Иван III. Новгородское противление. Роман

© Александр Бабчинецкий, 2017

ISBN 978-5-4485-2315-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Как незаметно подступает осень: почти мгновенно редеют яркие густолиственные рощи. В иных местах они проглядываются насквозь. Всё прозрачнее высокий свод небес, по которому с последними птичьими стадами, ослепительно белые, словно первый снег, проплывают высокие холодные облака. И вот уже косые дожди сбивают последнюю пожухлую листву с деревьев. А чуть позже среди рыжей травы под ногою хрустнет первая тонкая льдинка; и непрошенным утром неожиданный иней посеребрит бревенчатые тыны да голые макушки камней.

В Новгороде Великом и по сей день в трёх верстах к югу от города, на левом берегу реки Волхова, там, где он вытекает из Ильменского озера, стоит Юрьев монастырь, основанный ещё при Ярославе Мудром, и величественный Георгиевский собор. Неизвестный русский зодчий Пётр сумел придать мощному объёму собора характер законченного целого. И даже высокая прямоугольная башня с северо-западного угла, внутри которой расположена лестница, ведущая на пышные полати – хоры, не смотрится здесь чуждым элементом.

По дороге, робко крадущейся вдоль сплошной стены уже почерневшего осеннего леса, прямодушной походкой смело шагал странник. Некто сторонний мог бы заметить за спиной оного тощеватую котомку. Крепкой ладонью сжималась походная палка, которую путник ставил рядом с видавшими виды чоботами, сшитыми явно не местными сапожниками. В своё время они могли бы очень многое сказать о своём владельце, но теперь сдавленно помалкивали, переживая уже десятую молодость. Их обладатель тоже не вчера обнаружил на своей лысеющей голове, а также седеющих бороде и усах, богатство прожитых лет.

На вид этому человеку можно было бы дать лет за семьдесят, однако что-то подсказывало, будто он несколько моложе ожидаемого. «Да, – сказал бы тогда Сторонний. – Видать, мужчина прожил тяжёлую жизнь и получил от неё немало синяков и ссадин. Слава Богу, ещё хоть в живых остался»! Так продолжалось длительное время, ибо странник, наверняка, шёл не из Великого Новгорода, а из мест более отдалённых, поэтому и чувствовалась его усталость, добавочно усиленная недоеданием и недосыпанием. Однако всё когда-то кончается. Подошло к завершению и путешествие мужчины, который приблизился к монастырским воротам и несколько раз ударил в них кулаком.

Монастырь сей отражал особенности личности его основателя. Усилия руководителей были направлены на поддержание внешнего благочестия и безусловного послушания. Иноки находились под неусыпным наблюдением игумена и старательно следили друг за другом. В обители монастырская дисциплина смиряла энергию характера, сглаживала личные особенности, приучала к гибкости и податливости, а также вырабатывала людей, которые могли быть готовы поддержать и распространять идеи основателя монастыря.

«Вот где я по-настоящему отдохну! Трудно теперь представить, что не добрые люди могут возмутить здесь моё спокойствие, – подумал странник. – За этими стенами я проведу остаток своих дней, а для этого на исповеди открою настоятелю свою грешную душу, авось, он даст мне необходимое убежище».

И тогда уже с удвоенной решимостью дал знать о своём требовании. Вскоре долго желаемое исполнилось, как только послышался скрип открываемой калитки. Рядом с нею стоял монастырский служка. Оный при упоминании путником имени игумена знаком предложил следовать за ним. Навстречу им попался отряд таких же монастырских служек в шишаках1 и кольчугах. Они ехали шагом и пели псалом:

«Возлюблю тя, Господи, крепосте моя». Услыша священные слова, пришедший остановился, снял с головы поярковый грешневик2 и истово перекрестился, прошептав хваление Христу.

Блуждание по открытым и закрытым переходам монастыря уже были не утомительными после длительного похода к Божьей обители. Глаза не видели ничего кроме мельканий света и темноты. Но вскоре всё прекратилось, когда двое оказались возле с виду неприметной кельи, а после и вошли туда.

Престарелый игумен, с длинною седою бородой и кротким взглядом, в котором было совершенное неведение дел мирских, принял посетителя ласково.

