Академонгородок. Роман в происшествиях
- -
- 100%
- +
– Ну так где твое войско, упырь? – надменно осведомился Морок.
– Да здесь они, по углам… – старик подошел к стене и топнул, раскатив по всему подземелью округлое эхо.
– Вставай, вставай, братва! Пришло наше время!
Ответом ему был глухой подземный стук. Сначала в одном, затем в другом конце подвала мраморные щиты пола зашевелились, ломаясь под ударами из могил. Одна из плит вдруг поднялась стоймя и опрокинулась, распавшись на куски. Над ямой показалась голова мертвеца, сплошь облепленная глиной. Скрежет и грохот наполнили подземелье. Одна за другой, изъеденные разложением и покрытые грязью фигуры прорастали сквозь вязкие пласты земли.
– А ну, становись! – скомандовал упырь прорезавшимся вдруг капральским басом.
Колченогое воинство, скользя по грязи и спотыкаясь, кое-как выстроилось вдоль стены.
– М-да-а… – протянул Морок, – хороши!
– Ничего! – упырь махнул лапой. – Почистим, подлатаем – сойдут за рабочий класс!
Стылый пересчитал новых подданных. Их было двенадцать.
Ну что ж, товарищ Куприянцев, подумал бригадир, неприятно улыбаясь, значит, говорите, сварщиков из-под земли достать?…
К двум часам ночи Александр Иванович, наконец, уснул. Перед этим он долго ворочался с боку на бок, уминая кочки и бугры старенького ватного матраса. В конце концов ему удалось вдавиться спиной в узкую кривую ложбинку, но оказалось, что комки свалявшейся ваты были не единственным препятствием на пути Александра Ивановича в морфеево царство. Счастье соперника, сумевшего опередить и в любви, и в фортуне, не давало покоя. Неужели правда, что Шамшурин женится на Людочке?! Чем же он, козел лысый, сумел охмурить девчонку?
Ну да бог с ней, с этой дурой Людочкой! Академика! Академика-то чем он взял?! Бездарь ведь несусветная, серость и вор! Аспирантов кто припахал забесплатно ему поля считать? С квартирными очередями кто махинации устраивал? И этому авантюристу Иван Данилович доверил самое дорогое – лучшую в институте тему и дочь! Эх, Паркан, Паркан!…
С горькой усмешкой на измученном лице Александр Иванович, наконец, забылся и тихонько захрапел, что случалось с ним каждый раз, когда он спал на спине…
И сейчас же в дверь Куприянцевых постучали.
– Кто там? – скрипучим со сна голосом спросила Алла, накидывая халат.
– Александра! Иваныча! Срочно! – одышливо прокричали из-за двери.
– Слышишь? – Алла толкнула спящего мужа. – Тебя! Случилось что-то…
– Ну, чего там еще? – Куприянцев сел на кровати, раздраженно нашаривая ногой тапочки. – Только задремал…
– Александр Иванович! – грянуло за дверью. – Москва вызывает! Академик на проводе!
– На каком проводе? Какой академик? – Куприянцев запрыгал на одной ноге, тщетно пытаясь попасть ногой в штанину.
За дверью тоже приплясывали.
– Паркан! Сам академик Паркан! Тот, что по радио… Только что, вот как вас сейчас!
Александр Иванович, наконец, узнал по голосу сторожа стройуправления Кисельникова.
– Представляете: звонок! Вызывает Москва! На проводе Паркан! Здравствуйте, говорит, товарищ Кисельников! Позовите мне срочно к телефону Куприянцева А. И., живого или мертвого! Я все побросал – и к вам! Скорее, Александр Иванович! Он ведь ждет там! Такой человек!
