Гремучий студень

VII

По лестнице Митя шел первым, взвешивая про себя, врет актер или не врет. На первый взгляд возмущение выглядело сокрушительно-настоящим. С другой стороны, все в империи, а также и во многих заграницах, знают: Столетов – талантище. Что ему возмущение разыграть? Запутанная история…

В отличие от тихого и задумчивого почтмейстера, Шубин спускался с причитаниями. Разобрать, что он бормочет, не представлялось возможным, хотя и без того понятно – Иван Лукич пенял на судьбу. Ограбленному директору представлялось, что он сходит с ума. А может, все привиделось в кошмарном сне? Он вот-вот проснется, пойдет в контору, выдаст деньги курьеру и тот на казенной карете…

Шлеп! Тяжелый шмат снега накрыл его с головой. Это происшествие возникло из-за Харитона – привратник чистил двор от выпавшего безобразия и кидал за крыльцо, подальше от людей. Но рука соскользнула, и снежная плюха прилетела в лицо финансиста. Тот, отплевываясь, завопил:

– Каторжная морда! Что творишь?.. – и тут же осекся, поднял испуганные глаза на Мармеладова. Сыщик ведь тоже отбывал срок в сибирских острогах. Обидеться может.

Но тот, как будто не заметил. Подошел к слуге, будничным тоном задал вопрос:

– Артист вчера из дома выходил?

Привратник испуганно оглянулся на окна второго этажа.

– Голову мне снимет, коли узнает, что проговорился. В четвёртом часу прибыла карета от г-жи Д… Михайла Ардальоныч на ней уехали-с. Вернулся поздно вечером, уже после спектакеля. Еще держался на ногах. Извозчик его до квартеры довел…

– Невозможно! – Шубин только что волосы на голове не рвал от отчаяния. – В половине пятого мы прибыли на допрос, в участок. И до восьми были там. Или я действительно схожу с ума и ничего подобного в реальности не случалось?

– Есть как минимум две улики, которые помогут убедиться, что вы в своем уме. Первая – вот эта шляпа, – Мармеладов поднял цилиндр, сбитый снегом с головы директора сберкассы. – В суете вы забыли вернуть головной убор хозяину, хотя и намеревались это сделать.

– Точно, цилиндр! – воскликнул Митя. – Вернемся? Пусть попробует это объяснить.

– Этот ловкач сходу придумает несколько правдоподобных объяснений: не вернули из чистки, подарил слуге забавы ради, проиграл пари. Столетов солгал уже не раз, потому слова его нам без надобности. Улики ценнее. А вторая улика – это протокол. Тот, кто дает показания, должен их подписать. Стало быть, нам надо просто сравнить подписи!

– Но где мы возьмем автограф артиста? – жалобно спросил Шубин.

Сыщик вынул из кармана клочок бумаги, величиной с ладонь.

– Пока Столетов бесновался, испепеляя вас взглядом и отбиваясь от г-на Шубина, я незаметно оторвал кусок афиши с его подписью. Там их несколько в ряд было. Уж не знаю, зачем – то ли актер руку расписывал, то ли из самолюбования их везде рисует… Предлагаю отправиться в участок и проверить, совпадают ли эти закорючки с теми, что в протоколе.

Приятели вышли со двора, Иван Лукич понуро плелся за ними. Потом догнал, остановил и сбивчиво зашептал, ломая руки:

– А если там никакого протокола нет? Вдруг, и правда, наваждение?

VIII

Протокол был. На пяти листах, скрепленный подписями – все честь по чести. Иван Лукич и Митя спорили, один считал, что документ подписывал актер, но спьяну и потому пальцы дрожали, другой же уверял, что некто пытался подделать автограф Столетова, да не слишком удачно вышло.

Мармеладов же смотрел по сторонам. В душном помещении толпились несколько дурно одетых посетителей, все расходились к двум столам, за которыми полицейские чины занимались рутинными делами. Им выделили относительно свободный угол, куда падал свет из зарешеченного окошка. Стульев не было, приходилось стоять, учитывая низкие потолки, чуть сутуля плечи.

Все верно, так и должно быть организовано в полицейском участке – чтобы каждый приходящий сюда, прямо с порога почувствовал себя неуютно. И чем дольше пребывал, тем выше степень неудобства становилась. Любая встреча с законом и его представителями в этих конторах, по замыслу неизвестного гения, должна вызывать не страх и ужас, эти-то ощущения как раз быстро притупляются, им на смену приходит равнодушие, – нет, и не отвратительно-липкую тошноту, как на рыбном рынке в жаркий день, все-таки здесь государева служба. Не то. В подобных местах на посетителя должна сразу накатывать паническая безнадега, лишая его сил и эмоций, чтобы не смел впредь сюда соваться с пустячными своими проблемами. Само устройство этого мирка служит прекрасной профилактикой мелких нарушений законности: вот так захочет кто кошелек украсть или соседку поленом прибить, трижды подумает и может, откажется от злодейского замысла, лишь бы не таскали в участок на разбирательство.