– А ведь я знал, – воззрился настоятель на странника. – Знал, что ты обязательносюда придёшь.

– Неужто известия о моём отъезде были столь настойчивыми?

– Да, сын мой, – несколько раз кивнул головой игумен, – но мне постоянно грезилось, будто со дня на день ты будешь здесь.

– Так и случилось, святой отец. Пути Господни неисповедимы.

Внезапное молчание – спутник тишины – возникло с выходом служки из игуменской кельи.

– Ты, наверняка, голоден, коль скоро преодолел такой путь…

– Несомненно, святый, – сдавленно прошептал странник, – но для начала потребно побывать в храме, получить благословение от Господа нашего, Иисуса Христа.

Старик взглянул на него испытующим взором, насколько позволяли его добродушные глаза.

Странник теперь уже в одиночестве прошёл обратным путём и увидел церковь, взметнувшую многоглавые кресты к хмурым небесам. Ноги сами ступили вперёд.

Он вошёл в храм через притвор, место, где можно привести себя в порядок, подготовиться к общению с Богом, сосредоточиться, отбросив всё житейское, мелкое и суетное… Вошедший попал в обширное помещение храма – его среднюю часть, расположенную под куполом, откуда смотрит на людей Спас-Вседержитель. Странник сразу шагнул к преграде из икон, отгораживающей основной объём храма от его алтарной части. Именно иконостас имеет огромное значение в литургическом действии, а также в создании великолепного убранства храма, который был пока ещё торжественно-тихим. Мужчина осенил себя крестным знамением, однако не ставил в положенных местах горящие свечи во здравие или заупокой своих близких, а в скорбном молчании прикладывался к чтимым иконам. Храм уже был залит светом. В центральной его части из купола книзу спускался большой светильник со множеством огней – паникадило, а из куполов боковых приделов – светильники поменьше, называемые паникандилами. Горели, тихо потрескивая, свечи в подсвечниках, а лампады – у икон.

Лишь после поклонения иконам Христа и Пресвятой Богородицы пришедший остановился перед главной иконой Георгиевского собора – ликом святого Георгия. Он представлен был в рост с копьём в правой руке, согнутой и прижатой к груди, а также с мечом в ножнах в опущенной левой руке. Круглый щит помещался за левым плечом. Короткие волосы Георгия, завитые в тугие кудри, были стянуты княжеским венцом.

Губы мужчины страстно шептали благодарственную молитву покровителю путников и воинов. Порою слова молящегося становились непонятны стороннему, который мог лишь уловить нечто схожее с речью последователей Петра епископа3.

Ожидаемое возвращение наконец свершилось. Странник вернулся в келью игумена, который незамедлительно выпроводил служку, оставшись наедине с вошедшим.

– Наверняка вымаливал прощение у Спасителя и святого Георгия, – с лёгкой укоризной произнёс он последнему.

– Попеняй мне, Феодосий, я всё-таки чувствую вину перед Новгородом за презрение, выказанное ему.

– Не Новрогод ты предал, но покарал со всею справедливостью предателей государства и противников законного властителя, оному и помог быстрее наказать изменников.

На какое-то мгновение игумен смолк, молчал и пришедший к нему.

– Наверняка, ты бы хотел сохранить в тайне своё истинное имя. Не должно никому знать, дабы не могли никто из братии ненароком или вольно выказать его.

– Ты, как всегда, прав, отче.

– Премилостивый Боже, – продолжал со вздохом старик, – за великие грехи наши попустил ныне быть времени трудному. Не нам суемудрием человеческим судить об Его неисповедимом промысле. Когда Господь наводит на нас глады и телесные скорби, что нам остаётся, как не молиться и покориться Его светлой воле? Ушли в прошлое новгородские вольности, вытребованные великим князем, посланным от Бога. И держим поклонную голову не пред Иваном Васильевичем, а пред волею пославшего его. Вспомним пророческое слово: «Аще кая земля оправдится перед Богом, поставляем им царя и судью праведна и всякое подаёт благодеяние; аще же которая земля прегрешит пред Богом, и поставляет царя и судей не праведна, и наводит на тое землю вся злая». Останься у нас, сын мой; поживи с нами.

