Как светятся трещины

Тень в фамильном дереве

Трещина

Узнала она носом. Это звучит как шутка, но это была чистая правда. Елена всегда обладала тонким обонянием, цепкой памятью на запахи. И когда Андрей, вернувшись из командировки в Киев (всего три дня, обычная поездка за инвесторами), обнял ее на пороге, она вдохнула привычный запах его кожи, мыла, шерсти пиджака и – чужой парфюм.

Не духи. Дезодорант или гель для душа. Что-то с ноткой грейпфрута и белого перца, дерзкое, молодежное, неуместное на его, Андреевом, теле, пахнущем сандалом и тишиной. Запах впился ей в ноздри, как заноза. Она отстранилась под предлогом: «Давай я сниму сумку».

– Как съездил? – спросила она, наблюдая, как он ставит чемодан в прихожей, рядом с фамильной этажеркой, которую они купили на распродаже лет десять назад. На этажерке стояла старая фотография: они на Эйфелевой башне, молодые, мокрые под дождем, смеющиеся. У них тогда украли кошелек.

– Нормально, – ответил он, не глядя. – Душ приму.

Он пошел в ванную, и она осталась стоять на том же месте, в центре прихожей, будто вязнула в невидимом клейком веществе. В голове застучал метроном: «Чужой-запах-чужой-запах». И на фоне этого стука – тихий, леденящий ужас. Не ревность еще, нет. Предчувствие. Как перед грозой, когда воздух густеет, а листья показывают изнанку.

Елена была не из истеричек. Шестнадцать лет брака, двое детей (Соня в летнем лагере, Кирилл у бабушки), общий бизнес – маленькая типография, которую они поднимали с нуля. Они были командой. Они пережили банкрот первого цеха, рождение Кирилла с осложнениями, смерть ее отца. Они научились молчать, чтобы не ранить, и говорить, когда молчание становилось опаснее крика. Или она так думала.

Она ничего не сказала тогда. Но запах стал первой ниточкой. Потом появились другие. Он стал слишком часто проверять телефон, кладя его экраном вниз. В его речи затесались новые словечки, услышанные явно не в его кругу. Он стал покупать дорогую косметику для лица, оправдываясь сухостью кожи. Однажды, когда он спал, она взяла его телефон. Пароль не изменился – день рождения Сони. Предательская небрежность или уверенность, что она не станет проверять?

Она не нашла писем, явных фотографий. Но был мессенджер, которым он никогда не пользовался. И там – один-единственный диалог, с номером без имени. Короткие сообщения. «Приземлился». «Скучаю». «Ты как?». И ответы. Смайлики. Сердечки. Последнее: «До встречи. Жду».

Елена села на краешек кровати, в темноте, свет экрана освещал ее неподвижное лицо. Мир не рухнул. Он треснул. Тихо, почти неслышно, как лопается тонкий лед под слоем снега. И она провалилась внутрь этой трещины. Туда, где было холодно, тихо и нечем дышать.

Она не стала его будить. Не устроила скандала. Она положила телефон на место и вышла на кухню. Сделала себе чай, смотрела в черный квадрат окна, где отражалась ее бледная тень. Она думала не о «ней», кто бы она ни была. Она думала о них. О шестнадцати годах, которые вдруг стали похожи на тщательно реставрированную картину, под слоем краски которой обнаружился совсем другой сюжет. Она думала о том, что дом, который они строили, возможно, стоял на болоте. И теперь одна из свай ушла вглубь, вызвав невидимый перекос.

Утром она сказала, глядя в тарелку с омлетом:

– Андрей, нам нужно поговорить.

Он поднял глаза. Взгляд у него был усталый, виноватый. Он уже знал, о чем.

– Лена…

– Я не буду кричать. Я не буду кидать тарелки. Кто она?

Он опустил голову. Пальцы сжали вилку так, что побелели костяшки.

– Коллега. Из киевского офиса. Молодая. Ей двадцать пять. Ничего серьезного, Лен, клянусь. Просто… закрутилось. Один раз. В командировке.

Он говорил, а она слушала и изучала его лицо, как карту неизвестной местности. В этом лице, каждой морщинке которого она была свидетельницей, она вдруг увидела незнакомца. Мужчину, который чего-то боится, чего-то ищет, что-то пытается доказать. Себе? Ей? Миру?

– Ты хочешь уйти? – спросила она, и голос не дрогнул.