Прежде полицейская братия представлялась Мармеладову сворой оскаленных псов, а сейчас в его сознании возник образ крысиной стаи, – эти тоже могут загрызть до смерти, но процесс сей будет гораздо противнее.

– Что с тобой? – отвлек от размышлений почтмейстер.

– Вспомнилось, как я с повинной приходил. Десять лет прошло, а в обстановке подобных мест ничего не меняется. Такое впечатление, что дверь отворится и войдет поручик Порох…

– Полковник Порох, – раздался насмешливый голос за его спиной. – Кое-что, знаете ли, меняется, Родион Родионович!

– Романович.

– Да-да, я помню.

Усы, стоящие в разные стороны, тронула седина, а мелкие черты лица покрылись сетью морщин. Но первостепенная перемена состояла в том, что из помощника квартального надзирателя Илья Петрович выслужился до следователя по особо важным делам Охранного отделения. Именно его прислали из Петербурга для разбирательства в истории с фальшивой бомбой.

– Вы знакомы? – удивленно спросил канцелярист, подавший им протокол.

– Знакомы, но приязни меж нами мало, – сухо сказал Мармеладов. – Я нарочно в столицу не поехал, чтобы лишний раз с вами не встретиться. И надо же, какая сатира!

– Признаться, я тоже предпочел бы держаться в некотором расстоянии, – холодно парировал Илья Петрович. – Вот, едва с поезда, а настроение уже испорчено.

Они не сверлили друг друга взглядами, как это делали бы заклятые враги. Да и вряд ли можно назвать их противниками. Но в прошлом случилось между ними нечто неприятное для обоих, а теперь, в момент встречи, вышло наружу. В комнате явственно возникло напряжение, сродни тому, что ощущаешь в воздухе перед грозой.

– Супруга моя читает ваши критики, восхищается едкостью замечаний. Как это вы недавно выразили… «Поэт сей ошибочно мнит себя новым Пушкиным, скорее бы уж кто возомнил себя новым Дантесом». Все в восторге! А я угадываю в этом призыв к смертоубийству. Выпирает это желание тайное, как бы вы ни пытались скрывать. Я, в отличие от г-на N, в исправление убийц не верю. На том и распрощаемся, г-н бывший студент. С этого момента запрещаю вам к данному расследованию касательство иметь.

– Экий вы, Илья Петрович, спокойный стали. Прежде чуть что наружу вспыхивали, не зря же Порохом прозываетесь. Теперь же все клокотание происходит где-то внутри, будто там гремучий студень, который без специальной колбы со ртутным порошком не взрывается. Невероятное самообладание! Позволите ли, в связи с этой переменой, величать вас Динамитом?

– Я па-а-апрашу! – вскипел было полковник, но тут же понял: Мармеладов этого и добивается. Отвернулся и зашагал прочь, бросив на ходу канцеляристу:

– Ты бумаги-то у них забери и гони взашей.

Через пять минут вернулся в каморку, растревоженный мыслью: откуда бывшему каторжнику известно устройство бомбы? Но критика уж и след простыл.

– Студенты… Бывшие, нынешние, клятые, мятые. Нахватаются образований, а потом от большого ума страдают. И ладно бы только себе вред какой учиняли, так нет, через них другие горюшка хлебнут, – проговорил Илья Петрович ни к кому конкретно не обращаясь. – Была бы моя воля, все университеты бы запретил. Вольнодумство это оттого, что набили в голову кучу мыслей, а работать не хотят. Служить не хотят. Дело исполнять – кукиш, а языком поболтать, нате-пожалуйте. Тьфу!

IX

В трактире подавали вареники на любой вкус: с картошкой и грибами, с жареной требухой, с творогом и с брусникой. Митя, отведавший по под-дюжины каждого вида, пребывал в блаженном состоянии и рассуждал о насущном.

– Тут ведь как? Почтальоны мои уверены, что в холодную погоду надо непременно выпить – для сугреву. Это они балбесы, конечно. Надо больше есть, причем жирное да горячее, одеваться теплее – и никакой мороз не страшен. А пьяный почтальон адреса перепутает, письма не туда отнесет…

Шубин вяло облизывал ложку, думая о чем-то печальном, а скорее, даже не думая, – просто упиваясь жалостью к себе.

