы, плотно сжатый рот, глубокие складки у губ. Взгляд тяжёлый, исподлобья, будто привыкший видеть в каждом встречном потенциальную угрозу. Его руки, лежавшие на руле, были большими, с узловатыми суставами и сбитыми костяшками пальцев – руки человека, который не раз дрался и знал в этом толк.
– Саян, – коротко бросил он, не оборачиваясь, как будто представлял не себя, а называл марку автомобиля или погодные условия.
Рустем кивнул, сжал колени, чтобы они не дрожали. В голове вертелись десятки вопросов: куда едем? что везем? что будет, если поймают? Но язык будто прирос к нёбу, стал тяжёлым и ватным. Страх, густой и липкий, заполнил собой всё пространство салона.
Машина рванула с места и нырнула в тёмный провал между домами, вынырнув на пустынную ночную трассу. И с этого мига, с рева старого мотора и запаха бензина, начиналась его новая работа. Работа, которая изменит их обоих, переплетёт их судьбы в тугой, кровавый узел.
Спустя час молчания, когда городские огни остались далеко позади и вокруг была только чёрная степь, Рустем не выдержал.
– Саян… а что за груз? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло и чужим.
Саян повернул к нему голову на долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то – раздражение? презрение? усталость?
– Самый банальный груз, как ты не догоняешь? – его голос был ровным, без интонаций. – Наркотики само собой. Порошок. В багажнике, под двойным дном.
Рустем молча кивнул.
– Понятно, – прошептал он, хотя ничего не было понятно. Теперь страх обрёл конкретную форму, имя и вес. Он сидел рядом с водителем, прижимая ладони к коленям, и чувствовал, как каждая кочка под колёсами отдаётся в его напряжённом теле.
В салоне гудел изношенный мотор, пахло бензином, старым кожзамом и чем-то ещё – затхлой опасностью. Это был его первый «рейс». Крещение огнём, которого он не просил.
Саян вёл машину с абсолютной, почти медитативной концентрацией. Руль в его руках казался продолжением тела. Он молчал, и это молчание было громче любой музыки, давило на барабанные перепонки, нагнетая тревогу сильнее любой ругани или угроз.
– Саян… – снова попытался заговорить Рустем, нуждаясь хоть в каком-то звуке, чтобы разорвать эту давящую тишину.
Тот лишь бросил на него быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей, и в этом взгляде было одно чёткое, беззвучное приказание: «Тише. Заткнись и сиди».
И тут в зеркале заднего вида мигнули синие огни. Холодная игла страха пронзила Рустема от макушки до пяток. Сердце рухнуло куда-то вниз, в желудок. Саян плавно, без рывка, сбросил скорость и прижался к обочине.
Впереди, в сиянии мигалок, стояла патрульная машина. Возле неё – двое в полицейской форме. Один из них, старший по виду, с фонарём в руке, неторопливо подошёл к водительскому окну.
– Документы, – произнёс он ровным, безразличным тоном профессионала, светя фонарём прямо в лицо Саяну.
Тот, не моргнув глазом, спокойно протянул пачку бумаг: права, техпаспорт, какие-то справки.
Второй, помоложе, обошёл машину, заглянул в салон лучом своего фонаря. Свет скользнул по бледному лицу Рустема.
– Багажник откройте, – добавил он, уже стоя у задней части автомобиля.
И вот тут Рустем почувствовал, как по его спине, под мокрой от пота футболкой, скользнула ледяная струйка. Он знал. Он точно знал: если откроют – конец. Тюрьма. Позор. Конец всему, даже этой жалкой, но своей жизни.
Саян медленно, с преувеличенной чёткостью, вышел из машины. Сделал два неспешных шага навстречу старшему полицейскому. Они стояли так близко, что Рустем из салона видел, как пар от их дыхания смешивался в холодном воздухе.
И тогда Саян произнёс. Его голос был ровным, чуть хрипловатым, без тени волнения. Он сказал всего четыре слова:
– Мы же договорились.
Луч фонаря в руке полицейского дрогнул, описав в воздухе короткую дугу. Сотрудник на миг замер, будто обрабатывая эту информацию. Потом, почти незаметно, коротко кивнул. Он обернулся к напарнику:
– Всё чисто. Езжайте. И побыстрее.
Саян так же медленно вернулся за руль, завёл мотор. «Девятка» тронулась, набирая скорость, оставляя позади синие мигалки.
