Две жизни Пинхаса Рутенберга
- -
- 100%
- +
И всё же, возвращаясь вечером домой, он каждый раз ощущал потребность в родном человеке. В какой-то момент он понял, что искать его нужно в семье. Необходимость скрываться от множества агентов царской политической полиции не позволяла ему вести желаемую переписку с семьёй. Но от жены и младшего брата Абрама он знал, что отец и мать живы-здоровы, некоторые из его братьев и сестёр в Ромнах и помогают им. Однажды ему представился счастливый случай. В Европу из России приехала его младшая сестра Рахель и написала ему письмо. Он очень обрадовался и сразу же ответил ей.
«Дорогая Рахель! – писал он. – Не буду теребить тебя вопросами, как тебе удалось оторваться от наших любимых родителей. Конечно, ты понимаешь, что прекрасная Европа всё же не райские кущи. Жизнь в ней трудна, особенно поначалу. Нужно знать язык страны, её обычаи и законы. Нужно много терпенья и сил, чтобы найти в ней своё достойное место и заработок. Поэтому желательно, чтобы кто-то в такое время подсказал, поддержал и поделился своим опытом. Я не раз задумывался о том, что было бы хорошо быть тебе здесь рядом со мной. Ты сразу почувствуешь, как влечёт к себе эта страна Италия. А Генуя, где я обосновался, красивый старинный город на берегу тёплого моря, где хватает и нашего брата. Не хочу навязываться, но уверен, если бы ты жила со мной, тебе и мне было бы легче и веселей. Подумай, дорогая сестрица, о моём предложении. С нетерпением жду твоего ответа. Любящий тебя Пинхас».
Через две недели от неё пришло письмо. Рахель писала, что её обрадовало его предложение, и чтобы он ждал её в начале декабря. С волненьем он встречал её на вокзале, чуть припорошенном первым снегом. Она вышла из вагона с двумя чемоданами, и, увидев брата, подбежала к нему. Они обнялись и с интересом стали смотреть друг на друга – после отъезда Пинхаса из Ромен в Петербург они не виделись лет двенадцать.
– Ты красавица, Рахель, – сказал он. – И я счастлив, что ты приехала.
– Не преувеличивай, Пинхас. Я обычная еврейская женщина.
Он засмеялся, поднял с перрона оба её чемодана, и они направились к выходу. На привокзальной площади Пётр нашёл автомобиль-такси. Через минут двадцать машина остановилась возле его дома.
– Пока я жил один, мне было достаточно этой комнаты, – сказал Рутенберг. – Но в начале года мы переедем в хорошую двухкомнатную квартиру. Когда ты согласилась на моё предложение, я предпринял поиски и уже договорился с хозяином.
– Пинхас, меня устраивает всё, что ты делаешь, – улыбнулась Рахель. – Я не такая уж кисейная барышня.
– А я и не сомневался, что ты тот человек, который мне нужен. Если ты будешь иногда прибираться и готовить обед, я буду счастлив.
Они проговорили весь день, а потом легли спать. Он на диване, уступив Рахели свою постель. А утром он поднялся рано, оделся, выпил чай с круассаном с шоколадной начинкой и, посмотрев на безмятежно спящую сестру, ушёл на работу.
2
Теперь, когда Рахель была с ним и помогала ему в быту, он всё чаще думал о своём собственном деле. Новые идеи требовали расчётов и осмысления. Множество проектов оросительных систем не оставляли времени для этого. Но открытие бизнеса всегда требует много денег. Поэтому он работал по вечерам и в воскресенье. Он хотел бы получить долгосрочный кредит, но банку нужно было представить финансовый план и убедить его в том, что ссуда будет возвращена вовремя. В этом он пока не был уверен. Но однажды появилась подработка. В углепромышленном обществе Генуи требовался инженер, знающий технологию горения угля, и умеющий делать технико-экономическое обоснование его применения. Эти вопросы были Рутенбергу знакомы, он изучал их в Технологическом институте. Встреча с директором общества прошла успешно, и его приняли на работу консультантом. Вскоре он стал известен в этом кругу. Его доклады и консультации хорошо оплачивались. И он принял решение уволиться и открыть дело.
Он осведомил Маттео о своём уходе и отдал заявление в отдел кадров. В конце рабочего дня в отдел позвонил Альберто и сообщил, что синьор Леонардо его ждёт.
Управляющий поднялся навстречу, держа в левой руке лист бумаги, и, подойдя к нему, коснулся рукой плеча.
