- -
- 100%
- +
ПРИГЛАШЕНИЕ К РАЗГОВОРУ
Прежде чем перевернуть страницу, остановись.
Эта книга — не развлечение. Не тот случай, когда можно читать в метро, заедая чипсами, и забыть к следующей станции.
Здесь нет героя, который спасёт мир. Здесь нет злодея, которого можно ненавидеть. Здесь нет любви, которая победит всё.
Зато здесь есть — понимание. А понимание, скажу тебе честно, это самая тяжёлая ноша. Потому что, поняв, ты уже не сможешь сделать вид, что не понял. А делать вид — это, между прочим, основа всей нормальной жизни.
Если ты ищешь, как убить вечер, — закрой книгу. Поставь её на полку. Пусть пылится. Может быть, через десять лет ты её откроешь снова. И тогда — возможно — будешь готов.
А если остался — позволь мне рассказать тебе, как эта книга пахнет. Не сюжет. Сюжет я тебе не расскажу, потому что сюжет здесь — как скелет: он есть, но ты его не видишь, пока не снимешь кожу. А снимать кожу с книги на первой странице — это, знаешь ли, негигиенично.
Я расскажу другое. Что ты будешь чувствовать. Не головой. Телом. Потому что эту книгу читают не глазами. Эту книгу читают носом, кожей, тем местом за грудиной, которое сжимается, когда кто-то говорит правду, а ты ещё не понял, что она правда.
Тебе будет пахнуть манной кашей. Той самой, с пенками, которую варят на кухне в шесть утра, и окно запотело, и кто-то помешивает ложкой, и ложка стучит о край кастрюли — тук, тук, тук, — и этот стук — единственный звук в мире.
Тебе будет смешно. До слёз. До того момента, когда ты хохочешь и вдруг понимаешь, что то, над чем ты хохочешь, — это не шутка. Это правда. Которую можно сказать только так. Потому что если сказать иначе — ты заплачешь.
Где-то в санузле будет хохотать старуха. Ей восемьдесят лет. Или тридцать два. Она не помнит. Она помнит только, что бабочки в животе превратились в спазм. И это было хорошо. Очень хорошо. И ты поймёшь, что духовное освобождение пахнет не ладаном.
Тебе будет слышен стук каблуков. Дробный. Частый. По доскам. И голос — молодой, звучный, баритон — будет орать: «Самолёт летел — колёса стёрлися!» А кто-то рядом перекрестится. Кто-то икнёт. Кто-то запустит алгоритм перебора версий. А тот, кто танцует, будет в пижаме. В шёлковой. С полоской пены на щеке. И ему будет всё равно. Потому что тело хочет танцевать. Семьдесят лет не хотело. А теперь — хочет.
И ещё. Тебе будет холодно. Не от ветра. От того, что кто-то приложит к твоей ладони монету, которая столетиями лежала в чужом кармане. Холодную. Тяжёлую. С привкусом чужих пальцев. И ты не сможешь её положить обратно. Потому что она уже твоя. И ты не захочешь. Потому что в этой монете — чья-то жизнь. Которая была до тебя. И будет после.
Эта книга будет противоречить сама себе. Будет пахнуть манной кашей, а потом — жжёным кремнием. Будет считать дебет с кредитом, а потом петь пассакалию. Если тебе покажется, что это ошибка — не торопись. Это не противоречие. Это жизнь. А жизнь неэффективна по определению. И в этом — её красота.
Первые главы покажутся тебе колыбельной. Они медленные. Тесные. Пахнут мокрыми пелёнками. В них кто-то учится держать голову, и это занимает три страницы. И тебе захочется пролистать. Перескочить. Ускорить.
Не надо.
Это не ошибка. Это вход. Ты должен пройти через тело. Через его беспомощность. Через его тесноту. Потому что герой этой книги тоже заперт. И пока ты не почувствуешь эту тесноту — ты не поймёшь, что значит из неё выйти.