Рустем сидел, не двигаясь, пытаясь осмыслить произошедшее. Что это было? Взятка, переданная заранее? Старая договорённость? Или… сам Саян когда-то работал на этих людей? Мир, в который он вступил, оказался сложнее и страшнее, чем он думал. Это был мир теневых соглашений, немых договоров, где жизнь такого, как он, стоила явно меньше, чем содержимое багажника.
Оставшуюся часть пути до места встречи с «работодателем» они ехали, нарушая тишину лишь шумом двигателя. Наконец, Рустем не выдержал.
– Саян… как давно ты здесь работаешь? – спросил он, пытаясь хоть как-то нащупать почву под ногами в этом новом, зыбком мире.
– Около двух месяцев, – последовал короткий ответ.
– Немного, по сути, – пробормотал Рустем, больше для того, чтобы сказать что-то.
Саян фыркнул, и в этом звуке впервые прозвучала эмоция – горькая усмешка.
– Немного? – переспросил он. – Друг мой, здесь одна ошибка – и ты труп. Нам сегодня просто повезло, что тех легавых я знал. Иначе закрыли бы нас в ту же секунду. А знаешь, сколько дают за поставку наркотиков в таком объёме? Я тебе скажу: с таким весом с нами никто даже разговаривать не станет, не то что взятку брать. Им выгоднее будет нас «закрыть» и выслужиться.
Эти слова, произнесённые спокойным, будничным тоном, упали в салон, как камни. Рустем сглотнул. Он представил себе не абстрактную «тюрьму», а конкретную камеру, срока, потерянные годы. Или пулю на обочине, как «при попытке к бегству».
Дальше они доезжали в гробовом молчании. И лишь перед тем, как остановиться у очередного невзрачного пятиэтажного дома, Саян сказал, не глядя на напарника:
– Сейчас познакомишься с нашим старшим. С тем, кто за нас с тобой будет замазывать, если что. Держи ухо востро.
Подъезд пах сыростью, старым табаком и тлением. Стены были покрыты слоями облупившейся краски и похабных надписей. На третьем этаже Саян постучал в дверь особым кодом: два отрывистых удара, пауза, один протяжный. Ответ последовал почти мгновенно – щелчок замка, и дверь приоткрылась.
На пороге стоял мужчина. Лет сорока, не больше. Высокий, подтянутый, с аккуратной короткой стрижкой. На нём была простая хлопковая рубашка с закатанными по локти рукавами, открывавшая жилистые предплечья. Но главным было его лицо. Оно озарилось широкой, по-настоящему тёплой улыбкой, в которой читалось неподдельное радушие.
– Саян! – его голос звучал так, будто они встретились не среди этих унылых бетонных стен, а в уютном родном доме. – Ну наконец-то. Проходи, проходи! И друга своего веди, не стесняйся.
Он распахнул дверь шире, и они вошли. Контраст был ошеломляющим. Вместо ожидаемого притона – уютная, почти аскетичная комната. Чисто, просто. В воздухе витал аромат свежезаваренного чая с травами – мята, может чабрец. На деревянном столе стояла глиняная миска с простым печеньем, лежала стопка газет и раскрытая книга, заложенная старой трамвайной картой. Уютная лампа под абажуром бросала тёплый круг света. Всё это выглядело так по-домашнему, так нормально, что Рустем на секунду забыл, зачем они здесь, забыл про багажник со смертельным грузом, про полицейских на трассе.
– Садитесь, пожалуйста, – жестом пригласил их хозяин дома, указывая на стулья у стола. – Я – Нурлан.
– Рустем, – пробормотал парень, не зная, нужно ли протягивать руку для рукопожатия в такой ситуации.
Но Нурлан сам протянул свою руку – сильную, с цепкой хваткой. Он пожал руку Рустема крепко, но не сокрушительно, а по-деловому, с лёгким, ободряющим нажимом, как настоящий хозяин, встречающий гостя.
– Очень приятно, Рустем. Очень.
Он разлил чай по простым, без изысков, стаканам, сам присел напротив и снова улыбнулся, но теперь его взгляд стал более сосредоточенным, изучающим.
– Знаете, – начал он спокойно, задумчиво покручивая свой стакан, – я всегда искренне рад, когда Саян приводит ко мне новых людей. Особенно умных. Это значит, что дело наше живёт и развивается.
