Темное время суток

Никто не вышел.

Ноль реакции.

– Заправляйся, – предложил Леа, – и вали отсюда.

Рамон улыбнулся.

– Через город?

Ефимыч молча взял обрез и выбрался из машины. Прибор ночного видения делал его похожим на странное рогатое животное. Вдалеке, на пределе слышимости, громыхнуло.

– Туча, – констатировал Леа.

– Может стороной пройдет.

Китаец пожал плечами.

Кадилов, повозившись с заправочным автоматом, безнадежно махнул рукой. Отвернулся от налетевшего ветра, чиркнул спичкой. Обрез был зажат у него под мышкой.

Рамон опустил боковое стекло, и в салон пахнуло свежестью. Затем Ефимыч раскурил «беломор».

– Ну? – спросил Рамон.

– Заблокирован. Из будки.

Рамон посигналил еще раз. Внутри копилось раздражение.

– С востока идет, – сказал Кадилов, имея в виду фронт. – Прямо на нас.

Рамон включил фары.

– Аккумулятор посадишь.

– Твою мать, Ефимыч.

Снова – сумрак. И противостоящий ему магазин.

Затянувшаяся пауза.

– Никита прав, – раздался вдруг голос Ефимыча. Хриплый, надтреснутый. – Ехать нам некуда. Шоссе перекопано, а возвращаться в город – верный каюк. Здесь заночуем.

Рамон вздохнул.

Любит Ефимыч озвучивать невысказанное.

Небо утробно заурчало, словно репетируя, и вдруг разразилось оглушительным раскатом.

Секунду назад Рамон сидел за рулем, и вот он снаружи, с помповым ружьем, закинутым на плечо. Леа дернулся было следом, но Ефимыч покачал головой: кому-то надо остаться.

Магазин заливал светом край ночи. Льдистым пламенем полыхала неоновая вывеска. «КАФЕ». Рамон толкнул стеклянную дверь и вошел первым. Снял помпу с плеча, поводил стволом. Вытянутое помещение, три ряда стеллажей и настенные полки, уставленные консервами, трехлитровыми банками с компотом, минеральной водой, спичками, хлебом, молоком, ящиками с гвоздями и шурупами.

Рамон двинулся вдоль ближайшего ряда. Силуэт Кадилова, слившийся с вечерней мглой, скользил за гранью витрины. Впереди показались пластиковые столики, стулья, морозильники для пива и «кока-колы», касса. За кассовым аппаратом – человек.

– Эй! – окликнул Рамон.

Человек поднял глаза. Лысеющий, лет сорока, мужик в серой спецовке с множеством карманов. Узкие плечи, длинные руки. Правая – под стойкой. Рамон ухмыльнулся. Помпа смотрела точно в грудь чувака.

– Бабки считаешь?

– Работа.

– И как?

– Неплохо.

– Бумажки еще в ходу.

– Как видишь.

Отвечает спокойно. Чувствует себя хозяином положения.

– Где Матей?

Их разделяла дистанция в десять шагов. Промахнуться сложно. И одному, и второму. Но рядом, за стеклом, стоял Ефимыч. И держал обрез. Приличный аргумент в споре.

– Я Матей.

– Почему я должен тебе верить?

Узкие губы заправщика растянулись.

– Потому что на дворе послезакатье. А я не обернулся. Единственный в городе.

– Тогда покажи руки.

– Что?

– Достань правую руку из-под стойки. И покажи мне.

– И ты загонишь в меня пулю.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я иду в Форт. И мне не нужна твоя смерть.

Заправщик поморщился.

– Не годится. Опусти ружье.

– Опущу, – согласился Рамон. – Но в случае чего мой друг продырявит тебя.

– Где он?

– На улице.

* * *

В будке вспыхнул свет.

Со своей позиции на крыше Рамон видел, как Ефимыч берет шланг и подходит к машине. Леа обходил станцию по периметру. Он почти сливался с окружающим ландшафтом. Клубящаяся мгла, подсвеченная луной, загромоздила все небо. Вновь громыхнуло.

Рамон опустился на одно колено.

