Том Сойер в 21 веке

Предисловие к русскому изданию

Я давно живу в Европе и наблюдал несколько очень похожих случаев в одной обычной школе, в двух выпускных классах. У подростка, чаще у девочки, появляется проблема, которую несложно понять и на раннем этапе можно было бы решить без катастрофы. Но окружающие, а прежде всего родители, предпочитают её не замечать: списывают всё на «сложный возраст», капризы или подростковую дурь. Ребёнок протестует, не получает ответа и постепенно радикализирует протест.

Сама схема не новая. В мои школьные годы такой же внутренний надлом уходил в подвалы, алкоголь, опасные компании, демонстративное разрушение себя, дружбу с бандитами — часто в поиске хоть какого-то сильного взрослого, которому не всё равно. Подросток всё так же кричал миру: «Посмотрите на меня. Со мной что-то не так. Услышьте меня». Просто язык был другим.

Сегодня западная среда слишком часто предлагает этому протесту готовую форму. Она не ищет корень боли, а подсовывает простое объяснение: «ты просто не тот, кем родился». Самый резкий и разрушительный путь объявляется свободой выбора.

Именно эту порочную практику я и показываю через Джейми. Её конфликт начинается с семьи: её не слышат, её прежний образ связан с болью, и она выбирает новый образ как оружие против мира. Если Джейми никому не нужна, пусть тогда все увидят Джея.

Поэтому в книге не показана «смена пола» как путь к счастью. Показан подростковый бунт, которому подсказали разрушительную форму. Джейми не находит себя в новом образе, а прячется за ним. Это не свобода, а броня и ответный удар миру, который её не услышал.

Милон Таск прямо осуждает это в своей реплике о добровольной стерилизации: не всякий выбор становится свободным только потому, что человек сам его произнёс. Если подросток принимает разрушительное решение из боли, злости, одиночества или желания наказать тех, кто его не услышал, это не свобода, а эскалация травмы.

Для меня история Джейми — о другом выходе. Семейный конфликт не обязательно решать уничтожением себя. Иногда нужно отойти от родителей, отделиться от их ожиданий, посмотреть на отношения со стороны и понять, где начинаешься ты сам.

Мой опыт показывает, что такая установка не всегда необратима. Подросток взрослеет, защитная маска может отпасть, а человек способен вернуться к себе — без насилия, унижения и разрушения собственной жизни.

Джейми в книге — не символ трансгендерности, а пример подростка, которого вовремя не услышали. Её линия не оправдывает этот путь, а показывает, откуда он берётся и почему рядом с таким ребёнком нужны не лозунги, а ответственный и готовый слушать и слышать взрослый.

Для меня история Джейми — о другом выходе. Семейный конфликт не обязательно решать уничтожением себя. Иногда нужно отойти от родителей, отделиться от их ожиданий, посмотреть на отношения со стороны и понять, где начинаешься ты сам.

Даже если подросток уже попал в этот разрушительный сценарий, из него можно выбраться. С возрастом человек начинает иначе видеть себя, родителей и собственную боль. Защитная маска может отпасть, а путь к себе не требует насилия, унижения и разрушения жизни.

Джейми в книге — не символ трансгендерности, а пример подростка, которого вовремя не услышали. Её линия не оправдывает этот путь, а показывает, откуда он берётся и почему рядом с таким ребёнком нужны не лозунги, а ответственный взрослый, готовый слушать и слышать.

Глава 1

Большой город казался мне неплохим местом — для кого-нибудь другого. Даже Сент-Луис, в котором мы провели всего один день по пути сюда, успел вызвать у меня чувство беспокойства и лёгкого головокружения. Там всё двигалось слишком быстро: люди спешили так, словно за каждым углом раздавали золотые монеты, экипажи гремели, не замечая пешеходов, а уличные торговцы кричали, будто пытались кого-то спасти от неминуемой гибели. Тогда я подумал, что хуже и теснее уже быть не может.

Но стоило впереди показаться очертаниям Нью-Йорка, как я понял, насколько сильно ошибался. Город рос на горизонте огромной чёрной тучей из камня, кирпича и дыма, и казалось, он сам по себе гудел — глухо и зловеще, будто в его недрах шевелилось что-то огромное и голодное.

— Смотрите, какой гигант! — восхищённо воскликнула Бекки, высовываясь из окна дилижанса и тут же втягивая голову обратно. — Там же людей больше, чем травинок в поле!