Когда придёт тебе пора ехать, я вкупе с братиею стану молиться, дабы где ты ни пойдёшь, Господь везде исправил бы путь твой! А теперь пройдём к трапезе. После духовной пищи не отвергнем телесной. У нас есть изрядные щуки, есть и караси; отведай нашего творогу, выпей с нами мёду черемхового во здравие государя и высокопреосвященного владыки.

Вот так и остался странник в том монастыре. Поначалу побыл послушником, усиленно приобщаясь к духовной жизни. А в скором времени принял постриг и стал чернецом, в иночестве Евтихием. Поселили его в келье рядом с кельей иеромонаха Макария. Чернец сидел в иноческой одежде перед свечой и переписывал книгу «Деяний апостола Павла». Игумен посещал сего инока и благословил на написание истории о покорении Великого Новгорода Иоанном III Васильевичем.

Когда позвонили к обедне, иеромонах пошёл в церковь и стал служить. В середине службы явился в храм сей инок и пропел всю обеденную службу до конца. Ему дали просвиру и позвали вместе со всеми в трапезную. Там инок читал жития святых. Хорошо читал, гладко, сладкоголосо. Иноческие труды исправлял усердно, время проводил в работе и молитвах, ничего не имел, кроме одежды, и пищу вкушал раз в неделю.

Первая глава

Тихо в зимнем лесу, тихо до жуткости. Порой взмахнёт крыльями крупная птица, а иногда с зелёной пелерины какой-нибудь вековой ели сползёт белое снежное одеяло, свалившись сугробом на осиновую поросль, и снова лес угомонится в белесой спячке. Кажется, что не только природа, но и всё живое замерло до весенних дней, утомившись за прошедшие лето да осень.

Однако это лишь кажущееся. Из немого леса протянулась едва приметная нитка дороги, а чуть поодаль чернела убогая деревенька. Тонули в сугробах тяжёлые избы, где теплилась жизнь, топились печи да мерцали под иконами трепетные лампадки. Там, в бревенчатом жилье, в вечном страхе и безысходной нужде копошились те, кто ежедневно и безропотно делал нужное дело. Жизнь этих людей, именуемых крестьянами, была до неразличимости слита с жизнью природы. Только благодаря ей жители этой, да и других деревушек могли меньше страдать от нестерпимого голода и холода.

Из лесной глухомани дорога привела к воротам большого города и далее по многим улочкам да переулкам к островерхим теремам и дворцам, обитатели которых корчились в муках неудовлетворённой алчности и уязвленного честолюбия.

Несмотря на поздний час покои великого князя Московского были тщательно освещены, однако многочисленные гости государя не сидели за пиршественными столами, а стояли небольшими группами или просто сидели, находясь в томительном ожидании. Чем же оно могло быть вызвано?

В пятницу, а именно этот день седьмицы подходил к концу, 22 января в семействе Василия Васильевича ожидалось рождение ребёнка. Великая княгиня Мария Ярославна должна была вот-вот разрешиться от бремени. В старину было принято, что перед наступлением потуг родильница ходила в баню с бабкой и женщинами4. Этому обычаю следовали не только боярское сословие, но и сами царицы.

Великий князь был ещё довольно молод и в своём двадцатипятилетнем возрасте страстно желал иметь наследника всех своих дел и начинаний, поэтому отринул доброжелательство к государевым гостям и удалился в княжескую молельню, где уже стоял на коленях духовник властвующей семьи. Он так истово отбивал поклоны и шептал молитвы, что первые минуты не замечал вошедшего государя, а когда это произошло при повороте головы, незамедлительно поднялся и знаком осведомился у своего повелителя о состоянии княгини.

– Пока ничего, – с небольшой лаконичностью ответствовал Василий Васильевич и присел в молчаливом ожидании на маленькую расписную скамеечку.

Духовник незамедлительно опустился на колени перед иконой Пресвятой Богородицы.

