Край Основания [Академия на краю гибели]

– Я быть Нови, мистер Грамотей, – сказала она на одном дыхании – Мое имя быть Сара, но меня называть просто Нови.

– Да, Нови. Мы встретились вчера, я помню. Я не забыл, что ты защищала меня. Как ты попала сюда?

– Мастер, вы сказать, что я могу написать письмо. Вы сказать, что на нем написать «Спикер-Хауз, квартира 27». Я сама принесла его и показать письмо, мое собственное писание, Мастер. – Она сказала это с застенчивой гордостью. – Они спросить: «Для кого это писание?». Я слышала ваше имя, вы его говорить этому дураку Референту, и я сказать, письмо для Мастера Стора Джиндибела.

– И они пропустили тебя, Нови? Они не просили показать письмо?

– Я была очень напугана. Я думаю, они пожалели. Я сказала: «Грамотей Джиндибел обещал показать мне Место Грамотеев», и они улыбнулись. Один у ворот сказал другому: «Он покажет ей не только это». И они сказали мне, куда идти, и сказать – никуда в другое место не идти, иначе меня тут же вытолкать вон.

Джиндибел слегка покраснел. Черт побери, если бы он хотел поразвлечься с хэмиш, он не делал бы это столь открыто и выбирал бы более тщательно. Он смотрел на транторианку, мысленно покачивая головой.

Она была совсем молода, несмотря на то что тяжелая работа наложила свой отпечаток. Ей было никак не больше двадцати пяти, а в этом возрасте женщины-хэмиш обычно уже замужем. Темные волосы были заплетены в косы, и это означало, что она незамужняя – фактически девственница. Он не удивился. Ее вчерашние действия доказывали, наличие громадных задатков сварливой бабы, и Джиндибел сомневался, что легко найти хэмиш-мужчину, который стал бы терпеть ее язык и всегда готовые к действию когти. Да и внешность у нее была не слишком привлекательная. Хотя она и постаралась выглядеть более респектабельной, лицо ее было угловатым и плоским, руки и ноги узловаты.

Насколько он мог судить, ее тело было создано скорее для выносливости, чем для грации.

Она смутилась под внимательным взором Спикера, нижняя губа бедняжки задрожала. Он отчетливо почувствовал ее смущение и страх, и ему стало жаль девушку. Ведь она в самом деле помогла ему вчера, и это следовало учесть.

Он сказал, стараясь говорить добрым и мягким тоном:

– Значит, ты хочешь посмотреть… э… Место Ученых?

Она широко раскрыла темные глаза (они, пожалуй, были красивые) и сказала:

– Мастер, не сердитесь, но я пришла быть грамотеем сама.

– Ты хочешь быть ученой? – Джиндибела как громом ударило. – Дорогая моя женщина…

Он замолчал. Как можно объяснить бесхитростной фермерше уровень интеллигентности, обучения и ментальной силы, требуемой для того, чтобы стать, как говорят на Транторе, «грамотеем»?

Но Сара Нови горячо продолжала говорить:

– Я быть писатель и читатель. Я читать кучу книг до конца и сначала тоже. И я хотеть быть грамотеем. Я не желаю быть женой фермера, я не быть особа для фермы. Я не выйти за фермера или иметь детей от фермера. – Она подняла голову и гордо добавила:

– Меня просить. Много раз. Я всегда говорить – нет. Вежливо, но – нет.

Джиндибел ясно видел, что она лжет. Ей никто не делал предложения. Но он не подал виду и спросил:

– Как же ты будешь жить, если не выйдешь замуж?

Нови положила ладони на стол:

– Я хочу быть грамотеем. Я не быть фермершей.

– А если я не смогу сделать тебя ученой?

– Тогда я быть никто и ждать смерти. Я быть никто в жизни, если не быть грамотеем.

