До самых до окраин

Предисловие

Уходящее время не исчезает бесследно, оставаясь в людской памяти. Образы его – подобно предметам, которые находят археологи – сохраняются в произведениях писателей.

В книге этой – как заревой небесный отсвет уходящего за горизонт солнца – мы видим картины человеческой жизни в России второй половины ХХ века, жизни во всём многообразии её, где равным образом важны и первые, неровные шаги ребенка, и непростые переживания школьных лет, и проблемы взрослого бытования.

Один рассказ из книги (Мешок травы для кормилицы) мне давно знаком. В сборник «Русская проза ХХ–го века», вышедший в 2005 году в Дамаске, – в нем опубликованы рассказы Бунина и Солженицына – были включены также рассказы Б. Соколова – среди них упомянутый выше. Всё перечисленное перевел на арабский доктор филологических наук Хамади Хашем, превосходный специалист, в багаже которого множество переводов из русской литературы. Выпускник Ленинградского университета, он в течение четырех десятков лет занимается переводами с русского на арабский, издано свыше пятидесяти книг. Среди его излюбленных авторов такие, например, как Гоголь («Мертвые души»), Островский (пьесы), Айтматов. Должен сказать, что Мешок травы для кормилицы он назвал произведением классическим и нашел, что этот рассказ производит не менее сильное впечатление, чем Матренин двор Солженицына. Полностью согласен с его оценкой. Замечательно просто рассказанная история завораживает своей правдивостью, искренностью. И трогает до слёз. Не удивительно, что позднее доктором Хашемом были переведены другие рассказы Б. Соколова, составившие отдельный сборник (2009). Но вернемся к настоящей книге.

В рассказе Князь Игорь и гармошка толчком к удивительному происшествию служит совершенно невероятный поступок молодого учителя. Увлекает эта история тем, что в, казалось бы, малоспособном, заурядном школьнике неожиданно открывается целый мир.

Отпуск до востребования заставляет вспомнить романтические времена. Захватывает повествование о приключениях юноши, с которым случилось то, что бывает с людьми по всей земле: любовь с первого взгляда поразила его и унесла на край земли, где оказался он лишенным, кажется, даже малейшей надежды на желанную встречу.

И как не посочувствовать пятидесятилетнему ученому, к которому нежданно–негаданно и там, где не ждешь, ворвалось прошлое, чтобы так удивительно, так странно напомнить о себе (Зануда Ленка из 8–го «Б» класса).

Печальная повесть о безвременно ушедшем друге Mecum porto (Ношý с собой) сопровождается беседами и размышлениями о времени, о современном – в те годы – мире. Они наполнены высокой духовностью. При чтении узнаёшь много интересного не только об этом чуде природы – Океане, в исследовании которого они оба участвовали, и о Японии, где им доводилось бывать; не только о друге и о коллегах–океанологах, но и о самом авторе. Порой в повествование вторгается и вовсе неожиданное: вдруг возникает – и пусть даже всего лишь на минуту – фигура обыкновенного студента, но через годы сделавшегося… президентом России! А история с публикацией рассказа, написанного другом, просто уникальна.

Несколько слов о природе, которая всюду присутствует не – как часто это бывает – неким фоном, нет – она у автора полноправный участник, спутник жизни. Он показывает читателю красоту не только своей родины. Из его строк восстает очарование нашей планеты, на которой нам выпало счастье жить – с Запада на Восток и с Юга на Север. Разве может не тронуть сердце мелодичный звон ручья по камешкам, ласковое касание свежего ветерка, роскошный ковер звездного неба…

В самом деле: природа везде – как сказал его незабвенный друг. Это она порой заглядывает к нам в глаза, принимая облик женщины, это она прикасается к нам её ласковой рукой. За чтением мне вдруг пришел на память замечательный образ прошлого. Когда–то Омар Хайям, поэт и ученый, не видевший большого смысла в том, чтобы посвятить себя лишь одной науке, говорил о своей мечте: наблюдать небо в телескоп, поглаживая волосы возлюбленной и держа в другой руке чашу с вином…

Для человека, может быть, уставшего от забот жизни, чтение прозы автора этой книги – бальзам для души. Погружаешься в его мир, живешь в нем до последней страницы и закрываешь книгу с сожалением, что чтение закончено.