«О Пресвятая Владычица Дево Богородице, спаси и сохрани под покровом Твоим дщерь мою Марию Ярославну и младенцев, крещёных и безымянных, и во чреве матери носимых. Укрой их ризою Твоего Материнства, соблюди их в страхе Божием, умоли Господа Моего и Сына Твоего, да дарует им полезное ко спасении их. Вручаю их Материнскому смотрению Твоему, яко Ты еси Божественный покров рабам Твоим».

Великий князь поднял голову и прислушался к настойчивому велению кого-то войти в часовню. Призывные звуки наконец были услышаны и сваященником, который незамедлительно открыл дверь.

– Радуйся, княже, государыня наша Мария Ярославна, Божиею милостью разрешилась от бремени младенцем мужескаго полу и оная призывает господина и мужа своего принять на руки княжеского наследника.

Василий Васильевич вместе с известившим и духовником торопливо покинули часовню и вскоре стояли перед постелью роженицы. Священник тут же давал молитву младенцу, родильнице, бабке и всем присутствовавшим при родах женщинам. Потом младенца понесли в баню, туда же ходил смотреть на новорожденного сам государь. Затем патриарх совершал в присутствии великого князя молебен о даровании ему царевича. Следующим днём по церквям и монастырям отправляли молебны, раздавали милостыни нищим да убогим, освобождали из тюрем неважных преступников. И тут же государь дал приличный стол только для духовенства; стрельцов и других чинов одаривали.

Через несколько дней церковь вспоминала «перенесение мощей святителя Иоанна Златоуста». В его честь младенец и был наречён Иоанном. Однако не забыли и святого Тимофея, которого Иван чтил всю жизнь как своего второго Небесного покровителя.

Крещение младенца совершили игумен Троице-Сергиева монастыря Зиновий и архимандрит Чудова монастыря в московском Кремле Питирим. Оба являлись выдающимися церковными деятелями того времени и немало совершили во славу Божию, а также многим делом было устроено так, чтобы их крестник унаследовал престол отца.

** ** ** ** **

Иван не стеснялся своих слёз, да и скрывать их не собирался. Он размеренным шагом пересёк небольшое пространство, отделявшее царские палаты от обители архимандрита Чудова монастыря в московском Кремле. Княжич в торопливом порыве смело отстранил ладонью вставшего перед ним монастырского стражника с бердышем5 в руках. Последний с чисто чиновничьей обязанностью предстал перед царственной особой, выказывая своё прилежание к службе.

– Прочь, холоп, – взвизгнул властительный отрок, поднимаясь по широкой лестнице, устланной домотканной дорожкой до самого верха.

Следующий страж у дверей не рискнул преграждать путь стремившегося попасть внутрь покоев, ибо видел не только расширенные страстной решимостью глаза, но и явные знаки княжеской власти на богато убранном платье: красных соколов также стилизованные изображения солнца.

Питирим только вошёл в свои покои. Он по-старчески устал от навалившихся на него забот после вполне ожидаемой смерти великого князя Василия Васильевича (Тёмного). Желтоватые персты спокойно лежали на подлокотниках кресла, в котором успокоился в приятном отдохновении архимандрит Чудова монастыря. Он уже слился с вкравшейся в помещение тишиной. Она усладила расслабленностью всё тело. Но что это там?

Внезапно пока ещё чувствительный слух уловил посторонний шум, который появился снаружи. Надо было встать и убедиться в прозорливом подозрении. Распахнувшаяся дверь устранила все вопросы и сомнения. На пороге стоял старший княжич, и его душевное состояние отлично виделось на раскрасневшихся щеках. Он в порывистом откровении опустился на колени перед Питиримом, разрыдавшись.

Ещё раньше, несмотря на свои шестнадцать лет Иван был вполне взрослым и семейным человеком. В 1454 году отец выделил ему собственный удел – Переяславль-Залесский с округой. Здесь под присмотром отцовских доверенных лиц княжич овладевал нелёгким искусством управления людьми. А зимой в восемнадцатилетнем возрасте он стал отцом. 15 февраля у него родился сын от первой жены Марии Борисовны Тверской, которого нарекли в честь Иоанна. Предтечи. И теперь этот молодой мужчина спасовал от раскрывшейся перед ним семейной трагедией, в центре которой стоял его умерший отец.