– Презабавный случай был, – продолжал почтмейстер. – В минувшем феврале, помните, морозы трещали такие, аж птицы на лету падали замертво? Один мой бродильщик зашел в кабак, выпить водки. Смотрит, там знакомый дворник – за той же надобностью, значит. Согреться. Почтальон и говорит: «Ты же, мил-человек, у Голицына служишь?» – «Служу-с!» – «А снесешь письмо Екатерине Федоровне?» – «Отчего же не снести…»

Мармеладов тоже пребывал в задумчивости, но по другому поводу. Нельзя сказать, что его не трогали страдания ограбленного директора, но загадка с актером Столетовым занимала сыщика гораздо сильнее. Митю он почти не слушал, но того не смущало отсутствие внимания со стороны приятеля:

– А теперь смотрите-ка, в чем коллизия. Напутал почтарь. Дворник служил не в усадьбе княжеской, а в доходном доме, который по старой привычке тоже голицынским прозывается. И там тоже, – забавное совпадение, – проживала Екатерина Федоровна, из мещан. Дамочка ушлая, хозяйка веселого дома в Марьиной Роще. Прочитала она письмо, понимая французский язык через слово, но уяснила достаточно: некий amant припоминает княгине их мимолетную любовную связь, которую надеется продолжить по приезде в Москву. Другая бы похихикала сама или с подругами, и забыла. Но эта отправилась прямиком в дом Голицыных, к той самой Екатерине Федоровне…

Назревающая пикантность истории привлекла не только Шубина, который по этому случаю вынырнул из пучины тоски, – извозчики за соседним столом притихли, вслушиваясь в каждое митино слово. Довольный рассказчик подкрутил ус и возвысил голос.

– Запросила тысячу рублей, а не то, говорит, снесу письмо вашему супругу. Княгиня в слезы – нет таких денег. Потом сняла подвеску сапфировую: «это, говорит, подарок другого любовника, он три тысячи стоит, но мое честное имя еще дороже». И тут же письмо в камине сожгла.

Восхищенные слушатели зашептались. Обсуждали коварство женщин, но это в меньшей степени. Куда серьезнее впечатляли сумасшедшие деньги, которые глупые дворяне готовы платить за драгоценности или, уж тем более, за какое-то честное имя. Но все сходились в мысли, что жилице доходного дома сказочно повезло.

– Я эту историю знаю, – объяснил почтмейстер, – из самых первых уст. Княгиня в тот же день приезжала в почтовую контору со скандалом. Ругалась, как сапожник, потом плакала долго. Так по словечку из нее и вытянул… Почтальон, без всякого сомнения, свинья. Но если посмотреть с другой стороны: ходит он по двенадцать часов в день, при любой погоде – дождь или снег, кого волнует? – а получает за это копейки. За десять жизней не заработает те три тысячи, которые княгиня отдала, чтоб стыд свой прикрыть…

– Вы, Дмитрий Федорович, социалист! – прыснул в кулак Шубин. – Мир хижинам, война дворцам, так что ли понимать?

– Придумаете тоже, Иван Лукич! Я вам тут байку сказываю, чтобы повеселить, а вы на политику переводите… Нету в том никакого социализма. Почтальону я врезал по морде, потому что адресата перепутал, но выгонять со службы не стал – хотя и свинья, но детей у него трое, кто кормить будет?! А княгине дал совет впредь для любовной переписки использовать лишь надежных посыльных, чтобы больше конфузов не случалось. А то находятся клеветники, фельетоны пишут про утерянные по дороге бандерольки и прочую напраслину на почту российскую возводят…

Мармеладов, до того сидевший в задумчивости, громко хлопнул ладонью по столу. Половой метнулся на привычный зов, но его отослали прочь.

– Вот оно! – горячо зашептал сыщик, и почтмейстер в очередной раз убедился, что его друга расследование загадок наполняет азартом, как самого Митю скачки на ипподроме. – Посыльный!

Шубин вскрикнул от неожиданности, но потом, обретая робкую надежду и опасаясь ее спугнуть, переспросил:

– Посыльный?

– Да! Не помните? Привратник Харитон упоминал юношу из лавки, который носит вино актеру. А если он к тому же записки любовницам Столетова передает, свидания назначает? Должен быть доверительный человек, это ты правильно говоришь. Актер через него может и с бомбистами связь иметь.

Митя при последних словах расправил плечи и выпятил грудь, хоть орден вешай, но в глазах его посверкивало беспокойство.