Станция, как он и предполагал, была оборудована мощным дизельным генератором армейского образца, спрятанным в подвале. Матей нашел сей агрегат на складе военной базы в пятнадцати километрах к юго-востоку отсюда. Достопримечательностей там хватало: побелевшие кости солдат, зачехленная бронетехника, консервы. Артезианская скважина, бункер, система спутниковой связи… Впрочем, устанавливать эту связь уже некому. Да и сами спутники вряд ли функционируют.

Движение.

На площадку выбежал четырехлетний Игорек. Сын Матея. Рамон расслабился, отвел пушку.

– Порядок! – крикнул Кадилов.

Заправщик потушил свет и вышел из будки. Запер ее на ключ. Багажник «чероки» под завязку набили запасными канистрами, консервами и пластиковыми бутылями с водой. В бардачке лежала пачка ксерокопий – карты района, подъезды к Форту. Патроны с серебряной картечью – для кадиловского дробовика.

– Папа!

Игорек вприпрыжку помчался к отцу. Вцепился в штанину. Матей поднял малыша и отшлепал по заднице. Поставил на асфальт.

Мальчик заныл.

– Папа…

– Что я тебе говорил?

– Не выходить…

– Верно. Не выходить наружу после заката. Марш домой.

Ребенок подчинился насилию.

Матей повернулся к Кадилову.

– Тачку отгони в гараж. Целее будет.

В воздухе блеснули ключи. Ефимыч, поймав связку, сел в машину. Из-за будки вынырнул Леа, кивнул Рамону: чисто.

Джип медленно покатил к дальней оконечности мотеля. Туда, где торчало неказистое жестяное сооружение. Гараж.

Рамон, громыхая кроссовками по жестяной крыше, зашагал к распахнутому люку. Нащупав ногами верхнюю ступеньку деревянной лестницы, спустился в тускло освещенную утробу подсобки. Из-за напластований ящиков, мешков, картонных коробок и сломанных стульев было достаточно сложно развернуться. Рамон стал пробираться к зарешеченному красному огоньку лампы и смутно прорисованному прямоугольнику двери. Дальше – узкий коридор, ведущий к черному ходу и занавешенный куском выцветшей тряпки проем. Рамон отодвинул тряпку и оказался в магазине, позади кассы.

– Бабай! – Игорек ткнул в него пальчиком.

– Нет, – улыбнулся Матей. – Это дядя Никита.

– Никитя.

– Никита.

Леа и малыш сидели за пластиковым столом. Матей приводил в движение хитрый механизм, закрывающий витрину гофрированным стальным листом.

Рамон потянулся, хрустнув суставами. Устало прислонился к стене.

Хлопнула дверь, и на пороге возник Кадилов.

– Запри, – бросил Матей.

Ефимыч забренчал ключами, искривившись вопросительным знаком.

– И так… каждую ночь? – спросил Рамон.

– Нет, – заправщик перешел к следующему окну. – У меня с ними паритет. Я не вмешиваюсь в их дела, они – в мои. Днем ведь всякий нуждается в керосине, спичках, соли. Только я знаю, где их достать.

– База, – догадался Рамон.

– В том числе.

– Но ты из Форта.

– Никто про это не знает.

Ефимыч, наконец, справился с замком и присоединился к компании. У стены, под необъятным зеркалом, пристроилась электроплита, на ней – закипающий чайник. Зеркало дробило и расширяло реальность, сталкивало фрагменты бытия. Лицом к лицу.

– Сегодня не так, – сказал Рамон.

– Верно, – голос заправщика доносился из-за стеллажа. – Здесь вы. Бойня в Родевиниуме, живые мертвецы… Вы же из тех краев?

– Да, – Рамон похолодел.

– И с вами был некромант.

– Да.

Удаляющиеся шаги.

– Понимаешь, Никита, в среде перевертов слухи распространяются быстро. Невероятно быстро. Есть, к примеру, птицы. Оборотни-птицы. Как правило, они не воины. Переносчики информации.

Брови Рамона поползли вверх.

– Ты не знал?

Леа поднялся и выключил свистящий чайник. Игорек пытался раскурочить пластмассового робота с лампочками вместо ушей. К разговору он интереса не проявлял.

– Сделай кофе, – попросил Ефимыч.