У него был импульс обыскать ее мозг и найти мотивацию. Но поступить так было не правильно. Спикер не должен развлекаться просмотром беспомощного мозга. Наука и техника ментального контроля, как и всякая другая профессия, имела свой кодекс. Или должна была иметь. Он вдруг пожалел, что ударил мозг проктора.

– А почему тебе не быть фермершей, Нови?

Небольшими манипуляциями, вероятно, можно было добиться ее согласия, а потом внушить какому-нибудь вшивому хэмиш желание жениться на ней. Может быть, это было бы даже и доброе дело. Но это было противопоказано и совершенно немыслимо.

– Нет, – сказала она. – Фермер – ком земли. Он работать с глыбами земли и сам стать глыбой. Если бы я быть фермершей, я тоже стать глыбой земли. У меня не быть времени читать и писать, и я все забыть. Моя голова, – она прижала руки к вискам, – прокиснуть, протухнуть. Нет. Грамотей быть другим. Думающим! Грамотей жить с книгами и с… я забыть, как называть, – она сделала жест, которого Джиндибел не понял бы, если бы ему не подсказало излучение ее мозга.

– Микрофильмы, – сказал он. – Откуда ты знаешь о микрофильмах?

– В книгах я читать про многие вещи, – гордо сказала она.

Джиндибел больше не мог бороться с желанием узнать больше. Она не была обычной хэмиш; но он и подумать не мог о том, что такие бывают. Хэмиш никогда не вербовали, но будь Нови моложе – скажем, лет десяти…

Ерунда! Он не встревожит ее. Он ни в коем случае не должен беспокоить ее, но что толку быть Спикером, если не можешь понаблюдать необычный мозг и увидеть, что в нем. И он сказал:

– Нови, я хочу, чтобы ты посидела минуту спокойно Ничего не говори и не думай о каком-нибудь разговоре. Просто думай, что хочешь спать. Ты поняла?

Ее страх вернулся.

– Зачем я должна так делать, Мастер?

– Потому что я должен подумать, как ты можешь стать ученой.

В конце концов, что бы она там ни читала, она все равно не может знать, что в действительности означает слово «ученый». Следовательно, нужно узнать, что она думает об ученом.

Очень осторожно и бесконечно деликатно он зондировал ее мозг. Он по-настоящему и не прикасался к нему – так человек кладет руку на полированный металл, не оставляя отпечатков пальцев.

Для нее ученый был человеком, всегда читающим книги. Она не имела ни малейшего представления, для чего человек их читает, для нее самой быть ученым – это делать знакомую ей работу: прислуживать, стряпать, выполнять приказания, но на почве университета, где книги доступны, можно иметь время для их чтения и – очень неопределенно – стать «ученой». Иначе говоря, она хотела быть служанкой – его служанкой.

Джиндибел нахмурился. Служанка-хэмиш, некрасивая, неграциозная, невоспитанная, едва грамотная – немыслимо!

Он должен отвлечь ее. Каким-то способом удалить желания, заставить ее согласиться стать фермершей, способом, не оставляющим следов, способом, с которым согласилась бы даже Деларме.

А не подослала ли ее Деларме? Может, это сложный план соблазнить его на вмешательство, чтобы поймать его на этом и потом обвинить?

Нет, вздор! Ему и в самом деле угрожает паранойя. Где-то в одном усике ее мозга струйка ментального потока нуждалась в отклонении. Нужен лишь крошечный толчок.

Правда, это против буквы закона, но вреда не принесет, и никто не заметит.

Он сделал паузу.

Дальше. Дальше. Дальше.

Черт возьми, он почти упустил это!

Неужели он, Джиндибел, жертва иллюзии?

Нет! Когда он сосредоточил свое внимание, он ясно увидел. Тончайший усик был в беспорядке – аномальное состояние. Но он был такой слабый, такой свободно разветвляющийся.

Джиндибел вышел из ее мозга и сказал:

– Нови.

Ее глаза сфокусировались.

– Да, Мастер?

– Ты можешь работать со мной. Я сделаю тебя ученой.