– А разве этот твой… Порох… Разве не запретил нам это дело расследовать? Еще и трех часов не прошло, а ты уже нарушаешь…

– Порох из Охранного отделения, потому для него важнее бомбистов взять, живыми или мертвыми. Не исключаю, что Илья Петрович прикажет их всех перестрелять в момент задержания, а после доложит в Петербурге, что угроза устранена. Деньги из сберкассы он искать не станет, так что помочь г-ну Шубину можем только мы.

Не успел он договорить, как распахнулась входная дверь и на пороге появился городовой Кашкин. Громко шмыгая носом, – дождливая ночь давала о себе знать, – повертел головой и бросился к столику.

– Г-н Мармеладов! Слава Богу, а то битый час вас ищу. На квартире справился, служанка сказала. что вы, вероятно, обедаете в трактире. А их в округе тьма, пока все объедешь… Велено доставить. Срочно! Поедемте, у меня коляска.

– Мы с тобой, – заявил Митя.

– Не велено! Илья Петрович строго наказал, чтобы только г-н Мармеладов.

– Все одно поеду следом, – почтмейстер с решительным видом надевал шинель. – Эй, народ, у кого кони порезвее, чтоб от полицейских не отстать?

Сразу несколько извозчиков, закончивших трапезу, встали из-за столов. Тот, что ближе всех, подмигнул:

– За веселую байку, что ты поведал, барин, мы расстараемся. Так повезем, что еще раньше казенных прискачем!

Кашкин почесал затылок под фуражкой и сдался.

– Только вы уж поспешайте, дело срочное…

– А что стряслось-то? – вопрос этот задал Мармеладов, хотя вертелся он на языке у всех присутствующих.

Городовой затянул было привычное «не велено», но увидев жадный интерес публики, сдался.

– Полковник приказал доставить на допрос артиста Столетова. Приехали забирать, а он мертвый!

Шубин, не желая оставаться в стороне от разговора, решил козырнуть осведомленностью:

– Это хмельные шиши. Михаил Ардалионович каждый вечер напивается до полного бесчувствия. Не беда, к утру проспится.

– Не то, – перебил полицейский. – На этот раз совсем мертвый. Бомба у него в квартире взорвалась. Всамделишная!

X

Кучер только-только закричал лошадкам «Стой, стой, тпру!», а Митя уже выпрыгнул из коляски. На секунду позже соскочил и Мармеладов. Городовой же не спешил, помогая выйти из экипажа г-ну Шубину, которого это приключение состарило раньше времени годков на десять. А куда спешить? Порох все едино осерчает, что долго вез. Пусть сперва прокричится на господ, пар выпустит.

То, что полковник не в духе, стало понятно издалека. Еще проходя с бульвара во двор, через решетчатые ворота, услышали они фирменное «Что?», по обыкновению растянутое в «Шта-а-а?» Распекал Илья Петрович сразу всех: ленивых полицейских, суетливого привратника, досужих соседей, – каждому досталось, никого не забыл.

– А, вот и вы! – в гневе прокричал он, увидев вновь прибывших и тут же переключился на официальный тон. – Харитон, эти люди приходили к г-ну Столетову незадолго до взрыва?

– Точно так-с! – слуга испуганно моргал и щурился.

Порох сделал пару шагов в направлении Мармеладова, но передумал и махнул рукой:

– Этого под арест. Будет сопротивляться – вяжите. Остальных выдворить с места происшествия!

Городовых во дворе собралось много, они были вооружены саблями, а кое-кто и револьверами, но Митя все равно кинулся на защиту приятеля. Безуспешно, правда, только пуговицы с шинели оборвали. Вытолкали его со двора вместе с безобидным Шубиным, заперли ворота на замок. Зачерпнув горстью снег и приложив к шишке на лбу, почтмейстер кричал с улицы: «До канцлера дойду, если надо, то и до самого императора, а произвола не допущу!» не осознавая, что почти дословно повторяет выступление артиста Столетова. Зеваки сбивались в кучу на некотором отдалении от «бешеного барина».