– Пакет под стойкой! – крикнул Матей. – И банка с сахаром.

Леа побрел к стойке.

Спустя четверть часа они сидели за столом и пили обжигающий, крепкий кофе. Малыш скрылся за стеллажами.

– Вы ехали через город, – продолжил Матей.

– Шоссе перекопано, – сказал Рамон.

– Они это сделали. Еще вчера. Вас ждали.

Рамон поставил чашку на стол.

Память услужливо подсунула картинку: еврейское кладбище, воскрешенные твари, немая сцена истребления…

Птицы. У древних скандинавов – кабан, у японцев – лиса, у валлийцев – заяц. А они превращаются во всё. Презирая логику, законы сохранения, вековые представления о себе. Диаблеро… И царь природы оказывается не таким уж и царем, схлестнувшись с думающей природой. С природой двойственной. Вот что писал о диаблеро Кастанеда: «…термин, используемый только соноракскими индейцами. Он относится к злому человеку, который практикует черную магию и способен превращаться в животных – птицу, собаку, койота или любое другое существо». И еще: «Говорят, что диаблеро – это брухо, который может принимать любую форму, какую он хочет принять». В свою очередь брухо – некий аналог шамана. Колдун. Ключевой момент: способен принимать любую форму по собственному усмотрению. Переверт, обладающий сверспособностями. Вот почему цитата прочно засела в памяти Рамона. Мог ли автор этих строк встречаться с иерархами? Пусть даже не с ними – с теми, кто свободно меняет формы? Где правда, а где миф?

Кастанеда в «Разговорах с Доном Хуаном» описывает такой случай. Женщина, умевшая превращаться в суку, забежала в дом белого человека, чтобы украсть сыр. Тот застрелил ее. Собака подыхает в доме белого, и в ту же секунду умирает женщина в своей хижине. Далее. Родственники требуют выкуп, и белый человек расплачивается за убийство. Что из всего этого следует? Во-первых, сущность диаблеро в корне отличается от сущности оборотня. Колдун находится как бы в двух местах сразу. Не оборачивается, а раздваивается. Во-вторых, преследуя определенные, зачастую корыстные цели, в то же время мирно сосуществует с простыми смертными. Людьми.

Никакого конфликта.

Вражда начинается с переходом качества в количество. Диаблеро размножаются и уже представляют угрозу. Допустим, веками существовал кодекс, ограничивающий их численность. И в одном из миров кодекс был нарушен. Началась экспансия. Вот только деградирует раса завоевателей. Генофонд ухудшается. Идет вырождение. Почему – другой вопрос… Логика подсказывает, что прародители, иерархи, должны остаться. Переверты живут долго. Веками, если их не истреблять.

Рамона мучил страх. Каковы цели мифических иерархов? Каковы их реальные силы? И что будет, если они решат вмешаться в ход войны? Например, здесь… «Есть ли диаблеро теперь, донья Лус?». – «Подобные вещи очень секретны. Говорят, что больше диаблеро нет, но я сомневаюсь в этом, потому что кто-нибудь из семейства диаблеро обязан изучить то, что знает о диаблеро. У диаблеро есть свои законы, и один из них состоит в том, что диаблеро должен обучить своим секретам одного из своего рода». Вот так. Знание – сила.

Течение мыслей нарушил Кадилов, успевший за это время совершить обход магазина.

– Вход не закрываешь? – спросил он, усаживаясь на прежнее место.

– Там стекло бронированное, – пояснил Матей.

Ефимыч кивнул.

– А люк на крышу?

– Обычно – нет.

Рамон махнул рукой, и Леа поднялся.

– В подсобке, – сказал Матей. – Прямо по коридору.

Китаец скользнул за стойку.

* * *

Лес полнился живыми звуками. Пульсировал, подчиняясь внутреннему, извечному ритму. Рождение, смерть, прием пищи, сон. Ничего, кроме этого. Никаких искусственных мотивов, свойственных разуму. Он двигался сквозь чащу, прекрасно ориентируясь во тьме. Его кошачье зрение позволяло рассмотреть мельчайшие детали: листву на деревьях, заросшие мхом пни, пугливого зайца… Он не отвлекался. Шел напрямик, к жилью неизменных. Его могли опередить. Дети, слабые и предсказуемые дети. Он чувствовал их ярость, их страсть. Он проникся их ненавистью, агрессией. Бежал, и город скалился вслед.