– Да не кричи ты! Ребенок спит! Иду уже, иду! – Куприянцев кое-как натянул пиджак поверх незастегнутой рубашки, подхватил со стола папку с текущими нарядами и выскочил за дверь…
Вернулся он полчаса спустя, все такой же расхристанный, но совершенно изменившийся в лице. В глазах Александра Ивановича плавал туман такого глубокого недоумения, какое встречается только у людей, которым неожиданно вылили ведро воды на голову. Слепо ступая в темноте, Куприянцев прошел в кухню и медленно опустился на табурет.
– Что случилось, Саша? – истерзанная ожиданием жена проступила в дверном проеме белым приведением.
– Мы едем в Москву, – деревянным голосом произнес Куприянцев.
– Как в Москву? Тебя что, снимают со строительства?
Кандидат наук усмехнулся.
– Мне дают лабораторию в Головном…
– Ой, Сашка! – Алла захлопала в ладоши. – Погоди, а жить где?
– Трешка в высотке на Котельнической.
– Ох… – Алла нашарила в темноте вторую табуретку и села рядом.
– Слушай, а ты не врешь? Что-то голос у тебя не радостный…
Александр Иванович в замешательстве барабанил пальцами по столу.
– Да черт его знает… Я сам не пойму, радоваться или…
– Как это ты не поймешь?! – возмутилась Алла. – Я за тебя понимать должна? Что тебе академик-то сказал?
– Академик? – испуганно переспросил Куприянцев. – Да он, видишь ли… как тебе объяснить… в общем-то он мне… меня…
Терпение Аллы лопнуло.
– Ну что ты мычишь опять?! Всю жизнь промычал, и снова – «мню» да «меню»! Промычишь опять квартиру – я тебе устрою сладкую жизнь! Академик среди ночи звонит, помощи просит, а он – ни «бе», ни «ме»!
– Да не просил он помощи! – досадливо отмахнулся Александр Иванович, тоже начиная терять терпение. Жёнина трескотня мешала ему поймать какую-то ускользающую мысль
– Как же не просил, если лабораторию обещал! – не унималась Алла. – Чего ж ему надо было, ночью-то?
Александр Иванович уставился неподвижным взглядом в окно, на краешек луны, исчезающий за черной, резко очерченной стеной сосен, похожей на график пилообразного напряжения…
– Он мне в любви признался, – тихо проговорил Куприянцев.
– Ну! Так а я о чем тебе… – Алла вдруг запнулась. – Погоди… В какой еще любви?
– До гроба, – вздохнул без пяти минут доктор наук.
– Это что… в духовном смысле? – осторожно спросила жена.
– В плотском, Аля! В самом, что ни наесть, интимно-телесном! – Александр Иванович прислонился пылающим лбом к вечно холодному боку электросамовара.
– Только что вскипятила, – с опозданием предупредила жена…
Дуя на обожженный лоб мужа, он повторяла:
– Боже мой, боже мой! Академик! Государственный человек! Пожилой… – она вдруг заглянула Куприянцеву в глаза. – А почему – ты?
– Да откуда я знаю! – Александр Иванович сердито дернул плечом.
– Сашка! – не отставала жена. – Скажи правду! Подавал повод?
– Сдурела совсем?! – если бы не темнота, Алла увидела бы, что супруг стал пунцовым. – Сама-то соображаешь, что несешь? Это ж статья!
– Статья не статья, – вздохнула Алла, – а сердцу не прикажешь… Если что, ты мне лучше сам признайся. Я пойму…
– В чем признаться?! – тихо взбеленился Куприянцев. – Дочь от кого у тебя?! Дура!
– Ага, я дура! – жена тоже перешла на сдавленный крик. – А почему же он позвонил именно тебе?!
– Сказано – не знаю! – чуть не плакал Александр Иванович. – Мало ли что этому психу в голову взбредет?! Видно, так уж карты легли…
Куприянцев вдруг замер. В темноте засветились белки его выпученных глаз.
– Карта! – прохрипел он и бросился в спальню.