Арестованный был на редкость спокоен, стоял между двух карауливших его крепких лбов и осматривал окна квартиры актера. Вернее сказать то, что от них осталось. Взрыв бомбы разорвал стену здания с такой легкостью, словно это была бумажная афиша. Трещины пошли вправо и вниз, а в соседних квартирах разбились стекла. Хорошо, что другие жильцы из этого крыла выехали, жертв могло быть и больше: взрыв пробил потолок и нанес повреждения квартире сверху, а может статься, и нижней. Обломки кровати и лоскуты бархатной шторы разлетелись по двору, как конфетти из хлопушки. Больше всего было жаль, почему-то золотых журавлей на кувшинах, все они разбились вдребезги, сыщику на секунду померещилось, что он слышит их жалобное курлы-курлы…

– Замечтались, г-н бывший студент? О новом порядке, смею предположить? – Порох всеми своими морщинами выражал презрение. – Понимаю-с. Идея стать сверхчеловеком вас не оставила и вы связались с теми, кто помогает ее реализовать. С бомбистами. Но чем же вам артист не угодил?

Мармеладов изобразил ответную гримасу и произнес не менее насмешливым голосом:

– Вот так, с ходу, могу предложить одну версию. Например, мы с Митей и финансистом Шубиным решили сымитировать ограбление, наняли актера для участия, а потом не поделили деньги… Скажем, г-н Столетов потребовал увеличить гонорар, иначе грозил сдать полиции сообщников со всеми потрохами. Оно, конечно, могли бы и заплатить, да слишком жадным я оказался. Вот и взорвал бедолагу, чтобы не проболтался.

Порох опешил.

– Это шта-а-а… Вы с повинной опять?

Сыщик рассмеялся, звонко и ребячливо. Но видя, как разливается злоба в глазах следователя, примирительно поднял руки.

– Полноте, Илья Петрович! Вы и сами не верите в мою причастность к взрыву или в тесные связи с метателями бомб. Иначе послали бы за мной не Кашкина, а жандармов, и велели бы им сразу заковать меня в кандалы да свезти в холодную… Давайте начистоту: вы приехали в Москву с одной лишь целью – арестовать сына артиста Столетова.

Отвисшая челюсть долго не позволяла полковнику сказать что-то внятное. Овладев собой, он все же сумел выдавить:

– Как… Откуда вам известно?

Довольный произведенным впечатлением, Мармеладов повторил следователю свои недавние выводы, добавив пару новых умозаключений:

– Меня озадачило ваше участие в этом деле, многослойном, как капустный кочан. Пришлось отбрасывать лист за листом. Ограбление сберегательной кассы – не ваш уровень. Да, сумма украдена приличная, но с поимкой преступника справились бы и здешние топтуны. Тайная полиция, бесспорно, заинтересовалась бы бомбой, упомянутой в донесении, но в Москву могли отправить и обыкновенного следователя. И вдруг приезжаете вы, особо важный полковник, причем спешно, на самом быстром поезде. Жертвуя комфортом, здоровым сном, а также тревожа супругу поспешным отбытием…

– Но-но, полегче, сударь, – снова вспыхнул Порох.

– Тут-то мы и подходим к самой кочерыжке. Что привлекло в этом ограблении вас? Фамилия Столетова. Вы читали доклады секретных агентов и знаете, что актер связан с заговорщиками. Причем не какими-то рядовыми бузотерами, а чрезвычайно опасной группой. Вот это – ваш уровень, и поэтому вы спешно приехали. Но через какую оказию один из столпов русского театра, любимец муз и прекрасных дам, может сблизиться с бомбистами? Только через близкое родство. Митя предположил, что это брат, – у него, знаете ли, у самого братья, поэтому такое восприятие. Мне же нравится версия про блудного сына, которого папенька любит и привечает, несмотря на темные стороны души…

Следователь молчал, долго и раздумчиво, словно вел некий внутренний спор с самим собой.

– Вот что, Родион Романович, дело это, как вы справедливо определили – чрезвычайное. Никакой мелочи упустить я права не имею. Поэтому готов довериться, но прежде ответьте, откуда вам известно устройство динамитовой бомбы?

Мармеладов выдержал тяжелый, пытливый взгляд полковника, глаза отводить не стал и мускулами не дрогнул.

– А вы всегда были цепким дознавателем, может быть, излишне подозрительным, но цепким. Отреагировали на мою шуточку. А все объясняется просто, в августе сего года я переводил статью шведского ученого Альфреда Нобеля для «Горного журнала». Заказал мне этот перевод известный петербургский инженер г-н Износков, можете справиться. Речь шла о применении динамитного желатина для разработки полезных руд. Для уточнения непонятных терминов, я состоял в переписке с братом Нобеля, Людвигом Эммануиловичем – тем самым, что производит артиллерийские снаряды для нашей армии, на Выборгской стороне. Вот он просветил меня некоторыми тонкостями… Илья Петрович, а может, окончим уже этот балаган? – он протянул руки, перевязанные толстой бечевой. – И продолжим беседу где-нибудь в тепле. Право же, зябко на улице.