– Синьор Рутенберг, руководство компании очень довольно Вашей работой. Мы рассчитывали на Вас и в будущем. Поэтому я сам пожелал бы, чтобы Вы взяли обратно это заявление и продолжили плодотворно работать у нас.
Рутенберг взглянул на своё заявление и посмотрел на Леонардо. Он испытывал искреннее уважение к этому пожилому человеку и очень не хотел его огорчать, но его железная воля диктовала жёсткий и правдивый ответ.
– Синьор Леонардо. Я испытываю чувство истинной благодарности по отношению к Вам и компании. Я получил здесь драгоценный профессиональный опыт, сотрудники были всегда доброжелательны ко мне, и я очень это ценю. Но сегодня у меня появились технические идеи, осуществление которых невозможно в рамках компании. Я нуждаюсь в свободе, которую мне даст только самостоятельная деятельность. Я сознаю, что подставляю себя определённому риску, но мечты мои слишком привлекательны для меня, чтобы остановиться и отказаться от них.
Рутенберг ещё никогда не говорил по-итальянски так хорошо и убедительно. Управляющий опустил руку, в которой держал лист бумаги. Потом он повернулся, подошёл к столу, взял ручку, обмакнул её в сиявшую медью чернильницу и подписал заявление.
– Синьор Рутенберг. Я не имею права препятствовать Вашему выбору. Италия – свободная страна. Но если у Вас возникнут проблемы, и Вы будете нуждаться в работе, я Вас приму снова.
Леонардо вздохнул и пожал Рутенбергу руку.
Он вышел из кабинета взволнованный и полный чувством благодарности к седому благородному господину. Когда он оказался возле Альберто, тот поднялся и протянул ему руку.
– Желаю успеха, синьор Рутенберг. Завтра зайдите в отдел кадров получить деньги.
– Спасибо, Альберто.
Он зашёл в отдел попрощаться с сотрудниками. Маттео сердечно его обнял.
– Такого инженера у меня больше, наверно, не будет, – сказал он.
– Не боги горшки обжигают, Маттео, – попытался убедить его Рутенберг. – Но мы с тобой остаёмся друзьями, не так ли.
– Конечно, Пьетро.
Он взял свой саквояж и вышел на улицу. Воздух свободы дул ему в лицо, мимо шли люди, занятые своими мыслями и чувствами. А ему предстояло совершить свой шаг к цели, которая уже обрела очертания плана в его голове.
Офис для компании он нашёл в районе, где арендовал квартиру. Там уже были письменный стол, книжный шкаф, стулья, телефон и настольная лампа – минимальный джентльменский набор любой конторы. Он прошёл пешком от неё до дома по поросшим высокими деревьями и кустарником улицам. Пятнадцать минут. Утром перед работой полезно пройтись и подышать свежим морским воздухом, а на обратном пути отдохнуть после трудового дня.
3
Он увлечённо и с удовлетворением работал над гидротехническими проектами. Его имя вскоре стало широко известно в инженерных кругах, в его услугах нуждались крупные фирмы, и он выполнял для них расчёты. Разочарование в идеалах революции и его соратниках по борьбе с царским режимом оставило пустоту в его душе. Для него, человека интеллигентного, умного и деятельного, такое состояние было невыносимым и противным его чувствительной натуре. Духовное опустошение вызывало порой физическое страдание и бессонницу. Ломка, которая началась в нём в прекрасной Италии, требовала завершения. Теперь он уже представлялся людям, как Пинхас, и не скрывал своей национальной принадлежности. Но этого было ему недостаточно: полученное в далёком детстве знание Торы и Талмуда и постепенно возвращавшееся к нему еврейское самосознание не давали покоя. Он вспомнил, что в Средние века существовал обряд возвращения в иудаизм: вероотступник ложился на пороге синагоги и получал 39 ударов бичом. Желание пройти такой обряд превратилось в навязчивую идею. Он сказал об этом Рахели. Она понимала моральные метания брата, но пыталась его отговорить.
– Пинхас, разве не убедительно, что ты уже не прячешься, не сторонишься своего еврейства?
– Рахель, мне нестерпимо ощущение моего предательства. Я с преступной лёгкостью изменил вере отцов. Да, я был вынужден креститься, так делали многие евреи. Но от себя не убежишь, сейчас я ощущаю это в полной мере.
– Тебе будет больно, очень больно.
– Но эта боль вытеснит ту, которая сегодня мучает меня.