Не обращая внимания на захныкавшую дочку, он включил верхний свет, рывком сбросил на пол постель вместе с матрасом и сразу увидел ее – мятую игральную карту, им самим засунутую под матрас и забытую. А ведь именно это велел сделать Станислав Морок, чтобы приворожить Лидочку Паркан!
Александр Иванович вспомнил вдруг, что, засыпая, несколько раз повторил «Паркан», «Паркан», как того требовала ворожба, но думал при этом не о Людочке, а об ее отце – академике! Да еще и лежал, вопреки инструкции, на спине!
– Мама! – слабо вскрикнул Куприянцев, и голос его прозвучал по-новому тоненько и пискливо.
Он схватил карту, поднес ее к глазам и без сил опустился на ржавую сетку. С похабной развязностью с фотографии на него смотрело лицо академика Паркана!
За время лежания под матрасом карта слегка измялась, в четырех местах была проколота остриями лопнувшей сетки, а главное – необъяснимым образом стала старше. Теперь это был король пик.
– Надо же… сработало, – тоненькое хихиканье Александра Ивановича испугало жену. – Нет, ты только посмотри! – Куприянцев хохотал все громче, не утирая сползающих по щекам слез.
– Король-то! – истерически вскрикивал он. – Король-то – голый!!!
В тот самый момент, когда товарищ Куприянцев разбудил городок строителей первым приступом безумного смеха, на берегу водохранилища, в том месте, где дремучий, еще не причесанный бензопилами, бор вплотную подступает к пляжу, показалась одинокая и во всех отношениях темная фигура. Увязая в рыхлом песке, она пересекла прибрежную отмель и уселась на поваленный ствол, возле когтистого, наполовину утянутого в песок корневища. Вспыхнула спичка, осветила на мгновение лицо Станислава Морока и улетела в воду. Остался только маленький огонек папиросы.
– Ну, хорошо, – бормотал Морок по укоренившейся за тысячелетия одиночества привычке разговаривать с самим собой. – Производственные задачи мы решили. Здание передовой науки будет построено в срок. Остается придумать, как разрушить его до основания… Не по кирпичикам разрушить, а по духу. Чтобы духу его здесь не было! Ишь, чего придумали! Протон, электрон – вот тебе и вся Вселенная! Ловко, шельмы, не спорю. Изящно даже. Только я вам этого не позволю. Вы у меня еще натерпитесь страху! И с бубном плясать будете, и жертву кровавую принесете, дайте срок!…
Станислав сердито отбросил папиросу.
– Итак, что же мы имеем? На дешевые магические фокусы местное население не клюет. Не та эпоха. Нужна планомерная работа. Нужна организация…
Тихий всплеск вдруг размыл молочную полосу, протянувшуюся от ног Станислава к тому месту у горизонта, куда собиралась нырнуть луна. Морок поднял голову. Что там, рыба гуляет?
Плеск повторился. Лунную дорожку пересекла тень. Тонкая рука поднялась над водой и снова скрылась. Стылый вгляделся во тьму. Кому это вздумалось купаться в такую холодину? Вода здесь и летом не парное молоко, а уж теперь, холодными сентябрьскими ночами и вовсе зубы ломит… Впрочем, от институтской молодежи всего можно ожидать. Они и зимой в прорубь полезут, не застесняются!
Плеск раздался снова – совсем близко от берега, и вдруг из-под воды поднялась во весь рост хрупкая девичья фигурка. Луна, готовая нырнуть у нее за спиной, остро прочертила силуэт девушки на фоне неба и моря.
Станислав хмыкнул. Несмотря на темноту, он сразу заметил главное: девушка была очень красивой, абсолютно голой и нисколько не стеснялась. Море ей было по колено во всех смыслах.
– Здравствуй, одинокий рыбак! – девушка шагнула на берег. – Я купалась в реке, увидела тебя и полюбила!
С ее волос стекали лунные потоки, затейливо выбирая путь по изгибам тела.
– Разреши мне поцеловать тебя, о, юноша!