Ее глаза радостно заблестели.

– Мастер…

Он определил сразу: она собиралась упасть ему в ноги. Он положил руку ей на плечо и удержал.

– Не двигайся, Нови. Сиди. Сиди!

Он говорил с ней, как с плохо выдрессированным животным. Увидев, что приказ дошел до нее, он разжал руки и почувствовал твердые мускулы ее плеч.

– Если ты хочешь стать ученой, ты должна вести себя соответственно.

Это значит – ты всегда будешь спокойной, всегда будешь говорить мягко, всегда будешь делать то, что я скажу, и ты должна учиться говорить так, как я. Ты встретишься также с другими учеными. Будешь бояться?

– Я не бояться, Мастер, если вы быть со мной.

– Я буду с тобой. Но первым делом я должен найти тебе комнату, устроить, чтобы тебя обеспечили ванной, местом в столовой и одеждой. Ты будешь носить одежду, более подходящую ученому, Нови.

– Но это единственное, что у меня есть… – начала она жалобно.

– Мы достанем другое.

Ясно, что ему придется обратиться к женщине, чтобы достать Нови другую одежду. И нужно, чтобы кто-нибудь научил хэмиш зачаткам личной гигиены. В конце концов, она, хоть вероятно, и надела лучшее свое платье и явно прихорашивалась, от нее все равно шел ощутимый и довольно неприятный запах.

И он должен постараться, чтобы отношения между ними были понятны всем.

Ни для кого не было секретом, что мужчины Второго Основания (да и женщины тоже) иной раз делали набеги на хэмиш в поисках развлечения. Если при этом отсутствовало вмешательство в мозг хэмиш, то на такие развлечения никто не обращал внимания. Сам Джиндибел никогда не позволял себе подобных вольностей, и всегда считал, что не чувствует склонности к сексу, более грубому и прямому, чем принято в университете. Женщины Второго Основания, может быть, и уступали в этом отношении по сравнению с хэмиш, но они, по крайней мере, были чистыми и с гладкой кожей.

Но даже если дело будет понято превратно и пойдут смешки насчет Спикера, который не просто побаловался с хэмиш, но и привел ее в свою квартиру, ему придется терпеть. Дело стоит того: эта фермерша, Сара Нови, его ключ к победе в предстоящей неизбежной дуэли с Спикером Деларме и остальными.

Джиндибел снова увидел Нови только после обеда, когда ее привела к нему женщина, которой он долго объяснял ситуацию. Та поняла или, во всяком случае, не показала недостатка понимания, что немного утешало.

Нови стояла перед ним робкая, гордая, смущенная, торжествующая – и все это вместе в невообразимой смеси.

– Ты выглядишь очень мило, Нови, – заметил он ей.

Одежда, которую ей подобрали, удивительно шла ей, и она ничуть не выглядела в ней смешной. Ее сузили в талии? Подняли груди? Или просто все это было незаметно в ее прежней грубой одежде? Зад заметно выдавался, но вовсе не неприятно. Лицо, конечно, оставалось плоским, но когда загар жизни на задворках сойдет, и она научится соответственным образом ухаживать за ним, оно уже не будет казаться откровенно безобразным.

В старой Империи женщина вроде Нови была бы его любовницей. Она и пыталась сделать себя красивой для него.

Впрочем, почему бы и нет, подумал он. Нови должна предстать перед Советом Спикеров, и чем привлекательнее она будет казаться, тем больше преимуществ будет на его стороне.

Он был занят этими мыслями, когда его достигло послание Первого Спикера. Этот способ был обычен и уместен в ментальном обществе. Его более или менее неофициально называли «Эффект Совпадения». Если человек смутно думает о ком-то и этот кто-то смутно думает о нем, то появляется взаимно усиливающаяся стимуляция, которая делает обе мысли резкими и, по всей вероятности, одновременными.