Я осторожно выглянул следом и сразу пожалел об этом. Город напоминал гигантскую кастрюлю, в которой варились лошади, кареты и толпы людей, носившиеся туда-сюда без всякого смысла, словно кто-то невидимый мешал их огромной ложкой. Воздух над всем этим был густым от дыма и пыли, а гул был похож на шторм над Миссисипи, когда ветер срывал крыши и валил деревья.

Как-то раз я услышал от судьи Тэтчера, отца Бекки, странное выражение — «плавильный котёл», и до сих пор я никак не мог понять, о чём речь. Но теперь, глядя на этот бурлящий хаос, я вдруг осознал, как он выглядит в реальности, и, как назло, наш путь вёл прямиком в самую его середину. Оставалось лишь надеяться, что нас не сварит вместе со всеми остальными.

Дорога, по которой мы ехали, довольно быстро перестала быть грунтовой и превратилась в добротную мостовую, выложенную крупными гладкими камнями. По краям улицы даже было отведено специальное место для тех, кто ходит пешком, — о таком удобстве я раньше даже не слышал.

Я уже почти начал думать, что в большом городе всё устроено на удивление разумно, как вдруг заметил, что мостовая постепенно меняет цвет, и вовсе не в лучшую сторону.

— Странно, — пробормотал я, вглядываясь вниз, — неужели они тут красят свои булыжники?

Том с усмешкой выглянул следом:

— Ага, красят. Только краска у них какая-то уж слишком натуральная.

Бекки осторожно наклонилась к окну и тут же зажала нос платком:

— Ой, кажется, я знаю, что это за «краска»! Да тут же повсюду навоз!

— Может, они улицы удобряют, — с самым серьёзным видом предположил Том. — Чтобы росли быстрее.

— Улицы не растут! — возмутилась Бекки.

— Ещё как растут, — не выдержал Том и расхохотался. — Вон, гляди: весь город уже расползся на километры. С такими темпами скоро и в океан корни пустит.

Чем глубже мы продвигались в город, тем больше становилось лошадей, телег и повозок, а значит, и навоза тоже. Его сгребали в огромные кучи, которые явно лежали не один день, ожидая, пока кто-нибудь найдёт время и силы вывезти всё это за город. Мы двигались всё медленнее, пока не начали ползти буквально по дюйму в минуту. Зато теперь у нас появилось достаточно времени, чтобы внимательно разглядеть прохожих, лавки и яркие вывески, которые пестрели со всех сторон.

Из окон дилижанса было видно, как в дверях магазинов то и дело мелькали солидные господа с серьёзными лицами, которые энергично спорили, жали друг другу руки или размахивали какими-то бумагами. Женщины деловито рассматривали витрины, указывая пальцами на нужные товары и мгновенно исчезая в дверях лавок, чтобы тут же появиться уже с пакетами и коробками в руках. Даже уличные торговцы здесь вели себя иначе — предлагали товар громко и напористо, словно именно от них зависела жизнь и благополучие всего города.

— Вот это да! — воскликнул Том, с восхищением наблюдая за всем этим оживлением. — Видите, как деловые люди крутятся! Тут, друзья мои, каждый торопится сделать состояние, и похоже, у некоторых это вполне получается!

Я внимательно проследил за очередным «деловым человеком», который как раз в этот момент ловко стащил кошелёк из кармана джентльмена в высоком цилиндре и мгновенно растворился в толпе.

— Да, Том, действительно крутятся, — заметил я, толкая его локтем. — Только у некоторых методы какие-то уж очень специфические.

Том на секунду растерялся, потом усмехнулся:

— Понятно. С таким бизнесом в Нью-Йорке лучше держать ухо востро.

Бекки вздохнула и поправила платок, а я подумал, что если местная деловая жизнь выглядит именно так, то уж лучше я спокойно посижу в сторонке.

Всё это устроил, конечно же, Том. Началось прошлым летом, когда Бекки совершенно случайно обмолвилась, что её дядя Натаниэль живёт в Нью-Йорке и работает там юристом. Уже через минуту Том смотрел на неё глазами кота, которому только что показали огромную миску сливок.

Подготовка такой поездки требовала серьёзного подхода, поэтому Том занял практически круговую осаду семьи Тэтчеров.