Но это не вызов.

Это бессилие.

Ведь он быстрее. Он – тот, кто опережает. Он – в стороне. И он давно не встречал подобных себе. Около двухсот лет. Но его призвали. Попросили о помощи.

Не смог отказать.

* * *

Стук.

В дверь.

Рамон подобрался, ладонь легла на холодный металл «аграма». Кадилов отставил чашку с остывающим кофе. Остальные спали, растянувшись на матрасах и укрывшись клетчатыми пледами из запасников Матея. Игорек раскрылся и перевернулся на живот.

Дежурить решили попарно. Сейчас было далеко за полночь, в три их сменят Матей и Леа. Ефимыч разгадывал пожелтевший кроссворд, ожесточенно черкая карандашом, Рамон раскладывал пасьянс.

– Слышал? – Кадилов поднял указующий перст.

Рамон кивнул.

Бесконечный шум ливня скрадывал, нивелировал все звуки. Порой воздух сотрясали громовые раскаты.

Стук повторился.

Лампы притушены, за исключением той, что над столом. В магазине полумрак. За стеной тишина.

Кадилов осторожно двинулся по мрачному тоннелю, образованному «зашторенными» витринами и длинным стеллажом. Рамон, пригнувшись, – вдоль противоположной стороны стеллажа. Входа он достиг первым.

За стеклом смутно вырисовывалась человеческая фигура.

– Кто?

– Откройте.

– Ты кто такой, мать твою? – сорвался Рамон.

– Свой.

Рамон шагнул к двери. Щелкнул выключателем – галогенный светильник выхватил среднего роста индивидуума, короткую стрижку, выдающиеся скулы, неопределенного цвета глаза. Странную хламиду наподобие пальто, расшитую забавным орнаментом. Мокрую хламиду. Сверху обрушивались подсвеченные галогенкой белесые потоки воды, площадка перед мотелем представляла собой бурлящую жидкую среду. С подбородка незнакомца падали капли.

По кафельной плитке, звякнув, поехали ключи.

– Я один, ребята.

Рамон нагнулся, поднял связку. Нашел нужный ключ, левой рукой вставил в скважину. Провернул два раза.

Дверь открылась.

Незнакомец вошел.

– Стой здесь, – бросил Рамон. И высунулся в проем. Проверить обстановку. События не заставили себя долго ждать: от заправочных автоматов отделись две смазанные тени, метнулись к магазину. Волки. Авангард.

Рамон нажал на спуск и провел стволом слева направо. Очередь скосила гостей почище стального клинка. Гигантская лужа порозовела.

Ночь закричала.

Ну, сперва взвизгнула. Рев десятков звериных глоток, вопль злобы и ненависти. Кто-то с силой втащил Рамона внутрь и захлопнул дверь. Ефимыч. Закрыться он не успел – мощный удар буквально отшвырнул его к дальней стене. В помещение ворвалась непогода. А еще – нечто быстрое и упитанное. Кабан. Обрез вылетел из руки Кадилова и теперь был далеко. Рамон начал поднимать «аграм» – но медленно, слишком медленно. Кабан задержался на секунду – именно столько времени ему потребовалось, чтобы сориентироваться. Хватило. В причинно-следственную цепочку врубился Леа. Сверкнул клинок, украшенный иероглифами, вычерчивая смертоносную окружность. Кабан развалился. На равные половинки. Взгляду Рамона предстала тошнотворная мешанина вывалившихся внутренностей.

Опомнившийся незнакомец рывком закрыл дверь. Ключ заворочался в скважине.

Вовремя. Бронированное стекло затрещало под градом ударов, но выдержало. Устояла и коробка.

Рамон повернулся к пришельцу.

– Ты сказал, что один.