До самых до окраин

«У природы нет ни края, ни окраин – понятия эти существуют лишь в нашем сознании. А она сама и вне, и внутри нас. Она везде и во всём. И это она, Природа, владеет нами, а не мы ею.»

К читателю

Ученый – океанолог прав с любой точки зрения: и с научной, и с сугубо практической, житейской. Каждый из нас, топчущих землю, совершает неизбежный круг своего земного пути. В начале его перед нами распахивается трепетный, неповторимый мир, сознавать истинную цену которого мы до сих пор так и не научились. Но при этом, оказывается, способны создавать мир другой: искусственный, фантастический с его ложным теплом и фальшивой красотой. Нам кажется, что этим мы облегчаем нашу жизнь, что в этом рукотворном мире – наше будущее. Мы забываем оглянуться на поистине огромное богатство, оставшееся у нас позади. Забываем, что без прошлого не наступит будущее. И не понимаем того, что никакие сногсшибательные изобретения в технической сфере и в сфере духа не смогут уничтожить нашу вечную тягу к настоящим чувствам, жажду нормального человеческого общения.

«Изобретательность опережает нашу мудрость» – сказал один ученый еще полсотни лет назад.

Мы этого и сегодня не замечаем. Не чувствуем, как наши чудесные рукотворные игрушки – компьютер и его производные – тихо, незаметно для нас, на волне удовольствий порабощают человечество. И если они все разом вдруг выйдут из строя – остановятся заводы, окажутся перед катастрофой корабли и самолеты – мир погрузится в хаос.

Между тем обыкновенная – такая привычная – жизнь на земле пока еще никуда не исчезла. Как и в прошлые века, нам светит всё то же солнце, всё так же день сменяется ночью, рождаются и растут дети – продолжение нашего земного бытия… Но, может быть, уже настало время приостановить свой безостановочный бег, присмотреться к тому, чем мы – кроме техники – богаты и что хранится в некоей субстанции, которую сегодня, пока еще тщетно, пытаются отменить и которую мы называем душой? И тогда…

Однажды узнáем с печалью, как неизмеримо много теряем с уходом близкого по духу человека и как горьки наши запоздалые сожаления.

Порой вспомним, как это бывает в смутную пору, в начале нашей сознательной жизни, – когда в ровное и безмятежное ее течение без спросу врывается напоминание.

Вдруг в каком–нибудь скучном человеке, который, как нам кажется, весь на ладони, неинтересен, – внезапно откроется неведомая, удивительная страна, которая до этого была сокрыта от досужих глаз.

Или непрошенно приходит и властно переворачивает жизнь всесильная – неотменяемая как сама смерть – любовь.

Или из ушедшего, уже подзабытого, прошлого нечаянно возвращается нечто такое, что было в свое время не оценено, отвергнуто и которому, оказывается, нет цены.

Или, наконец, в каждодневном будничном общении с малыми детьми неожиданно обнаруживаются целые россыпи настоящих драгоценностей совместного бытия, примет самого первоначального знакомства с миром.

Таковыми вкратце будут темы предложенных повествований.

Автор надеется, что обо всём этом он смог – из собранного в разные годы – рассказать в книге. Надеется на интерес читателя: ведь все мы – в одной и той же лодке. И слезы – и в радости, и в горе – у всех у нас одинаково солоны. Как морская вода – прародительница жизни.

Памяти безвременно ушедшего П.К. Губера

Mecum porto1

…люди, даже перед Богом и перед алчной пастью сатаны, не в чём–то малом, а увы – во многом – неповторимы сплошь и не равны.

Давно мучит меня одна вещь: мы с тобой не договорили… Не успели как следует обсудить, выяснить, почему не знает покоя, мечется душа. Ведь виной тому была не одна профессия, понуждавшая паковать чемоданы, чтобы, покинув насиженное место, оставив близких, закатиться в такую даль, откуда не прискачешь накоротке повидаться со своими, отдохнуть.