Судье он с важным видом объяснял, что родственные связи — фундамент любого приличного общества. Затем с лёгкой досадой замечал, что времена нынче странные: люди всё чаще оказываются разделены огромными расстояниями и могут годами жить, почти не видя друг друга. Что письма, конечно, вещь хорошая, но даже самое тёплое письмо не заменит крепкого братского рукопожатия. А Бекки так и вовсе последний раз видела своего дядю, когда ещё под стол пешком ходила. Судья сначала сомневался, но Том был убедителен, как учитель в воскресной школе, и вскоре судья начал задумчиво кивать и всё чаще поглядывать на карту Нью-Йорка.

Следующей жертвой оказалась миссис Тэтчер. Том не поленился выписать целую стопку модных журналов и каталогов из Нью-Йорка. Каждое воскресенье после церкви он приходил в дом Тэтчеров, усаживался за стол и с восторгом листал страницы, описывая наряды с таким воодушевлением, что вскоре весь дамский свет Сент-Питерсберга начал стекаться туда, чтобы послушать лекции «модного эксперта» Тома Сойера. Дамы от четырнадцати до пятидесяти лет изумлялись, насколько тонко он разбирается в моде, и единодушно признавали его самым завидным женихом города.

К концу зимы Бекки этот спектакль так осточертел, что стоило Тому завести речь о том, как замечательно было бы всё это лично примерить, она тут же согласилась ехать куда угодно — хоть в Нью-Йорк, хоть на Луну, лишь бы подальше от этого клуба поклонниц.

К концу марта все детали поездки были окончательно согласованы и утверждены. Тогда Том пришёл ко мне, хлопнул по плечу и объявил, что мы едем в Нью-Йорк, потому что такая возможность выпадает раз в жизни. Я всегда считал, что если Том куда-то так сильно рвётся, то лучше поехать с ним, чем потом жалеть, что упустил что-то действительно интересное. В общем, долго меня уговаривать не пришлось.

Дома вокруг выглядели всё солиднее и богаче, а мостовая была такой чистой и аккуратной, будто её каждый день тщательно подметали и отмывали. Чем дальше мы ехали, тем отчётливее становилось понятно, что здесь живут совсем другие люди — те, кто явно не привык ходить по грязи.

Наконец дилижанс свернул на небольшую аллею и остановился перед красивым, нарядным особняком в три этажа, с белыми колоннами и свежевыкрашенными стенами. За аккуратной кованой оградой был небольшой садик, ухоженный и опрятный, с ровными дорожками, выложенными белым гравием, и парой аккуратно подстриженных кустов по краям. Несколько небольших деревьев отбрасывали кружевные тени на скамейки, расположенные возле входа.

Дом был именно таким, каким и должен быть городской дом успешного человека: достаточно красивым, чтобы сразу было ясно, что хозяин не последний человек в этом городе, но без лишней вычурности.

— Вот это да! — Том с восхищением рассматривал фасад. — Так выглядит место, куда хочется возвращаться после дел.

Бекки чуть покраснела и улыбнулась, явно гордясь домом своих родственников, а я почувствовал лёгкий приступ беспокойства: с моей удачей в таком доме лучше держать руки при себе и ничего лишний раз не трогать.

Не успели мы выйти из дилижанса, как входная дверь дома открылась, и на пороге появился высокий, подтянутый мужчина в тёмном костюме и аккуратно завязанном галстуке. Он выглядел настолько солидно и строго, что я невольно выпрямился и поспешно смахнул пыль со своей куртки.

— Наконец-то! — голос мужчины прозвучал тепло и радушно, совершенно не соответствуя его официальному виду. — Добро пожаловать, дети!

Я невольно замер на пороге, задрав голову: потолки здесь были почти такие же высокие, как в нашей церкви, и под ними висели огромные люстры, украшенные сотнями прозрачных подвесок, которые блестели в свете так ярко, будто кто-то поймал и повесил под потолок звёзды. Широкая резная лестница с красивыми деревянными перилами поднималась вверх, плавно изгибаясь, словно специально сделанная для того, чтобы гости лишний раз полюбовались мастерством резчика. Всё это придавало дому какой-то невероятно торжественный и важный вид, отчего я сразу почувствовал себя совсем не на своём месте.

Мы прошли в просторную гостиную, и Том вдруг остановился, щурясь и глядя вверх.