Он отпил глоток чая и продолжил, его голос приобрёл лёгкие, но чёткие учительские нотки.
– Ты молод ещё, Рустем… Глаза горят, в голове, я вижу, планы. Но раз уж взялся – слушай внимательно и запоминай. Здесь, в нашем деле, за ошибки не ругают. Здесь за ошибки исчезают. Бесследно. Я знаю, Саян умеет работать чисто и тихо. У него чутьё. А вот тебе, друг мой, придётся учиться. Эта дорога не любит горячих голов и скорых решений. Груз ты сегодня доставил хорошо. Молодец. Но это, поверь, только самое начало. Дальше будет и сложнее, и тяжелее.
Рустем слушал, и ледяная прозрачность этих слов проникала внутрь, вытесняя последние остатки эйфории от удачного рейса. Он собрался с духом.
– Это всё, конечно, интересно и… познавательно, – начал он осторожно. – Но позвольте спросить. Зачем я вообще понадобился? Почему я пошёл с Саяном, если он и один мог справиться? Водить-то он умеет.
В этот момент Нурлан, не прерывая зрительного контакта, потянулся к полке рядом со столом и взял пару тонких резиновых перчаток. Он начал неторопливо натягивать их на руки, и этот простой бытовой жест в контексте разговора приобрёл зловещую, хирургическую точность.
– Организации, – ответил он, расправляя резину на пальцах, – всегда выгодно менять курьеров. Чтобы одни и те же лица не маячили перед глазами у легавых и не отпечатывались в памяти у конкурентов. Понимаешь? Сегодня – один, завтра – другой. Шаблон ломается, след теряется. А кроме того… – он посмотрел прямо на Рустема, – …всегда полезно иметь в команде человека без судимости. С чистой биографией. С наивностью во взгляде и… здоровой жаждой заработать. Как раз сегодня ты и заработал. И мы увидели, на что ты способен.
Рустем кивнул, но внутри зашевелился червь сомнения. Он вспомнил про главную свою цепь.
– Но у меня ведь кредит, – выпалил он, как будто это было какое-то оправдание или объяснение. – Мне эти деньги, они… очень нужны.
Саян, до этого молча сидевший в стороне, вдруг поднялся и без слов отошёл к окну, отвернувшись, давая понять, что дальнейший разговор его не касается.
Нурлан же откинулся на спинку своего стула, приподнял стакан с чаем к губам, и на его лице вновь появилась та же, лёгкая, почти отеческая улыбка.
– Кредит, говоришь? – переспросил он, и в его голосе зазвучала мягкая, но неумолимая логика. – Это не грязь, Рустем. И не клеймо. Это всего лишь инструмент. Поводок. Короткий, удобный поводок, чтобы держать человека рядом и направлять его в нужную сторону. Потому что человек с долгами, с обязательствами, он всегда будет искать деньги. Значит – он всегда будет мотивирован. Значит – он будет слушаться. Таких людей любят. Таких берут в дело. Ими удобно управлять.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Его взгляд стал внимательнее, почти ласковым, но от этой ласковости становилось не по себе.
– А ведь ты сидишь здесь и спокойно слушаешь меня только благодаря моей личной доброте, понимаешь? Я с тобой разговариваю. Спокойно. Без криков, без угроз. По-человечески. А Саян, кстати… – Нурлан кивнул в сторону окна, где стоял его подручный, – …вышел куда-то. Кто знает? Может, за ножом пошёл. Точилку проверить. А может, вернётся – и прикончит тебя прямо тут, на этом стуле, за твой глупый вопрос про кредит.
Он чуть прищурился, наблюдая за реакцией, и вдруг улыбнулся ещё шире, разряжая нагнетённое напряжение.
– Но не бойся. Если уж он тебя сюда привёл – живым и невредимым – значит, ты пока ещё стоишь того, чтобы жить. Ты прошел первый фильтр. И да, – он хлопнул себя по лбу, будто вспомнив, – чуть не забыл самую приятную часть. Деньги. Видишь тот шкафчик? Открой.
Рустем, всё ещё находясь под впечатлением от только что услышанного, механически встал, подошёл к указанному настенному шкафчику и открыл его.
Внутри, на полке, ровными рядами лежали пачки. Плотные, прямоугольные, перетянутые бумажной банковской лентой с оттиском. На каждой – сумма: 250 000 тенге. Их было много. Десять, пятнадцать, может больше. Целое состояние в деревянной коробке.