Теперь уж тебя ни о чем не спросишь. Ты уже четверть века в земле. Забытая всеми могила твоя по роковой случайности отгородилась чертой от прежнего мира, в котором оставались жить в городе на Неве и сын твой, и родившая его женщина. Что с ними сталось по прошествии стольких лет? Увы, мне не известно.

Далеко унесло меня от славного Питера. Сижу на балконе. Висит бледная луна над городом. Её лик – всё тот же сквозь тьму и тьму времен – сейчас обращен ко мне. Но так же, как она видит теперь меня, она видела в разных концах Земли сонмы людей, давно умерших. И может быть, она видела тебя в твою последнюю апрельскую ночь на берегу Черного моря. Но об этом у нее тоже не спросишь.

Память моя вроде мифической карусели, раскрутившейся до того, что посрывались с нее плохо закрепленные предметы, чтобы исчезнуть из поля зрения. Но когда вспоминаю о тебе, я вдруг начинаю слышать твой тихий, глуховатый голос, вижу открытый, прямой взгляд и прячущуюся в усы улыбку. Бывало и спорил я с тобой, но твои спокойные, мягко высказанные возражения убеждали своей правотой.

Но хорошо ли это, когда из тихой гавани вольный ветер срывает с якорей и выносит парусник в открытое море во власть стихии? Хорошо ли, когда на хрупкие плечи слабого Божьего создания фортуна взваливает ношу, зачастую неподъемную? Не оказались ли мы с тобой в числе подобных экземпляров?

У приютившего нас, людей, мира сущего своя линия жизни. Он вовсе не фон, не бездушная декорация, приспособленная для нашего существования. Он полноправный – если не главный – участник грандиозного действа, которое мы называем бытием. И лучшие представители человечества это знали.

«Нет никакой отдельной от нас природы… каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни» – написал Иван Бунин.

Молчаливое, загадочное звездное небо над степью, которая «прекрасна и полна жизни» – у Чехова.

Огромное, черное, полное звезд, небо Экзюпери над «Землей людей», остающихся внизу. Отражение луны в глазах пилота.

Муравьиная суета, бесчисленные занятия людей, выглядящие ничтожными в сравнении с жизнью величественной водной стихии в произведениях Джозефа Конрада.

Вечный Океан Мелвилла, напоминающий двуногому о бренности существования…

Планета наша сделалась маленькой. На ней осталось совсем немного белых пятен – неисследованных мест. Но, опять–таки, все ее континенты вместе взятые не идут в сравнение с величиной и величием Океана. Ибо он не только велик. Так или иначе он неизменно присутствует в наших мыслях. Он внутри нас, он в крови и слезах наших.

Так случилось, что в конце шестидесятых ты оказался моим ближайшим наставником, на практике познакомившим меня с нравом этого древнего старца. Который сам по себе. Который не терпит легкого к себе отношения. Который, однажды узнанный, остается с тобой на всю жизнь. И который не торопится раскрывать свои секреты представителям беспокойного людского племени. Обманчивая это вещь – чувство власти над Природой, основанное на слепой приверженности системе научных знаний и вере в могущество точных приборов.

«Однако какой это соблазн проникать в извечные тайны природы…» – с улыбкой обронил ты однажды, стоя на палубе нашего славного парохода, качающегося на волнах Великого океана.

Вблизи Японских островов движется в неустойчивых «жидких берегах» мощный поток, теплая «река в океане» – течение Куросио. Обогнув южное побережье Японии, оно поворачивает на северо – восток и далее, под названием Северо – Тихоокеанского, пересекает океан, достигая берегов Аляски. Как и Гольфстрим в Атлантике, это одно из уникальных явлений планетарного масштаба. С древнейших времен течение переносит огромное количество тепла в северные широты, оказывая мощное влияние на климат этих мест. Кроме того, взаимодействуя с холодными водами, оно обеспечивает корм рыбе, зверю, птице – а значит, и человеку. Исчезни вдруг оно, – и окружающий мир окажется перед катастрофой. Даже небольшие отклонения течения меняют температурный, солевой, биологический режимы ближайших районов океана. Оттого столь велик интерес ученых к нему и в те годы в рамках многолетней международной программы проводилась ежегодная океанологическая съемка – человечество контролировало пульс этого природного феномена.