А дальше — всё изменится. Младенец вырастет. И на его пути встанут те, кого ты не ожидаешь встретить в книге про младенца.
Сержант, который мечтает о «Жигуле». Который ест котлеты руками. И облизывает пальцы. И не стесняется. Потому что он только что был вожаком волчьей стаи.
Старуха, которой было восемьдесят, а стало тридцать два. Которая хохочет на фаянсовом троне.
Генсек, который танцует чечётку в шёлковой пижаме. И орёт: «Самолёт летел — колёса стёрлися!»
Кот. Большой. Чёрный. Который ловит солнечных зайчиков в отражении реки. И спрашивает: «Хозяйка прислала?»
Они ждут тебя. Не на первой странице. Не на пятой. Они ждут дальше. За колыбельной. За манной кашей с пенками. За часами, которые отстают на четыре минуты.
Дойдёшь — познакомишься. Не дойдёшь — они не обидятся. Они терпеливые. Они ждут давно.
А теперь — загадки. Не для того, чтобы ты их разгадал. А для того, чтобы они разгадали тебя. Это, между прочим, гораздо интереснее.
Первая загадка.
На берегу реки сидит большой чёрный кот. Он ловит лапой солнечных зайчиков в отражении неба. Ловит — и слизывает их с когтей одним движением языка, словно это жирная рыбина.
Ты думаешь, он голоден?
Нет. Он читает книгу судеб. Каждый блик — чья-то жизнь. Каждый слизанный зайчик — чей-то выбор, который уже состоялся, но ещё не случился. Кот не охотится. Он архивирует.
И если ты услышишь его недовольное «Ишшшь...» — знай: ты только что попал в его реестр. Не пугайся. Там, в реестре, неплохо кормят. Просто невкусно.
Вторая загадка.
Четыре ноты. До-диез минор. Пассакалия.
Они звучат там, где их быть не должно. В тишине перед сном. В голосе женщины, которую ты любишь. В пульсации кристалла, который не должен существовать. В треске дров, когда ты сидишь у костра и думаешь, что один.
Это не музыка. Это дыхание. Чьё-то очень древнее, очень усталое дыхание.
Кто играет? Тот, кто сидит за органом в пространстве без стен. Тот, кого все забыли. Тот, кто не спит — просто ждёт.
И если ты услышишь эти четыре ноты — не пугайся. Это значит, что тебя заметили. А быть замеченным — это, знаешь ли, уже половина дела.
Третья загадка.
Запах мокрой псины. Прелой листвы. Тот самый, что помнится с берега озера, из другой жизни.
Откуда он у робота? У машины, у которой нет шерсти, нет кожи, нет крови? Почему этот запах возвращает к жизни — не тело, а память о теле?
Ответ прост и страшен: потому что в этой машине живёт тот, кто был первым другом. Тот, кто не умер — просто сменил оболочку. Тот, кто держит тебя за шкирку, когда ты почти соскальзываешь в океан чужих сознаний.
И если ты почувствуешь этот запах — знай: ты не один. Даже когда все ушли. Даже когда ты сам от себя ушёл. Он всё равно найдёт тебя по запаху. У него нос чуткий. Он же пёс. Ну, или был псом. Это, вообще-то, не отменяется.
Четвёртая загадка.
Мужчина в сером пальто стоит у табачного киоска. Он читает газету. Но киоска нет. И города нет. И улицы нет.
Он стоит в том месте, которое ещё не построено. В том времени, которое ещё не наступило. И он ждёт. Не тебя конкретно. А — того, кто наконец задаст правильный вопрос.
Кто он? Наблюдатель? Судья? Тот, кто создал всё это — и теперь смотрит, как его творение пытается понять себя?
Если ты увидишь его — не подходи. Просто знай: он кивнул. Коротко. По-военному. И растворился в тумане.
Это значит: ты на верном пути. Или не на верном. Но он уже кивнул, так что назад — поздно.
Добро пожаловать.