В его словах и голосе отчетливо звучало недоверие. Парень в хламиде попятился. И уперся в дверь. Лишь тонкий пласт бронированного стекла отделял его от скребущих когтей, жадного урчания и клацающих клыков. Некое растянувшееся мгновение звуки беспрепятственно сверлили тишину магазина. Затем – как отрезало. Тут же раздался сонный детский плач. Успокаивающий шепот Матея…

Взгляд незнакомца что-то выражал, и Рамон пытался это уловить. Наверное, страх. Нормальное чувство – для войны.

Губы человека разлепились:

– Я был один.

– Нет! – рявкнул Рамон. – Тебе чудилось, что ты один. Существенная разница.

– Не трожь его, Никита, – Ефимыч шарил по кафелю, разыскивая обрез. Ствол обнаружился под стеллажом. – Он не виноват.

– Они могли влезть сюда. – В горле у Рамона пересохло. – К нам. К ребенку.

– Могли, – Ефимыч поднялся. – Но не сделали. Он успел закрыть дверь. Он человек.

Рамон пожал плечами.

– Это еще требуется доказать.

– Мужики… – начал незнакомец.

– Ефимыч, – Рамон не обращал на него внимания. – Дай ножик.

Кадилов фыркнул.

– Я сказал – ДАЙ НОЖ.

Со стальными нотками. С угрозой. Потому что он – лидер. Он принимает решения. И он опасается.

– Вы еще подеритесь, – встрял Леа. – Из-за этого урода.

– Я иду в Форт, – сказал чужак.

– Ничего не доказывает, – Рамон поймал за ручку стилет. – Где твое оружие? Ты ходишь в мире, оккупированном перевертами. Все кишит ими. Без оружия и шагу ступить нельзя.

– Я недавно выпал.

– Откуда?

– Из врат.

– И что?

– Меня не тронули.

– Откуда ты знаешь про Форт?

– Ниоткуда.

– Руку.

Мужик в хламиде не стал спорить. Протянул ладонь. Рамон полоснул по ней граненым лезвием. Выступила кровь. Прошла напряженная минута, а рана не затягивалась.

– Ты человек, – признал Рамон. – Извини.

Незнакомец кивнул. Сдвинулся, освобождая обзор. На улице по-прежнему шумел ливень. Площадка опустела, но где-то на периферии мелькнуло черное пятно. Чернее ночи.

Ты слишком недоверчив, Никита. Вспомни Азарода. Он спас тебя и группу, а ты… Хватит. Диаблеро нет. Иерархов нет.

Все это чушь собачья.

* * *

Половина третьего.

Все спят.

В том числе Лайет, человек с дождем в ботинке. Матраса ему не нашлось – дрыхнет прямо на полу, подстелив замысловатую накидку. Пальто, плащ… Интересный крой, не разберешь. Вышивка эта… Может, для отпугивания? Формулы там, или заговор.

Звери рыскают где-то, но не атакуют. Готовят штурм.

– Ефимыч!

Кадилов открыл глаза.

– Чего тебе?

– Не спать.

Ветеран зевнул. Помял пальцами неразгаданный кроссворд. И пошел ставить чайник.

Дождь барабанил по крыше.

А в коридоре, за стойкой, кто-то храпел.

Нет. Сопел.

Рамон вскочил, отшвырнув пластиковый стул. Ствол «аграма» взметнулся, отслеживая цель – взмывшее над кассой лохматое тело. Поджарый молодой вервольф. Никита расстрелял его одиночными. Два в грудь, один в голову. Шагнул в сторону. Тело шмякнулось на стол, разломив столешницу и раскидав фарфоровые кружки. Прокатилось еще с метр и врезалось в угол стеллажа. Упало несколько бутылок с минералкой.

Звон бьющегося стекла. Закатки.

– Твою…

Кадилов разнес голову сунувшемуся в проем медведю. Леа, скатившись с матраса, обнажил меч. Снова выстрелы – Матей палит из «Макарова» по влетевшей в зал птице. Ворон-переросток с небывалым размахом крыльев. И небывалой аэродинамикой. Переверт легко уклонялся от огня, меняя углы и высоту с проворством мухи. Леа, выполнив сальто, оказался на стойке. Взмах – и левое крыло твари отсечено. Еще взмах – красные брызги и перья. Крушение аппарата.