— А что это за странный свет? — спросил он с подозрением. — Он вроде и не похож на свечи. И почему так светло?

Действительно, комната была освещена каким-то непривычно ровным сиянием, отчего все предметы казались ярче и чётче, чем обычно.

Натаниэль усмехнулся, явно довольный реакцией Тома, и подошёл к стене, у которой висел необычный металлический светильник.

— Рад, что ты заметил, Том, — произнёс он с улыбкой. — Это совсем не свечи. Это газовое освещение.

— Газовое? — переспросила Бекки с любопытством. — А как это?

Дядя Натаниэль повернул маленький ключик на стене, и вдруг пламя с тихим шипением погасло, погружая комнату в полумрак. Потом он снова повернул ключ, и свет вновь ровно и ярко разлился по комнате.

Том восторженно выдохнул:

— Никаких спичек, фитилей, копоти на потолке — просто повернул ключ, и свет горит?

— Именно так, — подтвердил Натаниэль. — Газ поступает прямо по трубам и загорается мгновенно. Чисто, удобно и абсолютно современно.

Бекки восхищённо покачала головой, а Том уже широко улыбался, явно представляя, как сам поворачивает этот чудесный ключик. Я же подумал, что всё это, конечно, прекрасно, но не слишком ли много огня для одного дома, тем более, если управляется он каким-то загадочным ключиком на стене? Впрочем, вслух ничего говорить не стал — прогресс есть прогресс, а я в нём не особенно разбирался.

Пока все восхищались светом, моё внимание привлекли странные металлические гармошки, которые стояли под окнами. Я невольно подошёл поближе и осторожно коснулся холодного чугуна.

— А это ещё что такое? — спросил я с подозрением, повернувшись к Натаниэлю. — Для красоты, что ли?

Дядя Натаниэль рассмеялся и подошёл ближе.

— О нет, мой дорогой Гек, это далеко не просто украшение. Это часть ещё одного чуда — парового отопления.

— А зачем здесь пар и откуда? — Том с любопытством наклонился к странной «гармошке».

— Зимой в подвале дома нагревается вода и превращается в пар, — терпеливо объяснил Натаниэль. — Пар поднимается по трубам прямо сюда, в эти радиаторы, и тепло равномерно распределяется по всему дому. Даже в сильные морозы здесь уютно и комфортно.

Бекки вдруг понимающе кивнула и воскликнула:

— Ах вот почему здесь нигде нет печек! Они просто не нужны?

— Именно так, — улыбнулся Натаниэль. — Ни печей, ни дыма, ни золы, только приятное и чистое тепло.

Том восхищённо присвистнул, а я с осторожностью поглядел на радиатор, пытаясь представить, как горячий пар гуляет по дому и никого не обжигает. Спрашивать вслух я не стал — и так уже слишком много диковин выпало на мою голову за один вечер.

— А теперь, дети, думаю, самое время пройти к столу, — объявила тётя Элеонора с тёплой улыбкой, приглашающим жестом показывая в сторону столовой.

Мы уже было двинулись следом, но Том вдруг остановился, важно прокашлялся и спросил с подчеркнутой вежливостью, совершенно несвойственной ему в обычные дни:

— Прошу прощения, тётя Элеонора, а где мы могли бы вымыть руки перед ужином?

Я чуть не рассмеялся вслух: Том обычно не заморачивался такими вещами, и грязь на руках его волновала не больше, чем пятна на луне. Но сейчас он выглядел образцом вежливости, явно стараясь произвести впечатление на хозяев дома.

— Ах да, конечно! — спохватился дядя Натаниэль, довольный таким проявлением воспитанности. — Позвольте, я покажу.

Он отвёл нас в конец коридора и открыл дверь в небольшую комнату, сверкавшую белоснежной чистотой. Там стоял фарфоровый умывальник, над которым торчал медный металлический кран.

— Вода здесь подаётся по трубам, — пояснил Натаниэль и повернул кран. Тонкая струйка воды сразу полилась вниз. Том, не скрывая восхищения, тут же сунул под неё руки.

— Очуметь! — прошептал он, зачарованно глядя на воду. — Не нужно таскать вёдра с колодца?

— Конечно нет! — улыбнулся Натаниэль. — Это водопровод. Поверьте, скоро это будет во всех домах.

Пока я завороженно смотрел, как вода льётся прямо из стены, Том уже нашёл в углу что-то не менее удивительное.