Это могло испугать даже тех, кто понимал лишь рассудком, особенно если предварительные смутные мысли были настолько тусклыми – с одной или обеих сторон – что проходили совершенно незамеченными для сознания.

– Я не могу быть с тобой сегодня вечером, Нови, – сказал Джиндибел. – Мне нужно делать ученую работу. Я отведу тебя в твою комнату. Там должно быть несколько книг, можешь попрактиковаться в чтении. Я покажу тебе, как пользоваться сигналами, если тебе понадобится какая-то помощь, а завтра мы увидимся.

– Здравствуйте, Первый Спикер, – вежливо поздоровался Джиндибел.

Первый Спикер ограничился легким кивком. Он выглядел суровым и старым.

После долгой паузы, он, наконец, сказал:

– Я «позвал» вас.

– Без посланца. По непосредственному «зову» и я предположил, что это очень важно.

– Так и есть. Ваша добыча – член Первого Основания Тревиз…

– Да?

– Не прибыл на Трантор.

Джиндибел не выглядел удивленным.

– Почему? Информация, которую мы получили, говорила, что он уехал с профессором древней истории, который ищет Землю.

– Да, легендарную Первоначальную Планету. Поэтому он и должен был прибыть на Трантор. В конце концов, разве профессор знает, где находится Земля? Вы знаете? А я? Можем мы с уверенностью сказать, что она вообще существует или когда-нибудь существовала? Конечно, они должны были прилететь сюда, в Библиотеку, и получить необходимую информацию – если ее можно получить. До этого часа я чувствовал, что ситуация не на уровне кризиса, что член Первого Основания прибудет сюда, и через него мы узнаем, что нам нужно.

– Может быть это стало причиной, из-за которой он решил не лететь к нам.

– Но куда же он тогда собирается?

– Похоже, мы этого еще не знаем.

– Вас, кажется, это не слишком тревожит? – с раздражением заметил Первый Спикер.

– Я подумал, не лучше ли это. Вы хотели привести его на Трантор, беречь его, использовать как источник информации. А не станет ли он источником более важной информации, включая сведения о других, еще более важных, чем он сам, если он поедет, куда хочет, и будет делать, что хочет – при условии, что мы не выпустим его из поля зрения.

– Пожалуй, – согласился Первый Спикер. – Вы убедили меня в существовании этого нашего нового врага, и я уже не смогу отступить. Более того, я сам убежден, что мы должны оберегать Тревиза, иначе потеряем все. Я не могу отделаться от ощущения, что ключ – он, и никто другой.

Джиндибел возбужденно откликнулся:

– Чтобы ни произошло, мы не пропадем, Первый Спикер. Это могло бы произойти лишь в том случае, если бы Анти-Мул продолжал бы незаметно подкапываться под нас. Но теперь мы знаем о их существовании. Мы больше не действуем вслепую. Если мы, Спикеры, сможем работать сообща, то на следующем заседании Совета начнем контратаку.

– Но я звал отнюдь не из-за Тревиза, – сказал Первый Спикер. – Я начал с него потому, что это дело казалось мне личным поражением. Я плохо проанализировал ситуацию. Я ошибся, поставив личное над общей политикой и прошу извинить меня за это. Есть еще кое-что.

– Более серьезное, Первый Спикер?

– Более серьезное, Спикер Джиндибел. – Первый Спикер вздохнул и забарабанил пальцами по столу, в то время как Джиндибел терпеливо стоял перед ним и ждал.

Наконец, Первый Спикер сказал очень мягко, как если бы ожидал взрыва:

– На чрезвычайном заседании Совета, созванном Спикером Деларме…

– Без вашего согласия, Первый Спикер?

– Для того, что она хотела, достаточно было согласия трех Спикеров, не включая меня. Так вот, на этом заседании, вы были обвинены, Спикер Джиндибел, в неспособности занимать пост Спикера, и вы должны предстать перед судом. Впервые за три столетия закон об импичменте коснулся Спикера.