Как «великий Русских стран православный христианский царь» Иван был обязан до последнего дня существования мира исполнять свой долг. Суть его – ответственность правителя за порученных ему Богом людей. Именно так за десять лет перед тем наставлял Ивана его духовный отец, ростовский архиепископ Вассиан:

«Ты же, убо, государю, духовный сыну, не яко наимник, но яко истинный пастырь, подщися избавити врученное от Бога словесное ти стадо духовных овець от грядащего волка».

Пламенный проповедник уже давно спал вечным сном в своей каменной гробнице под сводами ростовского собора. Но его духовный сын решил делать то, к чему был призван. Он обязался править так, словно и не замечал, что грозный ангел уже протиснулся в двери. В обстановке всеобщей тревоги он увидел свою задачу в том, чтобы не допустить паники, отчаяния и малодушия. Его подданные должны заниматься своим привычным делом. И ежели Господь и вправду решит свести счёты с людьми, то найдёт их всех, включая и самого государя.

Он нашёл его 27 марта 1462 гола. Незадолго до кончины Василию Тёмному исполнилось сорок семь лет.

** ** ** ** **

– Плачь, плачь, отроче, – шевельнул губами архимандрит. – Сия влага не постыдна для всех грешных.

Но сам промыслил продолжение сказанного: «А теперь начнётся страшное: дети станут делить государев престол. Добро, ежели получится всё по-завещанному, но может статься, что даже кровушка чья прольётся».

Питирим гладил наследника по голове ласковым движением пальцев, будто передавал их кончиками нечто затаённое и непостижимое для непосвящённых.

– Главное, чтобы вы по-совести поделили отцовское наследство, да без обид со всех сторон, да и матушку свою не оставили без должных заслуг.

В середине семидневья истекал срок положенного сорокадневного траура по Василию II Тёмному. В преддверии этого братья Ивана, и он во главе их, собрались в царских палатах, где в присутствии дьяка Дворцового приказа и именитых бояр, приближённых покойного государя, зачитали его волю. С нескрываемым волнением и трепетом в сердце слушал это старший княжич, бросавший на свою матушку, Марию Ярославну, полные восхищения взгляды. А ведь и была на то своя причина. Великий князь Иван получал по духовной формальные суверенные права на великое княжение.

– А такожде и земли, положенные завещанным, – слегка гнусавя, как и положено было обычаем, прочитывал дьячок.

Наиглавнейше, «треть в Москве, и с путьми, с Добрятинским селом и бортью, и Васильцевым стом, и численными людьми, и ордынцы». Иван Васильевич получил также двенадцать городов со всеми землями и идущими с них государственными доходами. Это Коломна, Владимир, Переяславль-Залесский, Кострома, Галич, Устюг, Суздаль, Нижний Новгород, (с Муромом, Юрьевцем и Великой Солью), Боровск, Калуга, Алексин, а также Вятская земля, хотя власть там являлась более номинальной. Иван получил под своё реальное правление больше земель, нежели кто-либо из его предшественников.

По существовавшим тогда законам о старших сыновьях и братья Ивана стали удельными князьями. Юрий получил четыре города: Дмитров с придачей четырёх переяславских волостей, Можайск, Серпухов, Хотунь и двадцать семь сёл в пяти уездах (Москве, Коломне, Юрьеве, Костроме, Вологде). Андрею Большому достались три города: Углич, Звенигород и Бежецкий Верх, а также несколько сёл. Борис наравне с Андреем тоже стал владельцем трёх городов: Ржева, Волока и Рузы, далее двадцати больших сёл в шести уездах (Москве, Коломне, Владимире, Вологде, Костроме, Переяславле). Без владений не остался и Андрей Меньшой, ставший наследником Вологды с Заозёрьем и рядом отдельных волостей и сёл.

Каждый из князей не только в своих городах, но и в отдельных волостях и сёлах выступал не как феодальный вотчинник, но как полноправный независимый владелец с неограниченным правом суда и управления.