– По пакетам расфасовано, – пояснил Нурлан. – У вас сегодня был тяжёлый, ответственный груз. Рисковали. Поэтому бери шесть. Три – для себя. Три – передашь Саяну. Но, смотри, умный совет от старшего: не торопись сразу всё нести в банк и платить по счетам. У налоговой начнутся вопросы: откуда у парня со склада такие суммы? Плавно, постепенно. Понял?
Рустем замер. Он никогда в жизни не видел столько денег, собранных в одном месте. Его руки, когда он потянулся за пачками, слегка дрогнули. Он ощутил вес – не только физический, но и моральный. Шесть кирпичей. Полтора миллиона. Он выложил их на стол рядом с чашками.
– Давай-давай, не робей, – подбодрил его Нурлан, снова присаживаясь и отхлёбывая чай. – Деньги любят смелых. И тех, кто умеет их брать, когда дают.
Рустем смотрел на ровные стопки, и сердце у него колотилось где-то в горле, бешено, как у загнанного зверя. «Это что, мне?.. – стучала в висках единственная мысль. – Настоящие?.. За одну ночь?»
Саян, вернувшийся к столу, спокойно, будто так и надо, взял три пачки и отодвинул их к краю стола, к себе. Остальные три он лёгким движением подтолкнул в сторону Рустема.
– Твоя доля, – бросил он коротко, без эмоций.
У Рустема пересохло во рту. Он чувствовал, как ладони становятся влажными. В голове пульсировал нелепый, детский вопрос: «Моя часть? За что? Я же просто сидел и боялся… Я просто помог отвезти…»
Нурлан, будто угадав ход его мыслей, снова улыбнулся своей обволакивающей, опасной улыбкой.
– Видишь, парень, здесь всё до примитивности просто. Чистая механика. Выполнил задачу – получил вознаграждение. Без лишних бумаг, без расписок в получении, без выговоров от начальства и корпоративных собраний. Прямо и честно. Но помни… – его голос внезапно стал тише и значительнее, – …за такие деньги, за такую простоту, платят и другими вещами. Иной валютой.
Он наклонился вперёд через стол, и его глаза, тёплые ещё секунду назад, стали пронзительными и холодными, как сталь.
– Иногда платят свободой. Иногда – кровью. Своей или чужой. Цена всегда есть. Всегда.
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была красноречивее любых угроз. В ней звучало будущее. Тяжёлое, неизбежное и купленное сегодняшней ночью за полтора миллиона наличными.
Рустем и Саян вышли из подъезда, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за их спинами, будто отсекая мир Нурлана от остального города. Вечерний воздух был холодным и сырым, пахло первым осенним ледком и гарью от далёкой котельной. Рустем шёл чуть позади, прижимая к груди простой полиэтиленовый пакет из супермаркета. В нём, под свёртком со старой газетой, лежали шесть плотных кип купюр. Он чувствовал их вес каждой клеткой своего тела – не физический, а скорее метафизический, как будто он нёс не деньги, а собственную, только что проданную душу, упакованную в целлофан.
Они молча дошли до машины. Рустем сел на пассажирское сиденье, поставил пакет на колени и не удержался. Он расстегнул верх, заглянул внутрь, затем, озираясь по сторонам, хоть на улице никого не было, достал одну пачку. Банковская лента, хрустящая, новая. Он провёл пальцами по шершавой поверхности купюр, ощутил их ребристый край. Потом достал вторую. И третью. Он не мог остановиться. Ему нужно было видеть их, осязать, подтверждая реальность происходящего. Его пальцы, привыкшие к грубой упаковочной ленте и грязным деталям, дрожали, перебирая плотные стопки.
– Это жесть, Саян, – выдохнул он наконец, и голос его сорвался на смешок, полный истеричного восторга и неверия. – Я бы за год на складе столько не накопил. За два! Может, и за три!
Саян, уже заведя мотор, бросил короткий, испепеляющий взгляд на его руки.
– Сколько ни трогай, а больше не станет, – проговорил он с плохо скрываемым раздражением. – Убери уже. Надоело смотреть.
Его тон был как удар хлыста. Рустем вздрогнул, поспешно, почти с виной, засунул пачки обратно в пакет и крепко завязал ручки в тугой узел. Но даже держа свёрток на коленях, он чувствовал его магическое излучение, тепло, исходившее от бумаги.