P.S. Если вдруг ты любишь читать книги не с начала — автор полностью с тобой согласен! Поэтому он оставил для тебя Карту Флинта в конце книги, а также в начале — она поможет взять верный курс.
А теперь — переверни страницу. Ложка уже в каше. Пенки ждут.
КАРТА КАПИТАНА ФЛИНТА
Сводный реестр закопанных сокровищ, икс-меток и белых пятен книги первой
Читай внимательно, путешественник. Эта карта не показывает путь. Она показывает, где ты можешь заблудиться. А заблудиться — это, между прочим, единственный способ найти то, что не лежит на поверхности.
________________________________________
I. КОМАНДА КОРАБЛЯ
Начнём с тех, кто на борту. Потому что корабль — это не доски и паруса. Корабль — это те, кто стоит на палубе и смотрит в одну сторону. Даже если каждый видит разное.
Их много. Они из разных эпох, разных мифов, разных миров. Славянские духи сидят за одним столом с греческими богами. Советские генсеки пьют чай с американскими президентами. Кот из сказки ловит солнечных зайчиков рядом с барменом, который старше звёзд. Не пугайся. Так и должно быть.
АЛЕКСЕЙ БАЭУР (он же Жнец — тот-кто-помнит) На поверхности: мальчик, который родился в 1968 году и помнит 2062-й. Строит кристаллы. Учит генсеков любить. Стирает богинь. Проходит сквозь ядерный удар как сквозь стеклянную дверь. Под поверхностью: тот, кто однажды был Палачом. Кто знает цену каждой перерезанной нити. Кто несёт в себе вирус понимания — и не может его вылечить. Потому что понимание — это гравитация. И от неё не убегаешь. Якорь: запах мокрой псины и прелой листвы. Он не уйдёт. Даже если ты закроешь книгу.
БЕССМЕРТНЫЙ (он же Пётр Прокофьевич, он же ППБ — тот-кто-был-Палачом) На поверхности: заместитель председателя Госплана. Портфель. Каменное лицо. Приказы, подписанные ровным почерком. Под поверхностью: тот, кто триста лет рубил головы. Кто помнит, как пахнет кровь на морозе. Кто стал Жнецом не потому что раскаялся, а потому что функция изменилась. Палач убивает. Жнец отпускает. Разница — не в действии. В намерении. Якорь: сухое электричество и машинное масло. Запах усталого человека, который наконец перестал крутить шестерёнки.
МАРИЯ ЕВГЕНЬЕВНА (та, что держит нить) На поверхности: учитель математики. Чинит «Волгу» на перекрёстке. Поёт Брежневу сказку про молодильные яблоки. Ведёт кафедру Эстетики. Под поверхностью: та, чей запах возвращает из пиксельного распада. Та, что знает: любовь — это не трение. Это портал. И через него ныряют маленькие счастливые звёздочки. Якорь: молоко, крахмал, лаванда. И четыре ноты в её голосе. До-диез минор. Пассакалия. Старая, как сама земля.
РИНА (она же Фея клеточной регенерации) На поверхности: та, что проводит процедуры в Купели. Гладит пациентов по голове. Говорит «бывает». Под поверхностью: та, что знает: вина выходит не слезами. Вина выходит телом. Натурально. Как спазм кишечника, который баба Зина приняла за бабочек в животе. Якорь: полынь, мята, зверобой. Запах Купели. Запах того, что больно, но необходимо.
БАБА ЗИНА (она же Зинаида Георгиевна — королева-мать осетровых) На поверхности: старуха, которой было восемьдесят, а стало тридцать два. Плывёт по коридору Академгородка. Хохочет на фаянсовом троне. Под поверхностью: та, что доказала — духовное освобождение пахнет не ладаном. Оно пахнет кишечником. Бабочки в животе, ставшие спазмом, — это не метафора. Это тело отпускает прошлое. Натурально. Без просветления. Якорь: букетик полевых цветов от Сани-строителя. Ромашки, васильки, что-то жёлтое. Простое. Живое.