Рутенберг решил действовать. Вечером он пошёл в синагогу. Служба недавно закончилась, но опустевшая синагога ещё хранила теплоту людей. Раввин уже собирался уйти, когда Рутенберг подошёл к нему. Тот с любопытством взглянул на него и кивком головы пригласил следовать за ним. Они сели на стулья между бимой со столом для свитка Торы и высоким шкафом – «синагогальным ковчегом».
– Ребе, у меня на душе большой грех. Девять лет назад я принял крещение.
– Да это грех. И что ты собираешься делать?
– Пройти обряд возвращения.
– Я не уполномочен проводить такие обряды. Только главный раввин имеет право. Да и в нашем городе уже давно нет экзекутора, который обучен пользоваться бичом.
– Так что мне делать?
– Поезжай во Флоренцию. Найдёшь там Большую синагогу. Она находится в центре города и видна отовсюду. Главного раввин зовут Элиягу Хакоэн.
– Благодарю Вас, ребе.
– Ступай себе с миром.
Он рассказал Рахели о разговоре с раввином и о своём решении поехать во Флоренцию.
Он закрыл контору и на станции купил билет на поезд на пятницу утром, чтобы успеть на вечернюю молитву сретения субботы.
Обряд возвращения
1
Синагогу он нашёл сразу. Да её и невозможно было не увидеть – своим огромным зелёным куполом она возвышалась над городом. Возведённая в мавританском стиле из белого и розового камня, своим видом она напоминала Софийский Собор в Константинополе. Когда он вошёл в неё, шла служба, знакомая мелодия молитвы доносилась из полупустого зала. Рутенберга это не удивило, он знал, что небольшая итальянская еврейская община и испытывает те же проблемы, связанные с ассимиляцией и отходом от религии, что и в других странах Европы. Он подождал, пока окончится служба и подошёл к главному раввину.
– Рабби Илиягу, я могу поговорить с Вами по очень важному делу?
– Кто ты? Как тебя зовут?
– Пинхас.
– Говори, Пинхас.
– Я приехал из Генуи, чтобы понести заслуженное наказание за свои грехи.
– В чём они состоят?
– Я изменил своему народу, отрёкся от веры отцов и убил человека.
– Тяжки твои грехи. И зачем ты пришёл ко мне?
– Хочу покаяться и получить наказание.
– Но это лишь в руках Господа, – ответил раввин.
– Могу ли я надеяться на прощение?
– Если ты примешь на себя сорок ударов бичом, Господь простит.
– Я прошу Вас об этом, я хочу вернуться в лоно нашей веры.
– Хорошо, приходи завтра на утреннюю молитву. Возьми с собой чистую белую рубашку.
– Спасибо, рабби Элияху.
Рутенберг вышел из синагоги и пошёл по городу. Стало темнеть и на улицах зажглись фонари. Он увидел льющийся из ресторана свет, и ощутил вдруг пронзительный спазм голода. Погруженный с самого утра в свои мысли, он только сейчас вспомнил, что весь день ничего не ел. Он вошёл в ресторан и сел за столик возле окна. К нему сразу подошёл официант. Он ел с большим аппетитом, ему нравилась изобильная и простая итальянская кухня. Он вышел из ресторана и подумал о ночлеге. Прохожие показали ему путь до ближайшей гостиницы. Он поднялся к себе в комнату на втором этаже, разделся, помылся, обливая тело льющейся из крана водой, вытерся ворсистым полотенцем и лёг в постель. Утомлённый заботами и волнениями ушедшего дня, он вскоре провалился в бездну целительного сна.
2
Когда он проснулся, было уже девять часов. Он быстро оделся, взял в руку свёрток с белой нательной рубашкой, который привёз с собой, и побежал к синагоге. Утренняя молитва уже закончилась, и народ потянулся к выходу.
– Послушайте, добрые люди, – произнёс Элиягу, – сегодня у одного из нашего народа трудный день. Он вероотступник и пожелал пройти обряд возвращения. Я прошу вас присутствовать и стать свидетелями его покаяния.
Раввин подошёл к Рутенбергу и повёл его в маленькую комнату.
– Вещи свои сними и оставь здесь. Рубашка с собой?
Рутенберг от волнения не смог произнести ни слова, лишь показал на свёрток.