Являясь мудрым правителем, Василий II, учёл и возможные недовольства сыновей по поводу раздела стольного града, поэтому каждый наследник получил долю в самой Москве и стал соучастником политической власти в столице. Умиротворителем в спорах между сыновьями традиционно осталась их мать, великая княгиня-вдова, которая унаследовала городок Романов, многочисленные сёла и волости в Верхнем Поволжье, а также получила в суверенное владение половину Ростова (после её смерти оная должна перейти к Юрию). Другая половина оставалась за местными князьями, потомками Константина, старшего сына Всеволода Большое Гнездо.

Четверть века кровавой усобицы привели к ликвидации почти всех московских уделов. Уцелело только Верейско-Белозёрское княжество Михаила Андреевича. Казалось бы, что вся Московская земля будет отныне подчиняться непосредственно великому князю – победителю в феодальных распрях. Однако этого не произошло. Старая политическая традиция вовсе не была преодолена. Энергичный борец с удельным княжением Василий Тёмный рубил только сучья, не трогая корней. В своём представлении о сущности великокняжеской власти он не поднимался выше уровня традиционного мышления. По его мнению, русская земля должна быть совокупностью княжеств. Он собрал Московскую землю в свои руки, но тут же разделил её между своими сыновьями. Вместо старых уделов возникли новые. Не изменивши ничего, древняя система разделения Руси возродилась, подобно птице Феникс, из пожарищ феодальных войн. В конце всех дележей и наследований Боровицкий холм вновь стал местом притяжения череды приёмов, торжеств и церемоний. Двадцатиоднолетний Юрий, пятнадцатилетний Андрей Большой и двенадцатилетний Борис стали разъезжаться по своим наследным уделам. Молодые князья, получившие законную власть, впервые почувствовали себя вполне свободными и насладились сознанием самостоятельных правителей. И, слава Богу, что пока ещё никто из них не выказывал недовольства на малость своего наследства, на прижимистость старшего брата, ставшего по велению закона великим князем.

А оный сразу по восшествии на престол высшей государственной власти отправил своего наместника в Великий Новгород, а также посла Григория Волнина в Орду со многими дарами.

Вторая глава

По совокупности знаний историков и этнографов известно, что в древние времена славяне жили в лесах и пещерах. Когда они обрели оседлость, тогда стали строить хижины; но в местах диких, уединённых и среди непроходимых болот. Узнав выгоды от земледелия и скотоводства, они получали всё необходимое для поддержания жизни: поля и животные снабжали их пищей; непроходимые леса охраняли жилища и нередко служили при военных событиях защитой. Жители тех краёв не страшились уже ни голода, ни свирепых зим, поскольку делали достаточные запасы, которые их и поддерживали до весны.

Возможно, именно поиски пастбищ для скота с давних пор вынуждали славян постоянно переходить на другие земли. Таким образом у них укрепился дух к открыванию и захватам новых территорий.

И в этой связи стоило бы сказать о повольничестве или ушкуйничестве6 – чистом продукте новгородской жизни. Именно в нём находила выход для своей энергии буйная и неугомонная новгородская молодёжь, которая не ведала, куда деваться со своею силою и молодечеством, все те, у кого душа просилась на волю погулять по белу свету.

Подобные ватаги ходили далеко от Великого Новгорода в поисках мест сбыта товаров, производимых ремесленниками и мастеровыми вечевой республики. А поскольку подобные группы были многолюдными, к тому же, и снаряжение да вооружение имели отменное, то у них были возможности покорять своей воле небольшие городки и крепости. К примеру, значительный по количеству людей отряд ушкуйников взял бесерменский городок на Каме, называемый Жюкомень (Жукотин). Повольники вышли на Волгу, спустились к Нижнему Новгороду, а затем прошли в Каму. Действия этих гулящих людей были направлены против восточных купцов: татар, армян и булгар.

Андрей Аврамьев прошагал к голубой ленте прохлады, чтобы наполнить котелок для ухи. Молодой мужчина присел над рекой, но затем встал на колени и раздвинул ладонями в сторону зелёные наплывы ряски; только тогда зачерпнул воду.

Мягко ступая по шелковистой траве, вернулся к разгоревшемуся костру и повесил над ним котёл с будущим варевом. Сделанное дело побудило организм к успокоенности. Глаза внимательно созерцали пляшущие на поленьях языки пламени. Огонь благоприятствовал воспоминаниям, словно бы призывая к размышлению о прошлом…