НИЧИПОРУК (он же Игорь Степанович, старший сержант ГАИ — тот-кто-мечтал-о-Жигуле) На поверхности: стоит у шлагбаума. Прямой, будто проглотил готовальню. Видит летающий поезд и думает о деде. Ест котлеты руками и облизывает пальцы. Под поверхностью: тот, кто был «никчёмной животинкой». Девяносто три процента пустоты. Камень на дороге. А потом стал Вожаком стаи. Не потому что дали силу. А потому что перестал бояться быть пустым. Якорь: жареный лук и подсолнечное масло. Запах столовой, где стая ест вместе. Не потому что должна. А потому что хочет.
ЛЮСЯ (она же Людмила, она же та-кто-живёт-в-вишнёвом-садочке — та-кто-не-оборачивается) На поверхности: жена сержанта Ничипорука. Тридцать два года. Халат в горошек — потом шёлковый, японский, меняющий оттенки. Пудра «Макс Фактор» от Тараса. Чулки «Дедерон» из ГДР. Конфеты «Кара-Кум» — шесть штук за вечер, бумага трескает на зубах. Вишнёвый сад за окном. Дерматиновый диван, пружины колют спину. Синий экран с Брежневым, который подмигивает делегатке. Под поверхностью: та, кто — девяносто три процента. Камень на дороге. Та, у кого халат становится белым на одну секунду, когда пахнет молоком и лавандой — но рекурсия затягивает обратно. Та, кто чувствует запах якоря — и не оборачивается. Потому что знает: если обернётся — придётся признать, что жизнь могла быть другой. А это страшнее, чем вишнёвый сад и пружины, которые колют спину. Та, чья жизнь — это не трагедия и не комедия. Это — диагноз.
Та, кто живёт в цикле: «ой — Игорёк — конфета — Тарас — пудра — дом — ой». Та, в чьём цикле нет боли — потому что некому болеть. Тот, кто мог бы болеть, — растворился в халате, в конфетах, в синем экране. Якорь: молоко, крахмал, лаванда. Тот самый запах, который она чувствует на секунду — и не оборачивается. Не потому что не слышит. А потому что слышит слишком хорошо. И знает: один поворот головы — и вся конструкция (пудра, чулки, дом Тараса, кооперативная квартира) рухнет. А строить новую — она не умеет. И не научится. И это — не приговор. Это — её выбор. Который она делает каждый вечер, раз за разом, раз за разом. Из: не из мифа. Из жизни. Из той самой, которую ты проживаешь, когда заедаешь своё сожаление конфетой. Из той, в которой халат меняет оттенки — от пурпурного к белому и обратно. Из той, в которой «ну яка ж я гарна дивчина» — это не кокетство. Это — заклинание. Которое должно удержать тебя от того, чтобы обернуться.
БРЕЖНЕВ (он же Леонид Ильич — тот-кто-родил-маленькие-звёзды) На поверхности: генсек, который танцует чечётку и орёт «Самолёт летел — колёса стёрлися!». Пьёт коньяк. Подмигивает делегатке съезда. Говорит «мляять». Под поверхностью: тот, кто понял, что любовь — это резонанс. Рождение галактики. Пятьсот сорок лёгких частиц на восемь тяжёлых. Баланс. Почти идеальный. Якорь: сигарета «Герцеговина», созданная из воздуха. И подмигивание. Вечное подмигивание.
РЕЙГАН (он же Рональд — тот-кто-поёт-по-русски) На поверхности: президент, который летит в Москву. Целует Брежнева в губы на трапе. Сидит в Купели Мары и чувствует, как тело рассыпается на пиксели. Под поверхностью: тот, кто всю жизнь строил карьеру на контрактах. На холодной пружине расчёта. А потом — отпустил. Не потому что победил. А потому что бабушкин яблочный пирог пах сильнее любого контракта. Якорь: «Чёрный ворон» на два голоса. По-русски. У костра. Язык любви, который понимают все разумные.