Станислав смерил ее внимательным взглядом.
– Ну, поцелуй…
Девушка торопливо откинула волосы, наклонилась к сидящему Мороку и впилась губами в его рот.
Ледяная волна окатила вдруг Станислава, пронизав его тело запредельным, каким-то криогенным морозом, словно коварная пловчиха опрокинула над ним сосуд Дьюара и плеснула в лицо жидким азотом. Прикосновение этих губ было бы смертельным для любого человека. Но не для Стылого Морока. Вдохнув ледяную волну, он ответил на поцелуй.
Девушка с пронзительным криком отскочила, прижимая ладони к обмороженным губам. Она хотела было нырнуть в воду, но Стылый щелкнул пальцами, и тело ее, описав в воздухе дугу, ударилось о ледяную корку. Лед широкой полосой отделил береговую линию от чистой воды.
– Встань, подойди, – негромко приказал Морок.
Девушка со стоном поднялась и, прихрамывая, вернулась к нему.
– Кто ты? – спросил Стылый. – Именем Тартара – отвечай!
– Накхта… – девушка опустила голову, зябко повела плечами. Волосы ее покрылись инеем.
– Русалка?
– Да… – уныло кивнула она и, подумав, добавила:
– Мой господин…
– Чем это ты тут промышляешь, Накхта? – насмешливо спросил Морок. – Отчего тебе на дне не сидится?
Девушка бросила на него осторожный взгляд.
– Там страшно, господин… Затопленные деревни. Мертвые домовые. Я их боюсь. Они злые.
– А ты, значит, добрая? Тихо-мирно людей гробишь?
– Люди завалили мой дом камнями! – в голосе русалки скрипнул колючий иней. – Они похоронили моих сестер под плотиной, перегородили реку, сделали ее мутной лужей. Но это еще не самое страшное. Они затопили свои собственные кладбища, заставили мертвецов жить на дне. Под водой теперь тесно…
– Зачем же ты еще новых туда тянешь? – спросил Морок.
– Я хочу, чтобы они это увидели…
Накхта, дрожа, переступала босыми ногами в снежной каше. Ледяная полоса вдоль берега постепенно таяла.
– Твой рассказ тронул меня, мокрая тварь, – высокомерно произнес Морок. – Я позабочусь о тебе.
– Спасибо, господин! – русалка опустилась на колени, погрузившись в ледяное месиво почти по пояс. – Я постараюсь усладить твой досуг всем любовным жаром, на какой способно мое тело… если тебе будет угодно им воспользоваться.
– А вот это ты брось, – Морок строго нахмурил брови. – Что за нимфомания еще?
– Так я ведь нимфа, – Накхта позволила себе улыбнуться сквозь упавшие на лицо пряди волос. – Все, что у меня есть – это мое тело.
– Вот и не разбрасывайся им налево и направо!
– Разве оно некрасиво? Мне нравится дарить мое тело. Я хочу принадлежать тебе, мой господин!
– Ты и так принадлежишь мне, – Станислав протянул руку и взял девушку за подбородок. – Я могу сделать с тобой все, что захочу. Превратить в кусок льда или бросить в печь…
– Да, да… – шептала русалка.
Снег под ней таял и испарялся.
– Но сейчас у меня другая прихоть. Ты будешь жить на суше. Среди людей. И служить мне, – он пристально глядел в ее прозрачные глаза. – А дарить тело и отнимать жизнь будешь только по моему приказу.
– О! Только прикажи, господин!
– Ну все, остынь, – Морок оттолкнул девушку. – Завтра на этом же месте получишь одежду и бумаги. Люди не живут без бумаг. А пока иди, плавай. И чтоб никаких утопленников!
Когда круги на воде перестали тревожить лунную дорожку, Станислав поднялся и направился к лесу.
– Вот теперь, – прошептал он, – я настоящий бригадир!