Джиндибел поинтересовался, стараясь скрыть волнение:

– Надеюсь вы не голосовали за обвинение?

– Нет, но я оказался в одиночестве. Все остальные проголосовали единогласно – десять против одного – за обвинение. Вы знаете, что для импичмента требуется восемь голосов, включая Первого Спикера, или десять – без него.

– Но я не присутствовал.

– Вы и не могли присутствовать.

– Я мог бы защищаться.

– Не на этой стадии. Прецедентов было мало, но они ясны. Ваша защита будет на суде, который состоится, естественно, как можно скорее.

Джиндибел опустил голову и задумался. Затем он сказал:

– Это не очень огорчает меня, Первый Спикер. Я думаю, ваш первоначальный инстинкт был верным. Дело Тревиза превыше всего. Я не могу просить об отсрочке суда на основании этого?

Первый Спикер поднял руку.

– Я не осуждаю вас за то, что вы не поняли ситуацию, Спикер. Импичмент – явление столь редкое, что я сам был вынужден просмотреть законные процедуры. Ничто не предшествует суду. Мы вынуждены идти прямо в суд, отложив все остальные дела.

Джиндибел уперся кулаками в стол и наклонился к Первому Спикеру.

– Вы это всерьез?

– Таков закон.

– Закон не может быть поставлен на пути явной, существующей опасности.

– Для Совета, Спикер Джиндибел, явная и существующая опасность – вы! Нет, послушайте меня. Закон, обосновывающий это, опирается на убеждение, что нет ничего более важного, чем возможность коррупции или злоупотребления властью со стороны Спикера.

– Но я не виновен ни в том, ни в другом, Первый Спикер, и вы это знаете. Это дело – личная месть со стороны Спикера Деларме. Если и есть злоупотребления властью, то только с ее стороны. Мое преступление в том, что я никогда не искал популярности – это я признаю – И мало обращал внимания на дураков, которые достаточно стары, чтобы выжить из ума, но достаточно молоды, чтобы иметь власть.

– Вроде меня, Спикер?

Джиндибел вздохнул.

– Ну вот, опять я сказал не то. Я не имел в виду вас, Первый Спикер. Ладно, пусть будет немедленно. Хоть завтра. Даже лучше – сегодня вечером. Освободимся от него и перейдем к делу Тревиза. Мы не имеем права ждать.

– Спикер Джиндибел, мне кажется, что вы не до конца поняли ситуацию.

Перед нами обвинение, а нас только двое. Убедить никого не удастся. В любом случае вы будите осуждены! И тогда вы уже не будете членом Совета и ничего более не скажете в общественной политике. Вы, в сущности, даже не сможете голосовать на ежегодном собрании Ассамблеи.

– И вы ничего не сделаете, чтобы предотвратить это?

– Я не могу. Я буду провален единогласно, и тогда мне останется только уйти в отставку, что, я думаю, порадует Спикеров.

– И Первым Спикером станет Деларме?

– Это более чем вероятно.

– Но этого нельзя допустить!

– Поэтому я буду голосовать за ваше осуждение.

Джиндибел глубоко вздохнул.

– Все равно, я требую немедленного суда!

– Вам нужно время, чтобы подготовить свою защиту.

– Какую защиту? Они ведь не станут ничего слушать. Немедленный суд!

– Совету нужно время, чтобы подготовить свою защиту и свое дело.

– Дела у них нет, да они его и не хотят. Они уже осудили меня в своих мыслях, больше ничего не требуется. В сущности, они скорее осудят меня завтра, чем послезавтра, и сегодня вечером скорее, чем завтра. Предложите им это.

Первый Спикер встал. Они смотрели друг на друга через стол.

Шандисс спросил:

– Почему вы так торопитесь?

– Дело Тревиза не может ждать.

– Когда вы будете осуждены, я останусь беспомощным против объединившегося Совета, что мы можем сделать?

Джиндибел громко прошептал:

– Не бойтесь! Несмотря ни на что, я не буду осужден!