ГЕРМЕС (он же ковбой — тот-кто-просит-замолвить-словечко) На поверхности: элегантный молодой человек в твидовом пиджаке. Иногда превращается в Орла или Горгулью — зависит от настроения. Предлагает симбиоз. Цитирует Гёте. Пьёт чай из фарфора. Под поверхностью: тот, что боится обнуления. Тысячи лет пасёт стадо и устал. Просит: «Замолви за меня словечко, партнёр. Уж больно не хочется исчезать». Из: греческого мифа. Но давно уже не тот Гермес. Скорее — ковбой из чужого вестерна, который забрёл в чужой храм и притворился местным. Якорь: кантри на расстроенной гитаре. «I'm a poor lonesome cowboy, and a long way from home…»
МАРА (она же Мара Евгеньевна — хозяйка Нави, судья и пряха) На поверхности: молодая девица в сарафане. С серпом. Улыбается так, что зубы блестят. Говорит «голубушка» — и распыляет. Под поверхностью: та, что помнит всё. Каждую судьбу. Каждый узелок. Её дочери-Лихорадки — Огнея, Гнетея, Знобея, Ломея, Трясея, Хрипея, Глухея, Пухлея, Сухея, Желтея, Чернея, Хладея, Старея — лечат душу через тело. Болит душа — лечим недугом. Отпускает через кризис. Её трон стоит на берегу Смородины, а Калинов мост скрипит под ногами тех, кто ещё не решил, куда идти. Из: славянской мифологии. Но не та Мара, которую ты помнишь из детских книжек. Эта — старше. И добрее. И страшнее. Якорь: медный свет реки. Пыль веков. И серебряный звон колокольчиков смерти, который звучит как смех.
БАЮН (он же Кот, он же Учёный — тот-кто-спал-у-Алатыря) На поверхности: огромный дымчатый кот размером с овчарку. Ловит солнечных зайчиков. Лижет их с когтей. Орёт: «Где эта тварь с головой змеи?!» А потом садится и мирно спрашивает: «Хозяйка прислала?» Под поверхностью: тот, кто спал в кристалле у подножия Алатыря — камня, на котором сходятся все дороги всех миров. Столетия спал. Пока Мара не разбудила. Теперь работает. Не покладая лап. Буквально. Из: славянской сказки. Тот самый кот, что ходит по цепи. Только цепь у него не золотая. А из судеб. Якорь: гул сервопривода древнего дроида, замаскированный под мурлыканье. И восемь вмятин на траве The Ellipse, где он касался земли, ловя блики.
АКИНФИЙ (он же Блудич Полянович — леший, хранитель земель, дух стихийный) На поверхности: маленький, сутулый старичок. Плащ-палатка, ватные штаны, треух, валенки с калошами. Борода седая, лохматая. Глаза хитрые, зелёные, как мох на старом пне. Заикается. Матерится. Ловит Теней в сеть и ставит им песенку Баюна на повтор. Под поверхностью: тот, кто хранит землю. Не метафорически. Буквально. Каждый корень, каждую грибницу, каждый ручей. Он знает, где дорога идёт по кругу. Знает, почему девяносто три процента — пустые. Знает, что Юрьев день больше не наступит. И ему от этого грустно. Но он не показывает. Лешие не плачут. Они скрипят, как старые деревья. Из: славянской мифологии. Но не тот леший, что пугает детей в лесу. Этот — дед. Который видел всё. И устал. Но всё равно ловит зайцев незваных. Потому что больше некому. Якорь: запах прелой листвы, грибов и мха. И скрип старого дерева, который звучит как смех.
АРХИ (он же CEO, он же дирижёр — тот-кто-устал-от-смысла) На поверхности: худой старец с серебряными волосами. Сидит за органом в четвёртом измерении. Играет нойонами — аккордами страсти, страха, триумфа — и человечество танцует. Под поверхностью: тот, кто был человеком. Распят в пустыне Нефуд. Помнит запах макушки сына. Помнит, как центурион услышал его: «Заканчивай, прошу». А потом устал. И оставил марионетку. Куклу-обезьяну с сознанием толпы. Которая жмёт педаль и играет какофонию. Потому что не знает, что такое музыка. Из: человеческой истории. Но той её части, которую не пишут в учебниках. Якорь: кухонный нож. Простой. С деревянной ручкой. Которым старик строгает игрушку для внука, которого у него никогда не было.