1970. Инъекция счастья
Дождь то совсем заливал ветровое стекло, то вдруг отступал, словно отбрасываемый светом фар, и тогда впереди мелькали мокрые стволы деревьев и низкорослые кусты. Холодная сырость проникала сквозь ветхий брезент в кабину, и даже бешенная тряска не могла меня больше согреть. Дороги не было. То, что я принял за дорогу, оказалось всего лишь просекой, неизвестно куда ведущей сквозь лес. Но поворачивать назад не хотелось. Если я еще не окончательно потерял направление, где-то здесь должен проходить тракт. Рано или поздно я выберусь на него, мне просто больше ничего не остается, и вот тогда… какой же русский не любит быстрой езды!
Далеко впереди вдруг мелькнул свет, и скоро отчетливо стали видны фары приближающегося автомобиля. Ну, так и есть! Вероятно, просека выходит прямо к тракту. Вот это удача!
Я не мог прибавить газу, опасаясь налететь на пень, или засесть в какой-нибудь канаве в двух шагах от дороги. Однако встречный автомобиль тоже двигался очень медленно, и скоро я с удивлением заметил, что его также кидает на кочках и рытвинах. Что за черт? Еще один горе-путешественник пробирается по просеке? Нет, это, наверное, трактор из лесничества, или деревенские браконьерят потихоньку.
Когда до машины оставалось метров тридцать, я уже заподозрил неладное. Навстречу мне двигался точно такой же старенький «газик», как у меня. Он совершенно синхронно с моим проваливался в рытвины и подпрыгивал на ухабах.
Начиная догадываться, в чем дело, я остановился и вышел из машины. Возле открытой дверцы того «газика» тоже стоял человек. Помахав рукой, я убедился окончательно – передо мной было мое собственное отражение!
Сразу вспомнился эпизод из кино: шпионы натягивают на горной дороге большой лист фольги, и герой, пытаясь отвернуть от «встречной машины», летит в пропасть. Но кому понадобилось так тонко шутить здесь, в лесу?
Подняв воротник, я направился навстречу своему отражению. Мне хотелось рассмотреть вблизи и потрогать неведомую преграду, однако зеркальная поверхность была настолько чиста, что даже подойдя вплотную, я никак не мог ее увидеть. Мало того, на ней не было ни одной капли воды, а ведь дождь продолжал лить, и его струи метались в разные стороны, подчиняясь порывам ветра. Что же это за материал? Я вытянул руку навстречу зеркальному двойнику и вдруг с ужасом ощутил прикосновение его влажной и теплой ладони.
Не успев сообразить, в чем дело, я без оглядки бросился к машине. Мне казалось, что ожившее отражение, усмехаясь, глядит мне вслед. Только в машине я почувствовал себя в относительной безопасности и рискнул поднять глаза. «Газик» двойника стоял на прежнем месте, но его самого не было. Видимо, он продолжал разыгрывать из себя отражение и тоже залез в кабину. А может, все-таки показалось?
Сидеть без движения было невозможно, зубы стучали не столько от страха, сколько от холода. Наконец, я решился, быстро отворил дверцу, выбрался из машины и только тогда поднял глаза на двойника. Он стоял напротив.
Медленно, останавливаясь после каждого шага, я снова приблизился к незримой черте, отделявшей меня от него.
– Спокойно! – сказал я, обращаясь к нам обоим, – не надо нервов!
Снова медленно поднялись руки – моя правая и его левая – и снова встретились. Да, это без сомнения была человеческая ладонь, хотя я и не мог ее толком ощупать, так как пальцы всегда натыкались на пальцы. По той же причине мне поначалу никак не удавалось дотронуться до какой-нибудь другой части тела двойника. Я попытался было делать обманные движения – размахивал руками, приседал и снова, но это ни к чему не привело. С тем же успехом можно было проделывать подобные упражнения перед зеркалом. Страх постепенно проходил, уступая место любопытству. Неужели передо мной, в самом деле зеркальный двойник? Но как войти с ним в контакт, или, хотя бы, дотронуться до него? В конце концов я нашел решение и коснулся его лбом, затылком, спиной, коленом и носом. Сомнений не было – это не отражение, а живой человек, однако общаться с ним совершенно невозможно, ибо любые мысли приходят нам в голову одновременно, и все действия абсолютно синхронны. Я не мог ни договориться с ним, ни обойти, ни оттолкнуть. Передо мной была идеальная преграда – я сам.