– Нет! – вырвалось у него искренне, почти с отчаянием. – Нет, Лена. Я не хочу тебя терять. Нас. Семью. Это была ошибка. Глупость.

Она поверила. Поверила, что он не хочет уходить. Но не поверила, что это «глупость». Глупость – это купить ненужную вещь. Измена – это поступок. Выбор.

– Что мы будем делать? – спросила она.

– Я прекращу. Сейчас же. Никаких контактов.

– Этого недостаточно, – сказала Елена. – Трещина уже есть. Мы можем делать вид, что ее нет, и тогда однажды дом рухнет. Или мы можем… попробовать ее заделать. Но для этого надо понять, почему стена дала трещину.

Они договорились пойти к психологу. Андрей согласился сразу, с видимым облегчением – был дан план действий, а значит, ситуацию можно было взять под контроль.

Сад забвения и сад памяти

Психолог, немолодая женщина с внимательными глазами цвета мокрого асфальта, сказала:

– Вы пришли не разводиться. Вы пришли, чтобы найти друг друга. Значит, есть что искать. Начнем с малого. Забудьте на время, что вы «муж и жена». Попробуйте стать просто Андреем и просто Еленой. Людьми, которые когда-то встретились и заинтересовались друг другом.

Задание было простым: провести вместе вечер, но не как обычно (ужин, сериал, разговор о счетах и детях), а как на первом свидании. Пойти куда-то, поговорить о чем-то, не связанном с бытом.

Они пошли в ресторан. Сидели за столиком, и между ними лежала пустота, которую раньше заполняли привычные темы. Они пытались говорить о книгах, о фильмах, но каждый раз разговор срывался в обрыв: «А помнишь, мы смотрели это, когда Соня болела?» Все дороги вели обратно в их общий лабиринт, из которого они теперь пытались выбраться.

– О чем ты мечтаешь? – вдруг спросила Елена, отчаявшись.

Андрей растерялся.

– Мечтаю? Чтобы типография вышла на новый уровень. Чтобы Кирилл поступил…

– Нет, – перебила она. – Не «мы». Не «дети». Ты. Андрей. О чем ты мечтаешь для себя?

Он долго молчал, крутил бокал за ножку.

– Я… не знаю. Честно. Я как-то перестал делить на «я» и «мы». «Мы» – это и есть я.

В его словах не было слащавости. Была правда. Он растворился в семье, в бизнесе, в роли добытчика и опоры. И, возможно, эта девушка из Киева увидела в нем не «Андрея, мужа Елены», а просто мужчину. И он, польстившись на это отражение, побежал к нему, как к источнику в пустыне.

А она? Елена посмотрела на свои руки. Руки жены, матери, хозяйки, бухгалтера. Когда в последний раз она делала что-то просто для души? Рисовала? Она же когда-то училась в художественном училище. Бросила, когда родилась Соня. Краски засохли, мольберт сложен на антресолях.

В ту ночь, вернувшись домой, она не пошла спать в спальню. Она поднялась на чердак, в маленькую каморку, которую они называли «складом памяти». И начала рыться в коробках. Она нашла свои старые этюдники. Нашла его старый магнитофон с кассетами – он когда-то хотел стать музыкантом, играл в гараже на бас-гитаре. Нашла письма, которые они писали друг другу в начале, полные восторга и недосказанностей.

На следующий день она принесла с чердака мольберт. Установила его в гостиной. Андрей удивленно посмотрел.

– Что это?

– Это я, – ответила Елена. – Та, которую ты, возможно, забыл. А я себя забыла. Мне нужно вспомнить.

Он кивнул, не понимая до конца, но чувствуя важность момента.

Они начали учиться заново. Не «сохранять брак» – эта формулировка была похожа на попытку натянуть на выросшее дерево старую оболочку семечка. Они начали строить что-то новое на руинах старого доверия.

Это было мучительно. Были ночи, когда она просыпалась от того, что ей снился запах грейпфрута и перца, и она отстранялась от его спящего тела, сдавленная тисками тошноты. Были моменты, когда он, пытаясь заговорить о чем-то важном, натыкался на ее ледяную, непробиваемую стену. Они ранили друг друга воспоминаниями («А помнишь, мы в Геленджике?» – «Помню. А ты помнишь, что как раз тогда, в июле, ты уже с ней переписывался?»).