— Гек, ты только погляди сюда! — позвал он с плохо скрываемым восторгом. Я повернулся и увидел странную белую конструкцию, похожую на фарфоровый трон, а над ней, почти под самым потолком, висел небольшой бачок.

— А это ещё что такое? — спросил я с любопытством, рассматривая необычное сооружение.

Том подошёл ближе и слегка наклонил голову набок:

— Похоже на трон для какого-нибудь короля.

— Почти угадал, Том, — невозмутимо улыбнулся Натаниэль. — Европейцы называют это ватерклозет. Очень гигиенично и совершенно современно.

Мы с Томом переглянулись, ничего не понимая. «Совершенно современно» звучало, конечно, гордо, но ничего не объясняло.

— И для чего же он? — осторожно уточнил Том.

— Это, мальчики, устройство для… скажем так, удовлетворения естественных потребностей, — терпеливо пояснил Натаниэль. — Садишься, делаешь своё дело, дёргаешь за цепочку, и вода всё уносит.

Лишь сейчас до нас дошло, для чего предназначено это белоснежное чудо. Я почувствовал, как мои щёки слегка загорелись, и быстро отвёл взгляд. Том тоже закашлялся, пытаясь скрыть неожиданное смущение.

— Вот так трон… — пробормотал я. — Не думал я, что в будущем на тронах будут сидеть по таким… делам.

— Прогресс, Гек, — многозначительно прошептал Том. — Тут уж ничего не поделаешь.

Ужин проходил в самой уютной и нарядной столовой, какую мне когда-либо приходилось видеть. На столе стояли блюда, названия которых я даже не пытался запомнить, а рядом мелькали тарелки, чашки и серебряные ложки — столько всего, что я уже боялся даже пошевелиться, чтобы не задеть что-нибудь случайно.

За столом шла бесконечная родственная болтовня: дядя Натаниэль и тётя Элеонора расспрашивали нас обо всём подряд. Как прошла дорога, не устали ли мы в пути, как там Сент-Питерсберг, какие новости, как поживают знакомые и родственники, кто на ком собирается жениться, а кто — наоборот, разводиться. Конечно, не обошлось и без вечного вопроса о том, кем мы собираемся стать, когда вырастем. Том охотно рассказывал о своих грандиозных планах, Бекки делилась мечтами путешествовать, а я осторожно молчал, надеясь, что про меня забудут. К счастью, я никому не показался настолько перспективным, чтобы заострять на мне внимание.

Когда основные вопросы закончились, дядя Натаниэль отложил вилку и улыбнулся, явно довольный вечером.

— Ну, дорогие гости, я обещаю, что постараюсь показать вам всё самое интересное, что только есть в Нью-Йорке. И начнём мы уже завтра. Я приглашаю вас в музей прогресса.

— О! — тут же оживился Том. — Там тоже будет ватерклозет?

Тётя Элеонора поперхнулась чаем.

— Том!

— Простите, мэм, — поспешно поклонился Том, слегка покраснев. — Я просто пытаюсь быть культурным человеком.

— В музее будет кое-что куда более удивительное, — усмехнулся дядя Натаниэль. — Изобретение, способное изменить будущее!

— Будущее? — немедленно переспросил Том, глаза его загорелись азартом. — Ну, тогда точно идем!

Музей оказался величественным зданием из камня и стекла, таким просторным и светлым, что я даже немного растерялся, переступив порог.

Дядя Натаниэль уверенно шагал впереди и велел нам держаться рядом.

— Здесь собраны величайшие достижения человеческого разума! — торжественно объявил он. — Каждый экспонат — шаг вперед.

Вместо привычного уже запаха дыма и навоза здесь пахло иначе: смесью машинного масла, бумаги и металла. Полы были отполированы так, что в них можно было увидеть своё отражение — чище, чем в доме у вдовы Дуглас.

Том посмотрел вокруг и присвистнул.

— А я-то думал, музеи — это про скучные картины и древние черепки, — сказал он. — А тут, похоже, есть на что посмотреть и что потрогать!

На стенах висели афиши с изображением изобретателей, паровых машин и телеграфных аппаратов. В центре зала возвышалась огромная модель парохода, а рядом — первый телеграфный передатчик, способный передавать сообщения на сотни миль.