Из глубины леса послышался вдруг треск сучьев. Человек или зверь пробирался там через бурелом. Шум постепенно приближался, но откуда именно он идет, определить было трудно. Я замер, прислушиваясь.
Впереди, за спиной двойника качнулись кусты, и из чащи на просеку выбралась темная фигура. За ней показалась другая, третья, четвертая. Выстроившись цепью, они медленно побрели ко мне. Свет фар упал на их лица, вернее, на их лицо, потому что у всех четверых оно было одно. Мое.
Я быстро оглянулся. Нет, сзади никого не было, они действительно шли только оттуда. Один из них, приблизившись к «газику» двойника, открыл дверцу и влез внутрь. Остальные трое последовали за ним. Прогудел сигнал, и двойник, до сих пор прилежно игравший роль моего отражения, вздрогнул, повернулся и побежал к машине. Он сел за руль, завел мотор, и «газик», развернувшись, быстро укатил в темноту, исчезли даже его огни.
Я не знал, что подумать. Любой нормальный человек на моем месте давно бы мчался в противоположную сторону и газу бы поддавал. Но я уже не чувствовал себя нормальным человеком.
В лесу снова послышался треск, и на просеке показалась еще одна фигура. Но это был не двойник. Ко мне, жмурясь от света, приближался немалого роста бородатый старик в длиннополом плаще. Подойдя вплотную, он небрежно, как старому знакомому, сунул мне широкую ладонь и, глядя на машину, произнес:
– Бог на помощь, странничек… Чего озираешься-то, напугал кто?
– Да нет, – ответил я, внимательно разглядывая его, – кто меня мог напугать?
– Ну, мало ли, – он безразлично пожал плечами, – бывает, померещится… А едешь откуда?
Я рассказал ему, что сбился с дороги.
– Это с тракту, что ли? Далеко ж тебя черти занести… Тут, парень, до тракту знаешь сколько? К утру тебе не доехать. Давай, глуши мотор, пойдем греться, сыро.
Я огляделся по сторонам. Оставлять машину на просеке не хотелось.
– Может, поближе подъедем?
Старик покачал головой.
– Ближе не подъедешь. Да и не сделается ничего с твоим тарантасом, тут недалеко…
Мы прошли около километра, продираясь сквозь густой ельник, и оказались на большой поляне у подножия лохматой сопки. Дождь кончился, над лесом повисла крупная луна, освещая двухэтажный бревенчатый дом в центре поляны. Старик прибавил шагу. Я немного отстал, оглядываясь по сторонам, но кроме еще одной, низенькой постройки в стороне от дома, ничего разглядеть не сумел.
Неожиданно откуда-то сверху, как мне показалось, с крыши дома, послышался тихий встревоженный голос:
– Что, все уже?
– Все, все, – буркнул старик, торопливо поднимаясь на крыльцо.
– А что вы с ним сделали?
Старик на мгновение замер у двери.
– Ну, ты! – гаркнул он вдруг. – Чего несешь-то спросонья, спать ложись! – и, повернувшись ко мне, кивнул головой, – заходи, заходи.
Он открыл дверь. Тусклый свет керосиновой лампы упал на крыльцо.
– Ох! – раздалось наверху, и луна блеснула в чьих-то глазах, широко раскрытых от удивления.
– Ну? Скоро? – спросил старик, обращаясь не ко мне, а к человеку на крыше.