Однажды, после особенно тяжелого сеанса у психолога, где они говорили о потере и предательстве, Андрей не пошел домой. Он уехал «подумать». Елена сидела одна в наступающих сумерках и чувствовала, как страх затягивает ее, как трясина. Вот сейчас он позвонит и скажет, что все кончено. Вот сейчас он уйдет к той, которая проще, которая не смотрит на него взглядом, полным боли и вопросов.

Но он вернулся под утро. С мокрыми от дождя волосами и пустым взглядом.

– Я ездил туда, где мы с тобой первый раз поцеловались, – сказал он хрипло. – На набережную. Там теперь все перестроено. Фонари другие, лавочки новые. Ничего нет. Как будто и не было ничего.

– Было, – тихо сказала она. – Просто это было тогда. А мы – здесь и сейчас.

Она впервые за долгое время подошла и обняла его. Он дрожал. Он пах дождем, сигаретным дымом (он бросил курить пять лет назад) и отчаянием. Но не чужим парфюмом. В этом был маленький шаг.

Зеркала и мосты

Кризис наступил с возвращением детей. Соня, подросток с радаром на фальшь, сразу почувствовала натянутость. Кирилл, чувствительный десятилетка, стал плохо спать. Притворяться, что все в порядке, перед ними было невозможно. И они, посовещавшись, решились на страшное – сказать правду. Не всю, но часть.

Они собрались в гостиной. Елена сказала, держа руки в замке, чтобы они не дрожали:

– Мы с папой переживаем сложное время. Мы друг друга обидели. Но мы любим друг друга и любим вас. И мы очень стараемся все исправить. Просто нам нужно время. И может быть, ваше понимание.

Соня взглянула на отца испепеляющим взглядом:

– Ты ее обидел?

Андрей побледнел и кивнул.

– Да.

– Подло, – холодно констатировала дочь и вышла из комнаты.

Кирилл расплакался и спросил: «Вы разведетесь?». Андрей взял его на руки (сын уже был тяжелым) и сказал: «Нет, сынок. Мы будем драться, но мы останемся семьей. Обещаю».

Этот разводной мост между ними и детьми, пусть хрупкий, был наведен. И странным образом это их сблизило. Они стали союзниками в этой новой, хрупкой реальности.

Елена снова начала рисовать. Сначала это были абстракции – клубящиеся тучи цвета боли, гнева, печали. Потом она стала рисовать их дом. Но не таким, какой он был, а таким, каким он мог бы быть. Со светлыми комнатами, с пристройкой-оранжереей, с винтовой лестницей на второй свет. Она рисовала мечту.

Андрей, наблюдая за этим, однажды принес домой гитару. Старую, из гаража. Стал настраивать. Пальцы не слушались, аккорды забылись. Но по вечерам он тихо бренчал, подбирая мелодии. Звуки были корявыми, но живыми.

Они начали практиковать «свидания с откровениями». Раз в неделю они должны были рассказать друг другу что-то, о чем молчали. Елена рассказала, что боится старости, боится стать неинтересной, прозрачной. Что завидует его командировкам. Что годами копила обиду на то, что он не помог ей когда-то вернуться к живописи, а она не посмела попросить.

Андрей признался, что чувствовал себя загнанным в клетку успеха. Что боялся не соответствовать. Что видел, как молодеет мир вокруг, а он становится «солидным мужчиной», и это его пугало. Что та девушка… она смеялась над его плоскими шутками и смотрела на него, как на героя. И он, как наркоман, потянулся к этой иллюзии.

– Я не искал другую женщину, – сказал он, глядя в пол. – Я искал другого себя. Того парня с гитарой, который не боялся быть дураком.

– А я искала себя в тебе, – ответила Елена. – И перестала искать в себе.

Они учились не прощать – прощение было пока где-то далеко, за горизонтом. Они учились принимать. Принимать факт измены, как принимают факт тяжелой болезни, которая оставляет шрамы, но не обязательно убивает. Принимать боль друг друга. Принимать свое несовершенство.

Однажды осенью, когда дети были у бабушки, они поехали на дачу закрывать сезон. Старый дом, пахнущий яблоками и пылью. Они молча работали: он убирал садовый инвентарь, она заворачивала в старые одеяла кресла. Вечером сидели на холодной веранде, пили чай из термоса.

– Знаешь, что самое странное? – сказала Елена, глядя на оголенные ветки яблони. – Я сейчас меньше знаю о тебе, чем раньше. Раньше у меня была понятная картинка: муж, отец, партнер. А теперь… теперь ты для меня – территория с белыми пятнами. И мне… интересно их исследовать.