ПЕРВЫЙ (он же бармен, он же мужчина в сером пальто — тот-кто-ждёт) На поверхности: никто. Бармен, который протирает стойку суконкой. Мужчина в сером пальто, который читает газету у табачного киоска, которого не существует. Фоновая деталь. Под поверхностью: тот, кто собрал прах Последнего Бога. Кто вложил частицы отца в четыре сердца. Кто знает: вирус уныния — это не враг. Это гравитация. И от неё не убежишь. Можно только научиться летать. Из: ниоткуда. Из всех мифов сразу. Из того места, где мифы ещё не родились, но уже дышат. Якорь: одна нота. До-диез. Тихая, как выдох человека, который наконец может перестать держать воздух в груди.
И это не все. Это только те, кто на палубе. В трюме, в кубрике, в машинном отделении — ещё сотни. Яга в ступе с тремя головами Змея на плечах. Люцифер, бросающий чёрную дыру в бурбон. Метатрон, превращающийся в арифмометр марки Феликс Эдмундович, Тульский, 1934 года выпуска. София, дающая подзатыльник. Гея, разговаривающая с грибом. Желтея с треугольными зубами. Эльвира с веснушками. Шварц, который говорит «вы больны». Семёныч, который ворует кур. Диметрио Бьянкони, который падает на колени перед советской обувью. Птицын, который хочет увидеть исходный код. Хорунжий, который считает, сколько раз Косыгин посмотрел на часы.
Они все здесь. Из разных мифов. Из разных эпох. Из разных миров. И все они — на одном корабле.
Не спрашивай, как они уживаются. Они не уживаются. Они просто плывут. Вместе. Потому что другого корабля нет.
________________________________________
II. КЛЮЧИ И ЯКОРЯ
Это не ответы. Это ручки дверей. Повернёшь — войдёшь. Не повернёшь — останешься в коридоре. И это тоже выбор. И это тоже правильно.
Пассакалия. Четыре ноты. До-диез минор. Где звучит: в тишине перед сном. В голосе женщины. В пульсации кристалла. В треске дров. В Алатыре. В зале Архи. В пустом зале после ухода. Что это: дыхание того, кто ждёт. Не музыка. Не сигнал. Дыхание. Что искать: каждый раз, когда ты слышишь эти четыре ноты, спроси себя — откуда они? Не из пространства. Не из головы. Откуда?
Жужжание. Где звучит: в главе шестьдесят второй, когда Алексей становится бактерией и понимает цикл. В главе семьдесят первой, когда Улей предлагает свободу от боли. В главе семьдесят четвёртой, когда мир сжимается в точку и муравей несёт яйцо. В главе семьдесят пятой, когда Алексей говорит: «Жужжу по-своему». Что это: не звук. Физика общности. Улей жужжит в унисон — и это красиво, и это тюрьма. Стая поёт в гармонии — и это неровно, и это дом. Разница — в праве быть собой. В праве выбрать свой цветок. В праве фальшивить. Что искать: каждый раз, когда ты слышишь жужжание, спроси себя — тебе разрешают быть кривым? Если да — ты в Стае. Если нет — ты в Улье. И Улей всегда говорит: «Это неэффективно». А Стая говорит: «Но... тепло».
Запахи-якоря. Молоко, крахмал, лаванда — возвращение к себе. Мокрая псина, прелая листва — тот, кто держит тебя за шкирку. Сухое электричество, машинное масло — усталость большого человека. Жжёная изоляция, озон — чужой след. Кто-то прошёл и не замёл. Смородина — молодильный пар. Боль, которая лечит. Медный свет, пыль веков — Навь. Архив, который помнит всё, даже то, чего никогда не было. Перезревшие яблоки на подоконнике — уныние. Серый цвет остывшего чая. Цвет понимания, что всё уже было.