Вот и нам с тобой повезло участвовать в экспедиции на исследавательском судне и вместе нести круглосуточные вахты, измеряя специальными приборами параметры этой «реки в океане». Работали в составе научной группы Тихоокеанского института из Владивостока. Наша цель была: разрезáть течение поперек в разных местах, получая картину распределения температуры, солености и других характеристик в самом потоке и в прилегающих областях. На карте – схеме наш путь обозначен был прямыми линиями с цепочками «точек – станций», отстоящих одна от другой где на 30, где на 60 морских миль (а это, соответственно, три или шесть часов ходу). На каждой такой станции вахтенные океанологи (в том числе и мы с тобой) должны были с борта опускать серию батометров от поверхности моря до глубины 1000 метров, на что уходило от сорока до шестидесяти минут при хорошей погоде.

Следуя нанесенной на карту сетке разрезов, наш пароход двигался по цепочке станций, время от времени меняя курс на девяносто, а то и на сто восемьдесят градусов. Дни и ночи сливались для нас в единый поток, труд чередовался с размеренностью маятника: работа на палубе, затем за столом первичная обработка полученных данных – и снова палуба. Спали урывками и порой за сутки набиралось всего часов пять сна, но нам хватало: соленый океанский воздух волшебным образом восстанавливал силы.

На разных широтах тропический зной сменялся прохладой туманов, безмятежность штилей – плохой погодой. Но в основном Океан был к нам милостив и позволял вовремя и без потерь сбегáть от тайфунов. В этих условиях я оказался впервые и неоценима была твоя опека – поддержка опытного морского волка. Работать под твоим началом было легко. И в памяти так ярко всё сохранилось, будто было это вчера…

И как всё же много взаимосвязанного, похожего в мелочах на нашей замечательной планете. Порой что–нибудь, казалось бы, совершенно далекое, не относящееся к переживаемому моменту неожиданно обнаруживает сходство.

Вот, положим, вы находитесь в иных краях, вдали от тропиков… Пройдите, например, быстрым шагом вдоль весеннего ручья, следя за плывущей щепкой. Если она не отстает от вас – значит плывет она со скоростью… основного океанского потока Куросио. Различие тут лишь в масштабах явления и расстояниях: это мощное течение способно нести на себе огромные суда через весь Великий океан – от Японских островов до берегов Калифорнии (именно так в январе 1960–го, угодив в его поток, была унесена баржа с четырьмя советскими солдатами – о том происшествии тогда узнал весь мир).

В ходе работы, от разреза к разрезу, пополняясь данными наблюдений – в многочисленных таблицах, картах, графиках – постепенно прояснялась картина, вырисовывалось пространственное положение Куросио. Ты с увлечением комментировал полученные результаты и заметил, что само существование этого гигантского природного феномена во многом роднит его с Гольфстримом. А спустя несколько лет на снимке со спутника (в инфракрасном диапазоне теплые воды океана выделяются более темным цветом) мы с тобой во всей красе, с уже знакомыми подробностями, видели эту распространившуюся почти на всё полушарие теплую «реку» со всеми ее рукавами и петлями–завихрениями. Это было потрясающе. Мы оба были во власти чувства, что сам Всевышний мог бы наблюдать таким свое собственное творение.

Не забыть мне, как в начале сентября зацепил–таки нас тайфун одним краем. Пришлось отстаиваться (то есть лежать в дрейфе носом к волне с беспрерывно работающим, вращающим винт, двигателем), держаться на плаву в одном и том же районе, болтаясь на волнах за спасительной спиной скалистого острова. И надо было больше суток, с налитой тяжестью головой, выдерживать пытку однообразной, нудной, выматывающей болтанкой. От скверной погоды и безделья на борту царили всеобщая меланхолия и медвежья спячка, которая, как ни крути, неплохое средство отключения от реальности. Но тебя всё это как будто не касалось. Я позавидовал тогда твоей уравновешенности, отрадно было видеть твое неизменно ровное и благожелательное общение со всеми – от капитана до матроса. Что касается шторма… У тебя был такой вид, будто совсем рядом, за бортом, не беснующийся океан, не бешеный, снасти рвущий ветер, переходящий то на волчий вой, то на поросячий визг, – а так… что–то надоедливое, но не заслуживающее особого внимания.