Андрей взял ее руку. Его ладонь была шершавой, теплой.

– Мне страшно, – признался он. – Что я тебе не понравлюсь. Что ты, разглядывая эти белые пятна, увидишь только пустоту.

– А мне страшно, что ты, увидев меня заново, поймешь, что тебе с этой – новой – женщиной не по пути.

– Тогда пойдем вместе, – сказал он. – И будем смотреть в одну сторону.

Они не поехали той ночью домой. Разожгли камин в старой печке, постелили матрасы на пол. Говорили до рассвета. Не о прошлом. О будущем. О том, какой могла бы быть типография, если бы открыли курсы для детей. О том, куда бы хотели съездить, когда дети вырастут. О том, что Елена хочет нарисовать фреску в их спальне. А Андрей – записать одну-единственную песню. Свою.

Измена стала не концом их истории, а местом крутого, болезненного поворота. Они не «сохранили брак» в том виде, в каком он был. Тот брак умер, не выдержав удара. Они хоронили его молча, без помпы, каждый день прощаясь с какой-то маленькой его частью – с бездумным доверием, с иллюзией нераздельности, с мифом о «половинках».

А из пепла и щебня они по кирпичику начинали строить что-то новое. Не «семью» как данность, а союз – добровольный, осознанный, хрупкий и оттого бесконечно ценный. Они учились быть не одним целым, а двумя сильными, отдельными мирами, которые выбрали вращаться на одной орбите. Гравитация между ними теперь была не привычкой и долгом, а выбором, который нужно было делать заново каждый день. Иногда этот выбор давался кровью. Иногда – тихой радостью от неожиданно найденного понимания.

И когда спустя год Елена, разбирая бумаги в столе, снова наткнулась на ту самую фотографию с Эйфелевой башни, она не заплакала. Она улыбнулась. Потому что та смеющаяся пара на снимке была для нее теперь не разбитым идеалом, а просто точкой отсчета. От той точки они прошли долгий путь. И сейчас, здесь, в настоящем, они с Андреем были другими. Более настоящими. Более сложными. Более… живыми.

Она положила фото обратно в ящик и пошла на кухню, где Андрей, ссутулившись, пытался по инструкции приготовить сложный рецепт пасты. Он что-то напутал, и на столе был творческий хаос.

– Нужна помощь? – спросила она, прислонившись к косяку.

Он обернулся, и на его лице было то самое выражение – смесь досады, решимости и самоиронии, – которое она когда-то, шестнадцать лет назад, полюбила больше всего.

– Кажется, я терплю фиаско, – сказал он.

– Ничего, – Елена подошла, взяла нож. – Начнем заново. С чистого листа.

И они начали. Снова.

Птица из забытой сосны

Находка.

Коттеджный посёлок «Сосновые Холмы» стоял на костях. На костях «Соснового Бора». Олег Кораблёв, приехавший осмотреть участок для потенциального заказчика, чувствовал это кожей. Не ностальгией – стёрлось почти всё, – а чувством геологического сдвига. Здесь был его культурный слой. Пятнадцать лет. Лагерная смена. Девочка.

Он шёл по дорожке между аккуратными заборами, и вдруг нога под ним провалилась. Неглубоко – в старую кротовину или пустоту от сгнившего корня. Он едва удержал равновесие, а когда отряхнулся, увидел в рыхлой земле уголок чего-то, явно не природного. Не стекло и не пластик. Дерево.

Олег, движимой внезапным любопытством, нагнулся, поддел находку ключами. Это был бумеранг. Грубо выструганный, почерневший от времени, с кривым крылом. На плоской стороне кто-то выжег инициалы: «О.К.». Его рука непроизвольно сжала шершавое дерево. В ушах зазвенело. Не память – её не было. Был провал. Чёрная дыра, на краю которой трепыхалась тень забытого чувства. И запах – акварельных красок и сосновой смолы.

«Бред, – отмахнулся он от себя. – Собрал же кто-то. Совпадение». Но сунул бумеранг в карман дорогой ветровки. Он жёг, как уголь.

Пень.

Анна Ильина приехала в посёлок по работе. Её, книжного иллюстратора, наняли для серии открыток «Ностальгия по советскому лету». Заказчик хотел милоту: пионеров, костры, смех. Анна же искала скелет. Призрак.