Элияху улыбнулся, махнул рукой и вышел из комнаты. Пинхас разделся, надел рубашку и последовал за ним. У выхода из синагоги уже собрались люди, расположившись полукругом. Он увидел человека, державшего в правой руке бич. Это был экзекутор, и при виде его он съёжился и страх пробрал его большое тело. Он взял себя в руки и подошёл к раввину.
– Ложись на пороге, Пинхас. Да, здесь.
Рутенберг опустился на колени и растянулся на каменной плите, обжегшей его своим холодом. Он постарался расслабиться, чтобы уменьшить ощущения боли. В этот момент раввин произнёс молитву, и бич узкой змейкой пронёсся по его спине. Он ощутил острую пронзительную боль. Он даже не успел усилием воли погасить её, как получил второй удар, потом третий. Он уже не считал их, лишь чувствовал нестерпимую боль и сочащуюся из ран кровь. Он на короткое время потерял сознание, но потом пришёл в себя. Удары прекратились. Евреи вокруг торжественно молчали, словно околдованные происходящим на их глазах действом. Элиягу наклонился над ним и коснулся его плеча.
– Ты жив, – спросил он.
В ответ Пинхас мотнул головой.
– Подняться сумеешь?
– Да, рабби.
– Тогда встань, я обработаю тебе раны.
– Сколько ударов, рабби?
– Тридцать девять. Больше нельзя, чтобы не быть посрамлённым в глазах людей. Так сказано в Талмуде.
Он поднялся и пошёл за раввином. Пропитанная кровью рубашка прилипла к горячей воспалённой спине, но это его не беспокоило. В его сознании росло и множилось ощущение светлой радости, оно затмевало боль и жжение кровоточащих шрамов. «Всё позади, я сделал это», – билась мысль в его ясной голове. В комнате, где он раздевался, в шкафу стояли склянки с лекарствами. Элиягу взял одну со спиртом и коснулся его спины. Пинхас вскрикнул от новой неожиданной боли.
– Потерпи, ничего не поделаешь. Ты полежи здесь на полу возле стены до вечера. Я вернусь часов через пять.
Элиягу аккуратно помазал йодом рубленные раны и накрыл их марлей.
– Если захочешь есть и пить, найдёшь всё в кухне, – сказал раввин, указав на дверь в соседнюю комнату.
– Спасибо, рабби. Я чувствую себя уже другим человеком.
– Это тебе так кажется. Тебе ещё многое предстоит преодолеть в себе и понять.
Он вышел из помещения, и Пинхас слышал его удаляющиеся шаги, отдающиеся гулким эхом в огромном пустом зале синагоги.
3
Рутенберг вначале лежал, потом почувствовал жажду, пошёл на кухню и долго пил из льющейся из крана струи. Когда раввин вернулся, он лежал на полу, проснувшись незадолго до этого.
– Не болит? – спросил Элиягу.
– Терпимо. Я, наверное, уже пойду. Отлежусь в гостинице.
– Тебе не помочь одеться?
– Спасибо, рабби, я сам.
– Приедешь в Геную, пойди в синагогу. Раввин знает, что нужно сделать. Обряд возвращения экзекуцией не кончается.
– Я знаю, рабби. До одиннадцати лет учился в религиозной школе.
– Вот и хорошо. А сейчас прочти это.
Элиягу открыл молитвенник и указал на молитву. Пинхас безошибочно прочёл и вернул книгу раввину.
– Ты настоящий еврей, знаешь святой наш язык. Будет тебе прощение от Господа. А теперь ступай.
Элиягу вышел из комнаты. Рутенберг медленно оделся, чтобы не потревожить раны и не вызвать новое кровотечение, и осторожными шагами направился к выходу из наполнявшейся к вечерней молитве синагоги.
Он почувствовал сильный голод и зашёл в первое же встреченное им по дороге кафе. На почте он составил телеграмму, которую обещал послать Рахели: «Здоров и счастлив. Вернусь завтра. Целую». Он долго прохаживался по старинным улицам Флоренции, наслаждаясь рукотворной красотой города Данте, Леонардо и Микеланджело. Устав от прогулки, побрёл в гостиницу и, не раздеваясь, повалился на кровать.
Утром он нанял экипаж и поехал на железнодорожный вокзал. Вечером он уже был дома. Рахель помогла ему снять жакет и рубашку и взволнованно всплеснула руками, увидев окровавленную нижнюю рубашку и марлю.
– Пинхас, тебе не больно? – спросила она.
– Побаливает, но ничего страшного, заживёт, – успокоил её он.