Но вот тайфун, наконец, ушел, кончилось наше пленение. Совершив переход, поблизости от островов Хотидзе и Кодзима в точке с глубиной 1200 метров, мы выполнили запланированную постановку буйковой станции в самой струе течения – работу далеко не простую: для того чтобы вывесить за борт и опустить на дно чушки–якоря на металлическом тросе с закрепленными на нем приборами и с буем–поплавком на верхнем конце – требовались немалый опыт и сноровка. С начала и до конца – до спуска на воду буя с маячком–мигалкой ты спокойно руководил работой, требующей точного расчета и жестко определенной последовательности. Тяжелые якоря легли на дно, и приборы–самописцы – каждый на своей глубине – начали фиксировать на ленте скорость и направление потока Куросио. Задолго до постановки станции, ты тщательно проверял и настраивал эти хитроумные приборы, возился с ними, как с малыми детьми, прислушиваясь к тиканью (сердцем самописцев были часовые механизмы) – для тебя у каждого из них был свой голос… (и при всем том не забывал готовить себе преемника, поскольку в следующем рейсе я должен был выполнять эту работу). После этого нам предстояло целую неделю лежать в дрейфе поблизости, выполняя с борта круглосуточные, параллельные измерения температуры и солености в русле потока.

Необходимые паузы в экспедиции – заходы в Токио – давали отдых. (В свое время я написал очерк об этих коротких посещениях столицы Японии, за что удостоился твоей похвалы.) И порой они дарили нам впечатления, совершенно неожиданные. Приятно было в огромном городе встретить черты местного колорита, связанные с народной культурой.

На Гиндзе, в самом что ни на есть ультрасовременном районе, рядом с круглым небоскребом из стекла и бетона, в махоньких клетках продавались… цикады. Одна из затворниц посмотрела блестящим карим глазом и закатила длинную трель. Что она хотела нам рассказать?

На людной улице в однообразном потоке по–современному одетых пешеходов вдруг пройдет как ни в чем ни бывало японка в кимоно, будто сошедшая с гравюры Утамаро…

В двух шагах от центра на боковой, тихой старинной улочке открывается глазу японский дворик – пример удивительной гармонии человека и окружающей его природы: приземистый деревянный домишко, одна–две сосенки, у дома ручеек меж разбросанных там и сям камней, висящие над ним цветные бумажные фонарики… Вот войдешь сюда – и забудешь, где находишься. Просто не верится, что совсем рядом кипит шумный человеческий муравейник.

Вообще удивительно соседство огромных, сверкающих зданий всевозможных торговых фирм и универмагов с какими–нибудь лавчонками – такими чистыми, опрятными, с кондиционерами, с исключительно вежливыми, обходительными продавцами. Выйдя из такой лавочки, ловишь себя на том, что хочется тоже, как они, улыбаться и кланяться, кланяться и улыбаться…

Мы уже знали об огромной популярности среди японцев русских песен (быть может, это было связано с всемирной известностью хора Александрова). И всё же были буквально ошарашены, когда в сувенирном магазине под Токийской телебашней продавщица – как водится, с улыбкой и поклонами – продемонстрировала нам музыкальную шкатулку: открыла крышку – и явившиеся из нее мелодичные звуки, будто капельки, падающие в воду, стали складываться в мелодию песни: «На позицию девушка провожала бойца…».

Конечно, подобные вещи, хоть и занятные, да слишком просты – не раскрывают существо дела. Но вот что написал, еще в начале ХХ века, известный японский писатель Акутагава Рюноскэ: «Среди всей современной иностранной литературы нет такой, которая оказала бы на японских писателей и читателей большее влияние, чем русская. Даже молодежь, незнакомая с японской классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова. Из одного этого ясно, насколько нам, японцам, близка Россия…».