Она бродила с планшетом по окраине посёлка, где кончались ухоженные газоны и начинался дикий лес. И наткнулась на Пень. Не просто пень, а монумент. Широкий, приплюснутый, будто трон лесного царя. Сосна, которую спилили, когда строили коттеджи. Она села на него, ощутив холод дерева сквозь тонкую ткань брюк. И замерла.

Здесь. Именно здесь.

Пальцы сами потянулись к планшету. Она не стала рисовать пионеров. Она начала выводить контур птицы. Но не живой. Птицы-механизма, с крыльями из шестерёнок и клювом-лезвием. Таких она рисовала всегда, с детства. Это был её язык. Её шифр.

– Простите, – раздался голос сзади.

Анна вздрогнула, чуть не уронив стилус. Оборачиваться не хотелось. Голос мужчины врезался в её тишину, как в масло.

– Я… кажется, что-то потерял здесь. Вернее, не потерял. Запустил.

Она медленно обернулась. Мужчина лет пятидесяти, в дорогой, но помятой куртке, с лицом усталым и резким. В его руке был… бумеранг. Деревянный, тёмный. И в этот миг что-то в мире щёлкнуло. Не в голове. В воздухе. Будто два зеркала, десятилетиями стоявшие спиной друг к другу, вдруг развернулись и поймали отражение.

– Что? – выдавила Анна.

– Бумеранг, – он беспомощно поднял его. – Я только что… швырнул его. От нечего делать. И он улетел сюда.

Он смотрел не на неё, а на её руки. Вернее, на планшет. На эскиз механической птицы.

– Вы… – его голос сломался. – Вы всегда таких рисовали?

Лёд в груди Анны треснул с сухим, болезненным хрустом.

– Откуда вы знаете?

– Я не знаю, – честно сказал мужчина. Он подошёл ближе, его глаза, серо-зелёные, были распахнуты от изумления. – Но я… помню. Помню шестерёнки вместо глаз. И сосну. Этот пень.

– Этого не может быть, – прошептала Анна, отодвигаясь. – Лагерь… «Сосновый Бор». Тридцать пять лет назад. Вы… вы что, тоже?

– Олег, – сказал он, как представляясь. – Олег Кораблёв.

Имени она не узнала. Но когда он протянул руку, чтобы показать бумеранг, она увидела шрам на сгибе его большого пальца. Небольшой, белый, в форме буквы «Г». И её память выплюнула картинку: высокий мальчишка в медпункте, сжимающий окровавленную руку, а она, девочка с коробочкой акварели, застывшая в дверях. Он порезался, выстругивая… выстругивая…

– Бумеранг, – сказала она вслух. – Ты делал бумеранг. В кружке.

Теперь он отшатнулся, будто его ударили.

– Ты?..

Они смотрели друг на друга не как на давних знакомых, а как на призраков, материализовавшихся из тумана. Никакой радости узнавания. Один испуг.

– Почему ты никогда не подошёл? – внезапно, ядовито спросила Анна. Вопрос вырвался сам, из того самого пятнадцатилетнего существа, что жило у неё внутри.

Олег растерянно моргнул.

– Я… боялся. Ты всегда была в своём мире. С рисунками. Казалась такой… недосягаемой. А этот дурацкий бумеранг всё не получался. Я хотел, чтобы он идеально летал, прежде чем показать тебе.

– А я ждала, – сказала она тихо, глядя в сторону. – Весь последний день. Думала, вот подойдёт, наконец. Скажет хоть слово. Но ты просто стоял в кустах и смотрел. А потом уехал.

– Я думал, ты меня не заметила.

– Я всё замечала, – горько усмехнулась она. – Я тогда только и делала, что замечала. Тебя.

Наступила пауза. Ветер доносил лай собак из посёлка и запах чужого барбекю.

– Что мы сейчас делаем, Олег? – спросила Анна, и в её голосе была усталость взрослой женщины. – Вспоминаем старый лагерный роман, которого не было?

– Не было, – согласился он. – Была потенция. Возможность. Которая меня потом… всю жизнь преследовала. Как чёртова нерешённая задача.

Он сел на край пня, на почтительное расстояние. Положил бумеранг между ними, как границу.

– Я дважды был женат. И оба раза… как-то подсознательно искал ту самую девочку с пня. И не находил, конечно. Потому что её не существовало. Существовал только миф в моей голове.

– А у меня был Мальчик-С-Бумерангом, – призналась Анна. – Образ. Эталон. К которому тоже всё невольно примеряла. И который всё портил. Потому что живые мужчины не могут соревноваться с призраком.