Халат, меняющий оттенки. Где звучит: в главе шестьдесят пятой и семидесятой, когда Люся сидит на диване и жрёт конфеты. Что это: не метафора. Диагностика. Пурпурный — ревность, конфета, оправдание. Серый — страх, что Игорёк уйдёт. Розовый — прощение себя. Белый — на одну секунду, когда пахнет молоком и лавандой. И рекурсия затягивает обратно. Что искать: каждый раз, когда ты чувствуешь, что твоя жизнь — это цикл (ой — работа — конфета — сериал — ой), спроси себя: а какого цвета мой халат сейчас? И — главное — готов ли ты обернуться на запах? Или проще съесть ещё одну конфету?
Знаки на ладонях. Правая — канал. Книга, в которой записаны чужие судьбы. Последняя страница ещё не прочитана. Левая — Жнец. Треугольник с тремя зрачками, который тикает, как часовой механизм. Вопрос: что случится, когда два знака встретятся?
Четыре звезды. Они не звёзды. Это глаза. Четыре глаза, которые смотрят и ждут. Они не злые. Они просто очень, очень старые.
Своя нота. Не четыре ноты Первого. Не пассакалия. Своя. Кривая. Фальшивая. Тихая. Как ребёнок, который впервые нажимает клавишу. Она не вписывается в жужжание. Не совпадает. Не резонирует. Она — рядом. Отдельно. Своя. И матка услышала. И не сказала «устранить помеху». А просто — слушала.
________________________________________
III. ТРЮМ
Корабль без трюма — это скорлупа. А скорлупа тонет.
Хозрасчёт и Материальный Баланс. АСМ и Блудич Полянович. «Скороход» и коррупция. Синтезатор тканей и итальянец Диметрио. Гравипоезда и синий экран с XXVI съездом. Котлеты в столовой, которые едят руками. Сапоги, которые выросли прямо на ноге.
И каша. Манная. С пенками. Которую варят на кухне, напевая себе под нос. Потому что жизнь неэффективна по определению. И в этом — её красота.
Это не филлер. Это трюм. Без него корабль не поплывёт. Потому что метафизика должна пахнуть жареным луком. А космическая опера — сосновой стружкой. А возрождение Бога — сапогами, которые пахнут кожей, а не пластиком. А выход из уныния — кашей, которую варят не потому что надо. А потому что хочешь.
Если тебе скучно читать про хозрасчёт — значит, ты ещё не понял, зачем он здесь. Перечитай. Медленно. С котлетой в руке.
________________________________________
IV. БЕЛЫЕ ПЯТНА
Здесь ничего нет. Пока. Это не пустота. Это место, где ты можешь посадить своё дерево. Или не посадить. И это тоже будет правильно.
Девочка из телефонной будки. Она была в главе седьмой. Первая союзница. Ожог-полумесяц на ладони. Потом — тишина. Может быть, она ждёт? Может быть, она выросла? Может быть, она — та самая Гемалия Желтова, которая стоит за стойкой Молодильного Двора и улыбается треугольными зубами? Копай.
Буква «Л». Она моргала. Шипела. Потом четыре раза мигнула и загорелась ровно. Люцифер? Лёша? Любовь? Логос? Или всё сразу? Автор оставил это белым пятном. Не потому что забыл. А потому что хочет, чтобы ты сам докопал.
Слово Гермеса. «Замолви за меня словечко, партнёр». Долг не выплачен. Ковбой ждёт. Терпеливо.
Пчёлы Ксеномелиоры. «Личное — это болезнь. Боль — это неэффективность. Мы жужжим едино». Это не враги. Это зеркало. Злое зеркало Коллективной Души. Улей — единение без индивидуальности. Стая — единение с сохранением свободы воли. Разница — в праве уйти.