— Вы только взгляните! — воскликнула Бекки, указывая на деревянный аппарат с множеством шестерёнок. — Здесь даже есть механизм, который считает быстрее человека!

— Это вычислительная машина Бэббиджа, — сухо пояснил строгий смотритель, проходя мимо. — Устройство, которое может производить сложнейшие математические расчёты.

— А оно может сосчитать, сколько у меня в кармане денег? — заинтересовался Том.

— Если у вас их нет, то и считать нечего, — спокойно ответил смотритель.

— Честная машина, — усмехнулся я.

Мы двинулись дальше, пробираясь сквозь толпу, пока не услышали громкий голос из главного зала:

— Дамы и господа! Перед вами механизм, который изменит мир!

Люди начали быстро стекаться к сцене, где стояла массивная металлическая конструкция, окружённая стеклянными шарами, внутри которых мерцали голубые искры.

На сцене стоял высокий человек в лабораторном халате, чьи густые усы буквально топорщились от волнения, а глаза сияли азартом первооткрывателя.

— Позвольте представить вам электромагнитную машину! — торжественно провозгласил он, словно говорил о величайшем чуде света.

Толпа оживлённо зашепталась, зрители удивлённо переглядывались и вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть лучше.

— Сила электричества теперь служит человеку! — продолжал учёный, с восторгом оглядывая аудиторию. — Она приводит в движение механизмы, не нуждаясь ни в пару, ни в топливе!

Том замер, глядя на сцену, а у меня внутри будто царапнуло что-то нехорошее.

— Но это ещё не всё, друзья! — учёный торжественно поднял палец вверх. — Эта машина способна управлять магнитной силой!

Он резко потянул рычаг, и я увидел невозможное:

Кусок металла, лежавший рядом, вдруг дрогнул и начал медленно подниматься, словно его подхватила невидимая рука.

Бекки ахнула, кто-то в толпе захлопал в ладоши, а я невольно сделал шаг назад.

— Том, — прошептал я, чувствуя холодок на спине, — это что, колдовство?

— Гек, это электричество! — восхищённо прошептал Том, не сводя глаз с чудесной машины.

— Люди ещё не осознали, какие безграничные возможности оно таит в себе, — продолжал учёный, явно наслаждаясь произведённым впечатлением. — Сегодня мы заставляем двигаться металл… Завтра, возможно, сможем управлять самой материей!

Толпа заволновалась и зашумела ещё громче.

— Или даже… временем! — торжественно закончил он, вскинув руки вверх.

Том резко поднял голову. Я снова ощутил знакомое беспокойство и окончательно понял: мне совершенно не нравилась эта штука.

Толпа начала редеть, а на лице Тома появилось то самое выражение, которое всегда предвещало неприятности. Он нетерпеливо смотрел, как изобретатель поправляет приборы.

— Нам надо разглядеть эту штуку поближе, — азартно прошептал он, шагая вперёд.

— Том! — Бекки встревоженно оглянулась. — Это не наша вещь!

— Ну и что? — Том, не отводил глаз от машины. — Ты же слышала, он говорил про управление временем!

— Он говорил, что это возможно «когда-нибудь», — возразил я. — И точно не сегодня.

— Вот это мы и проверим! — Том уже вздрагивал от нетерпения, но изобретатель не спешил уходить.

Я уже надеялся, что все обойдется, но тут к сцене быстро подошел дядя Натаниэль.

— Простите, сэр! — он любезно обратился к изобретателю. — Позвольте задать вам вопрос?

Учёный повернулся к нему польщенный вниманием:

— Конечно, сударь, что вас интересует?

Дядя Натаниэль слегка поправил жилет, явно настроенный на долгий разговор:

— Я не могу не восхищаться вашими достижениями, — начал он, улыбаясь. — Но скажите, может ли электричество быть полезным в быту?

Глаза учёного вспыхнули, как лампы в его машине. Он взял дядю Натаниэля под локоть, и они вышли в другой зал, оживлённо обсуждая перспективы цивилизации.

— Вот это удача! Теперь у нас полно времени. — Том потер руки.

Я тяжело вздохнул:

— Том, может, всё-таки не стоит?

— А если это опасно? — робко поддержала меня Бекки.

— Такой шанс выпадает раз в жизни! — Том подошёл ближе и начал с любопытством осматривать машину и дергать за все, что можно было дернуть. — Я уверен, тут должен быть какой-то секрет.