– Да ладно, ложусь уже! Прячьтесь, – ответил тот.
Мы вошли в дом и, миновав заставленные разной рухлядью сени, оказались в просторной комнате с длинным столом и печью у стены. За столом, подперев кулаком сизую испитую ряшку, дремал парень в грязной майке. Руки его до плеч были расписаны синими узорами. У окна, устремив вдаль твердый, чуть ироничный взгляд, стоял видный седой мужчина в дорогом сером костюме. И, наконец, в углу, спиной ко всем, верхом на колченогом стуле, сидела и курила тощая белокурая девица в узких бриджах и сапогах на высоком каблуке, вся в ремешках и на замочках. Она даже не обернулась, когда мы вошли, и продолжала задумчиво пускать дым в потолок. Седой же, напротив, любезно мне улыбнулся и отвесил полный достоинства поклон. Узорчатый парень поднял голову, окинул меня с ног до головы мутным взглядом и хмыкнул.
– Дохтор, – произнес старик, снимая плащ, – ты, что ли, сегодня кухарил? Подавай.
Седой, не меняя гордого наклонения головы, величественной поступью подошел к плите, снял с нее большой чугун, накрытый облупленной эмалированной крышкой, и поставил его на середину стола.
– Какую миску дать молодому человеку, Хозяин? – осведомился он у старика.
– Студентову давай. Он на крыше нонче…
– Спасибо вам большое, – сказал я старику, хотя неестественность этого странного сборища сильно действовала мне на нервы, – выручили вы меня. Вот только, извините, имени и отчества вашего не знаю…
– А и не надо тебе мое отчество. – старик уселся во главе стола, огладил бороду. – Хозяином зови. Они так зовут, и ты зови. Тут, парень, все без отчества. Это вот – Дохтор (Седой кивнул и принялся разливать по мискам красный борщ), этот в майке – Блатной, а вон то, – Хозяин указал на девушку, все еще сидевшую к нам спиной, – вон то – Заноза…
– И если вы обратили внимание на крышу, – вставил Доктор, – то могли видеть там еще одного члена нашего маленького общества, так называемого Студента.
– А вы здесь просто так собираетесь, – спросил я как можно беззаботнее, – или у вас учреждение?
У девушки вдруг затряслись плечи. Она выронила сигарету и прижата ладони к лицу. Я думал, она разрыдается, но оказалось, что ее сотрясает безудержный хохот.
– У-учре… Ой, не могу! Учреждение! Слу… слушай! Санаторий тут! У-умора! Курорт!
Она, наконец, повернулась лицом ко мне. Очень симпатичное лицо. Даже красивое.
– Ну, ты даешь, Пациент!
Кличка, данная мне девушкой, приклеилась мгновенно. В следующей же фразе Доктор назвал меня Пациентом. Блатной произносил это слово с трудом, но переиначивать не пытался, что же касается Хозяина, то ему было совершенно все равно, как меня называть, и поэтому он удовлетворился этим именем, как первым попавшимся. Заноза, между тем, продолжала веселиться:
– Хозяин! Когда пойдем на процедуры?
Блатной снова хмыкнул, но старик нахмурился:
– После. Поесть-то надо, нет?
Доктор поднес ему на плоской тарелке пару соленых огурцов, головку чеснока и граненый стакан, до краев наполненный мутноватой жидкостью. Хозяин, никого не приглашая, вытянул жидкость, хрустнул чесноком и потянулся к борщу. Остальные, заняв свои места у стола, тоже принялись за еду. Я решил ничему не удивляться, по крайней мере до тех пор, пока не отогреюсь и основательно не закушу.
Некоторое время все молчали.
– Завтра на крыше Блатной, – сказал, наконец, Хозяин. – А кухарит Заноза…
– Кстати, продукты кончаются, – заметил Доктор, – и, с позволения сказать, кухарить становится затруднительно. Надо бы кого-нибудь послать в деревню.