– Я сделаю тебе перевязку, – предложила Рахель. – Раны ещё кровоточат. Нужно содержать их в чистоте.
– Ты меня уговорила, – сдался уговорам сестры Пинхас.
Ещё два дня он пробыл дома, набираясь сил и раздумывая о новом для себя ощущении еврейства. Раны затянулись, и он вернулся в контору, скучая по делу. А через недели полторы опала с рубцов засохшая бурая корка, оставив за собой лишь розовые шрамы.
Эмилия
1
Раввин Элиягу оказался прав. Духовная и психологическая ломка потребовала от него много времени и сил. Рутенберг уже не чуждался собраний и встреч. О них ему сообщали его верные друзья Фёдор и Сергей. Это происходило в небольшом уютном кафе в промышленном районе города. Там собирались социалисты разных направлений и спорили о справедливом обществе, пути достижения которого каждый представлял по- разному. Рутенберг обычно в спорах не участвовал. Он лишь попивал капучино с круассаном, прислушивался к разговору Фёдора и Сергея и немногословно отвечал на их вопросы. Иногда разговоры за соседними столиками привлекали его внимание, и он тогда даже готов был подойти и высказать своё мнение. Но каждый раз он себя одёргивал и успокаивался. Желание новой жизни побуждало его отойти от проблем, которые связывали его с событиями, происходящими в России. У него была интересная работа, быт благодаря сестре перестал его тяготить и раздражать. Появилось свободное время, которое он посвящал чтению, раздумьям и пешим прогулкам.
Пинхас собрался уже откланяться и уйти, когда увидел вошедшую в кафе молодую женщину. Она не была красавицей, но несла в себе непостижимый европейский лоск и обаяние. Женщина осмотрелась и села за единственный свободный столик у противоположной стены. К ней сразу же подошёл официант и обратился к ней, чуть подавшись туловищем вперёд. Она что-то ему сказала и обвела взглядом мужчин, увлечённых разговорами на непонятном ей русском языке и не обращавших на неё внимания. Только один человек посматривал на неё сквозь линзы очков, словно стесняясь обнаружить свой интерес. Она улыбнулась ему, и он смущённо отвёл взгляд. Уже два года, как он не знал женской ласки. Тогда в Париж к нему приезжала из Петербурга Ольга Николаевна и через девять месяцев сообщила в письме о благополучных родах и появлении на свет Валечки. К письму она приложила свою фотографию с дочкой на руках. Но теперь всё изменилось, он принял решение развестись и ощущал себя внутренне свободным. Через некоторое время он снова взглянул на неё и перехватил её взгляд. Она уже пила свой кофе, закусывая его шоколадным пирожным. Рутенберг посмотрел на друзей. Они видели женщину, чувствовали волнение Пинхаса, но делали вид, что ничего не замечают и заняты своими разговорами. «Пора подняться и выйти, – подумал он. – Эта женщина сейчас уйдёт и больше не появится».
– Друзья, было, как всегда очень интересно. Но сестра просила меня прийти пораньше. Она хочет пойти с подругой в кинематограф.
– Пётр, ты не должен оправдываться, – сказал Сергей. – Мы тоже были рады встретиться.
Пинхас поднялся и пошёл к выходу. Женщина смотрела ему вслед. Вечерний город был наполнен свежим морским бризом. Но волнение перехватывало его дыхание. Он уже склонялся к тому, чтобы удалиться, когда увидел её в просвете входной двери. Ноги стали ватными, он побледнел и покачнулся. Она каким-то необъяснимым образом почувствовала, что ему плохо.
– Синьор, что с Вами? – спросила она, приблизившись и взглянув ему в глаза.
– Всё в порядке, синьора, – ответил он.
Она не поверила. Европейское образование и воспитание не позволяли ей оставить человека, когда ему плохо. Да и он сам, этот странный русский, вызвал у неё неожиданный интерес.
– Я Вас провожу, – сказала она. – Не нравится мне Ваш вид.
Пинхас уже пришёл в себя и успокоился. Прекрасная женщина обеспокоена состоянием его здоровья. Как ему не стыдно.
– Простите, синьора, – смело произнёс он. – Это я Вас хочу проводить.
– Очень мило с Вашей стороны, – удивилась она. – Только я не синьора, а синьорита. Я не замужем.
– Так давайте познакомимся. Меня зовут Пинхас. Я русский еврей.
– А меня Эмилией. Я чистокровная итальянка. Мне нравится Ваша откровенность.