Они сидели молча, разделённые тремя с половиной десятилетиями и одним куском дерева.

– И что теперь? – наконец, спросил Олег. – Мы разошлись по своим жизням, сказав «ах, вот как бывает»?

– А что ещё? – в её голосе зазвучал металл. – У меня выставка в четверг. У тебя, наверное, совещание. Мы не Олег и Аня из десятого отряда. Мы два взрослых человека с багажом, который друг другу не нужен.

Олег взял бумеранг. Повертел в руках.

– Он всё ещё не летает. Я только что проверил. Кривой.

– Да и не надо, – Анна уже собирала вещи в рюкзак, делая вид, что это просто странная встреча, которую пора заканчивать.

– Надо, – упрямо сказал он. – Я потратил на него тогда две недели. И всю оставшуюся жизнь – на мысли о нём. Хочу закрыть гештальт. Научиться его запускать. Поможешь?

Он сказал это так просто, так по-детски нахально, что она остановилась.

– Ты с ума сошёл?

– Вполне возможно. Но раз уж бумеранг привёл меня именно к тебе через тридцать пять лет… Может, это неспроста? Не для того, чтобы вздохнуть и разойтись. А для того, чтобы наконец сделать то, что не сделали. Хочешь попробовать его вместе? Прямо сейчас?

Он встал, отступил на поляну. Лицо его было серьёзным, почти отчаянным. Анна смотрела на этого седеющего, нелепого мужчину с игрушкой в руках. И вдруг поняла: она боится. Боится не его. Боится, что если они сейчас развернутся и уйдут, этот миф снова засосёт её, как трясина. На всю оставшуюся жизнь. Но если они запустят этот дурацкий бумеранг… Может, он и правда улетит, забрав с собой призраков?

– Ладно, – сказала она, сбрасывая рюкзак. – Давай попробуем. Но если он попадёт мне в голову, я засуду.

3. Полёт.

Они стояли посреди поляны, как два подростка. Олег показывал хват.

– Вот так, кажется. Угол должен быть.

– Ты не знаешь, – констатировала Анна.

– Конечно не знаю! Я же ни разу не кидал!

Они смеялись. Смех был нервным, сбивающим дыхание.

Первый бросок. Бумеранг шлёпнулся в землю в пяти метрах. Второй – закрутился волчком и упал. Третий – едва не зацепил сосну.

– Дай я, – вдруг сказала Анна.

Олег удивлённо передал. Она взвесила его в руке, что-то оценивая. Потом встала в странную, раскрепощённую позу.

– Ты… умеешь? – спросил он.

– Нет. Но я чувствую его баланс. Он же деревянный, живой. Почти.

Она замахнулась и плавно, с неожиданной силой, метнула бумеранг. Он взмыл вверх, описал широкую, красивую дугу, и… застрял в ветвях той самой сосны, что росла рядом с пнём.

Они задрали головы. Бумеранг болтался высоко, недосягаемо.

– Ну вот, – с обречённым смехом сказала Анна. – Прекрасная метафора. Застрял между небом и землёй. Как и мы.

– Стой, – Олег уже карабкался на сосну. Несмотря на возраст и куртку, он ловко ухватился за нижние сучья.

– Ты куда?! Слезай, сломаешь шею!

– Я тогда не долез! – крикнул он сверху, уже подтягиваясь. – На дерево за мячом! Помнишь? Я тоже струсил! Всю жизнь струсил!

Он говорил не ей. Он говорил самому себе. Тому мальчишке. Анна замерла внизу, сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как он, ругаясь, карабкается выше, как ветки хлещут его по лицу. Наконец, он дотянулся, сорвал бумеранг, сунул за пазуху и начал спускаться. Спускался он тяжело, дыша на разрыв.

Когда он спрыгнул на землю, куртка была в смоле, на щеке – царапина. Он вытащил бумеранг и торжественно протянул ей.

– Вот. Добыл.

Она взяла. Дерево было тёплым от его тела.

– Идиот, – сказала она беззлобно. – Совершенный идиот.

– Да, – согласился он, вытирая пот со лба. – Но теперь я хотя бы попробовал.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было прошлого. Было настоящее. Живое, сложное, неудобное. Царапина на его щеке медленно выступала кровью.

– У тебя… кровь, – сказала Анна и, не думая, достала из кармана чистый бумажный платок (у художника они всегда есть). Поднесла к его лицу, но не вытерла, а замерла.