Машина тронулась, но вместо привычного маршрута к общаге Саян неожиданно свернул в сторону, к освещённой фонарями автобусной остановке на окраине спального района.
– Куда? – насторожился Рустем, инстинктивно прижимая пакет к животу.
– Мою сестру подвезём. Марьям, – коротко бросил Саян, притормаживая у тротуара.
У остановки, под слабым светом фонаря, стояла женщина. Она не ёжилась от холода, не переминалась с ноги на ногу. Она стояла неподвижно, как скала, в длинном тёмном пальто, с сумкой через плечо, и смотрела куда-то вдаль, за линию многоэтажек. На вид она была старше их обоих – лет двадцати пяти, может, чуть больше. Но дело было не в возрасте. Дело было в её позе, в спокойном, усталом и невероятно внимательном взгляде, который она обратила на подъезжающую машину, в строгой осанке. Казалось, сама жизнь, со всей своей тяжестью и несправедливостью, давным-давно приучила её держать спину прямо, а эмоции – под жёстким, бескомпромиссным контролем.
Она села на заднее сиденье, кивнув Саяну, и её взгляд на долю секунды задержался на Рустеме. Оценивающий, проницательный, без капли дружелюбия или простого любопытства. И сразу же – переместился на полиэтиленовый пакет у него на коленях. На его неестественную, прямоугольную бугристость.
В салоне запахло лёгкими духами – не цветочными, а какими-то древесными, холодными – и едва уловимым запахом больничного антисептика.
– И что это у вас за игрушки? – спросила Марьям тихо. Её голос был низким, ровным, и в нём не звучало вопроса. Звучало констатация факта и скрытое за ней отвращение.
Рустем смутился так, будто его поймали за воровством конфет в детском саду. Он почувствовал, как горит лицо, и поспешно, неловко, стал заталкивать пакет в пространство между своим сиденьем и дверью.
– Да так… ничего. Пустяки.
Саян, не оборачиваясь, отмахнулся резким движением руки, будто отгоняя надоедливую муху.
– Работаем. Не твоё дело, Марьям. Сиди тихо, довезу.
Марьям вздохнула. Этот вздох был красноречивее любой тирады. В нём звучала усталость, разочарование и та самая тяжесть, что висела в её осанке. Она поправила прядь тёмных волос, выбившуюся из строгого пучка.
– Моё дело всё, что касается тебя, Саян, – произнесла она, и теперь в её тихом голосе зазвучала сталь. – Всё. И если ты опять влез в то самое болото, о котором я думаю… – она сделала паузу, давая словам висеть в нагнетённой тишине салона, – …Нурлан же освободил тебя. Вытащил. Дал шанс начать всё с чистого листа. Или этот лист уже исписан такими же грязными цифрами?
Рустем молчал, уставившись в потёртую обшивку передней панели. Он чувствовал себя не просто смущённым, а приниженным, как провинившийся школьник перед мудрой и безжалостной учительницей, которая видит его насквозь. И впервые за этот вечер, сквозь дурманящую эйфорию от денег, к нему пробилось странное, леденящее чувство – уважение, смешанное с животным страхом, перед этой женщиной. Она была другой. Она была из того мира, «нормального» мира, но смотрела на их тень как бы со стороны, понимая её природу лучше, чем они сами.
Саян уже тронулся, но Марьям не отводила взгляда от спрятанного, но всё ещё угадываемого пакета.
– Вы хоть понимаете, к чему это ведёт? – спросила она, и теперь её речь потекла плавно, как заученная, горькая истина. – Я недавно писала материал. Расследование. Про одного такого же, как вы. Даурен его звали. Умный и очень сильный мужчина. Сначала тоже – просто «подработать», просто «решить проблемы». Потом деньги. Потом, когда деньги уже не радовали, а лишь создавали новые проблемы, – кровь. Первая кровь, которую он увидел, была не его. Потом была и его. А закончил он всё в колонии строгого режима. И, поверьте мне на слово, – она наклонилась вперёд, и её шёпот стал почти осязаемым в темноте салона, – он бы сейчас всё отдал. Всё, что у него есть, и даже то, чего нет. Чтобы вернуться назад. К тому самому дню. И отказаться.
Саян нахмурился, его пальцы побелели, сжимая руль.