А нас с тобой, посланцев России, восхищала в японцах повальная приверженность красоте во всём – чего бы это ни касалось. И, может быть, самое проникновенное ощущение красоты мира передано в произведениях Ясунари Кавабата и Сюгоро Ямамото. Дикая, неприступная скала над морем и открытая всем стихиям, одинокая сосна на ней с горизонтально вытянутой, причесываемой ветрами кроной… Для японца в красоте всегда присутствует привкус ваби – в этом слове для него заключено понятие красоты скромной, неброской. Тут имеется в виду некая красота простоты, даже бедности: хижина рыбака на пустынном берегу океана или первые фиалки в горах, проклюнувшиеся из–под снега…

Поистине замечательно: в других краях не везде встретишь понимание подобных вещей не отдельными людьми, имеющими отношение к искусству, но всеми, кто рождается и живет на земле.

Воротясь восвояси с другой стороны планеты, мы вспоминали обо всём в небольшой комнате, в которой ты, бывало, засиживался после окончания рабочего дня и корпел над диссертацией, посасывая неизменную дымящуюся «беломорину». Эта комнатка, расположенная наособицу от помещений кафедры океанологии Университета, была единственной во всем длинном каменном коридоре, похожем на галерею музея (одна сторона его была со множеством окон, выходящих в парк у самой Невы, другая представляла собой глухую стену). Порой заглядывал сюда наш замечательный шеф – заведующий кафедрой, профессор Буйницкий – один из участников знаменитого дрейфа «Седова» и, соответственно, один из самых первых Героев Советского Союза.

– Ну–у, ребята, у вас тут хоть топор вешай…

Однажды, сидя за своим рабочим столом и поглядывая в окно, всё будто наполненное осенним золотом клёнов, ты произнес задумчиво: «Ничего не скажешь – в историческом месте сподобились мы расположиться».

Конечно, в размеренном течении будней мы редко вспоминали, где все мы находимся. А между тем весь наш географический факультет и одноименный НИИ помещались под крышей бывшего Александровского института. И здесь же, между самим зданием и левым берегом реки – можно сказать, под мышкой у Невы – в том месте, где она за Большеохтинским мостом резко, под прямым углом, сворачивает на запад, к заливу – как раз и расположен этот старый, тенистый парк. Совсем рядом, справа от нас, купола собора, а за ним и сам Смольный.

Внутри наше здание – с внушительной толщиной его стен, с широкими оконными проёмами, с аркадами первого этажа и подвальных помещений – весьма напоминало монастырские покои, какими их изображают на старинных гравюрах. В просторном вестибюле, правее широкой главной лестницы, ведущей на верхние этажи, изрядно истершиеся за пару веков каменные ступени вели вниз – в буфет (там скорее всего и в старину была трапезная).

Мне нравилось заявиться сюда утром, пораньше, когда совсем мало еще народу и стоит тишина, и слышно лишь, как глухо гудит холодильник, слегка бормочет титан да пофыркивает послушный буфетчице кофейный аппарат – а под уходящей в глубь подвального зала низкой аркадой ровными рядами голубеют чистые столики. Нравилось прийти, получить чашку горячего и крепкого кофе и сдобу, сесть за столик в уголке и пить не торопясь, поглядывая на испещренный прожилками кафель стены, и прикидывать, что успел сделать я накануне и что предстоит мне сделать сегодня.

Ах, как хорошо было, из дальних странствий возвратясь, снова оказаться в нашей тихой гавани – на кафедре, где во всем царила неторопливая размеренность. Хорошо было, соскучившись даже по самим лабиринтам нашего здания, пройти каменным коридором, повернув налево, миновать деканат, выйти на лестницу и спуститься сюда, где хозяйничает за стойкой чернявая, смуглокожая как цыганка, Верочка. Буфетчице было за пятьдесят, но никто из педагогической и ученой братии не обращался к ней по–другому – короткое и ласковое Верочка предполагало полное доверие с обеих сторон.