– А мне нравитесь Вы. Я давно не видел такую чудесную женщину. Где Вы живёте?
– В Сан Ремо. Приехала в Геную ухаживать за тётей. Она очень больна, лежит в больнице.
– Так Вы ещё и добрейший человек, Эмилия, – с искренним восхищением сказал Пинхас.
– Что поделаешь, старость неизбежна. От неё нет спасения. Но я ещё и сестра милосердия. Я знаю, как помочь.
– А я инженер. Закончил Технологический институт в Санкт-Петербурге.
– О, я слышала об этом замечательном городе. Говорят, это северная Венеция. Вы были в Венеции?
– Пока ещё нет. Но я люблю Италию. Рим, Милан, Флоренция, Неаполь. Не хватит жизни, чтобы увидеть все её прекрасные города, её великих художников и скульпторов. Кажется, здесь воздух и земля сами будто творят искусство.
– Пинхас, я в восторге. Ещё ни разу не слышала такой вдохновенной лекции о моей любимой Италии. Но мы уже пришли. Я живу здесь. Я пойду. Утром рано нужно подняться и идти в больницу.
Она вдруг потянулась и поцеловала его в щеку. Он не успел опомниться, как она уже оказалась на крыльце одноэтажной виллы.
– Я хотел бы с Вами встретиться ещё раз, Эмилия.
– Приходите сюда завтра часов в девять вечера, – произнесла она и скрылась за дверью.
2
Рахель сразу почувствовала какую-то перемену в настроении брата. Он был веселый и раскованный, его ежедневная усталая озабоченность куда-то исчезла, сменившись игривой уверенностью в себе.
– Пинхас, что с тобой? – спросила она.
– Я встретил женщину, – ответил он.
– Больше ничего не говори. Уже понятно.
– А мне ещё ничего не ясно, Рахель.
Весь следующий день он работал с давно неведомым наслаждением, открыв для себя незнакомую прежде истину, что вдохновенье и муза даются не только поэтам и художникам.
Вечером в назначенное время он уже стоял возле виллы, стараясь подавить давно не испытываемое волнение. Она вышла на улицу и сразу окликнула его. На её милом лице отражался робкий свет уличного фонаря, и оно казалось ему нежным и прекрасным.
– Эмилия, я рад тебя видеть, – произнёс он.
– Я тоже Пинхас. Правда, сегодня у меня был трудный день. Тёте стало хуже, и я была прикована к ней.
– Я предлагаю немного пройтись и поужинать в ресторане, – сказал Пинхас. – Он тут совсем недалеко.
Она согласно кивнула. По дороге он рассказывал о России, о своей былой жажде изменить жизнь людей к лучшему.
– Меня тогда арестовали, и я отсидел четыре месяца в крепостной тюрьме. Но знаешь, Эмилия, недаром мы боролись. Царь был вынужден согласиться на демократические свободы и реформы, и объявил амнистию все заключённым. Меня освободили. Мы продолжили борьбу. Увы, среди революционеров оказалось немало предателей. Десятки были брошены в тюрьмы, повешены или сосланы в Сибирь. Это сильно повлияло на исход дела. Многие из нас эмигрировали в Европу и Америку.
– Благодаря этому я встретила тебя, – усмехнулась она. – Таких как ты и твои соратники, в Италии сейчас нет. Здесь все уже смирились с существующим положением.
– Это не так уж плохо. Я многое переосмыслил с тех пор.
Они зашли в небольшой уютный ресторан и сели у окна. На закуску взяли пармскую ветчину, а на второе – цыплёнка пармезан. Вкусная еда и бокалы красного сухого вина «Бароло» способствовали хорошему настроению. Эмилия немного опьянела, смотрела на него своими прекрасными карими глазами и смеялась его шуткам. Потом он провожал её домой. Они остановились возле виллы, и он даже ждал её приглашения войти с ней.
– Я очень устала, Пинхас, и пьяна, – сказала она, смотря ему в глаза своими чудными глазами. – Давай-ка встретимся завтра в это же время.
– Хорошо, Эмилия, я приду.
– Не обижайся, дорогой.
Она обняла его за плечи, неожиданно коснулась губами его сомкнутых в волнении губ, и, выскользнув из его рук, скрылась за дверью. В доме засветились два окна, и он пытался разглядеть в них её движение. Он постоял несколько минут и, переживая давно не испытуемые чувства нежности к этой необычной женщине, пошёл пешком домой через весь ночной, обуреваемый страстями город.