Рамон навел пушку на проем. Теперь – черную дыру в стене (падая, медведь сорвал занавеску). Рядом стояли Кадилов и Матей. Три ствола – в одну точку. Леа, застывший в боевой стойке, с занесенным над головой мечом. Истошно орущий Игорек…

Безмятежный Лайет.

Сидит на полу, скрестив ноги. Статуя пофигиста. Никакой он не наемник, подумал Рамон. Вообще не солдат. На кой ему Форт? Для чего он здесь, в оккупированном срезе?

– Лайет, – обратился он к новичку. – Останешься с ребенком. Попробуй успокоить.

Чужак кивнул.

– Матей, Леа – со мной. Ефимыч – держи проход.

Втроем они медленно двинулись по темному коридору. Рамон чертыхнулся, споткнувшись о медвежий труп.

– Я свет включу, – предложил заправщик.

– Не надо, – Рамон прищелкнул к «аграму» подствольный фонарик. Узкий луч всверлился в черноту. – Глаза привыкли.

Рамон свернул к черному ходу. Тщательно обследовал дверь. Переверты явно пробовали ее на прочность, но дерево, обитое листами из нержавейки и укрепленное арматурной решеткой, выдержало.

Выстрел.

Крик.

Подсобка.

Рамон бегом преодолел отрезок, отделявший его от провала в загроможденное ящиками помещение. Луч заметался, выхватывая то пластиковый контейнер, то корчившуюся в предсмертных судорогах рысь, то зажимающего горло бледного Матея. Леа с мечом у стремянки. Распахнутый в ночь люк. На крышу. Вот откуда они лезли. Шатались над головой, гремели жестью, а Никита не мог взять в толк – что за звуки. Гадство.

Он склонился над заправщиком. Тот что-то пробулькал. Не жилец…

Рамон шагнул к стремянке. Под подошвами неприятно хлюпало.

Переглянулся с Леа.

Два прыжка – и китаец на крыше. Рык. Глухие удары. Возня. Рамон не ждет – взбирается по стремянке, подтягивается, не выпуская оружия, перекатывается на колено. Занимает позицию.

Дыхание.

Развернуться – выстрелить. Трое слева. Очередь. Перезарядить обойму. Отрезки, фрагменты, куски действительности.

Моменты боя.

Рамон осознал, что стоит посреди крыши, мокрый, под унылым косым дождем, сжимая обеими руками пистолет. В пятнадцати шагах от него – припавший на одно колено силуэт Леа с изогнутым отростком, торчащим из спины – мечом. Запоздалое понимание – напарник держит клинок обратным хватом… Мертвенные, синюшные отблески неоновой вывески. Бесформенные тела – иные уже обретают человеческую форму.

Рамон осторожно, чтобы не поскользнуться, побрел к китайцу.

– Ты как?

Леа выпрямился.

– Ничего. Отбились.

Рамон приблизился к краю крыши.

Бассейн перед магазином пуст. Влажно поблескивают стойки, поддерживающие навес над заправочными автоматами.

– Ну, вы, блин, даете, – в дыре люка нарисовалась голова Кадилова.

– Тебе чего, Ефимыч? – Рамон вглядывался во тьму. Оборотни либо отступили, либо затаились.

– Сваливать надо.

– Рехнулся?

– Генератор сдыхает, мужики. Топлива в доме нет.

Рамон рефлекторно выключил фонарь.

– И что?

– Как что – без света останемся.

– Ефимыч, не дури. Мы держим крышу. По-другому внутрь не влезть. Подождем до утра.

– А патронов у тебя хватит?

Рамон прикинул. И помрачнел. Основной боезапас хранился в багажнике джипа. «Чероки» в гараже. С собой у него коробка двенадцатого калибра (для помпы) и ни одной обоймы для пистолета. За исключением той, что он недавно вогнал. И почти на половину расстрелял. Вот же Ефимыч… Тактик хренов.

– Ладно, – Рамон сдался. – Твой план?

– Берем всех и дуем к гаражу. Дальше – по проселку, лесом. К военной базе. Тачку им не догнать.

– Почему к базе?

– Сам посуди. Шоссе перерыто, а через город – гиблая затея.

Рамон подумал.

– Согласен.

* * *

Дождь едва моросил.

Шум водопада в канализационной решетке…

Они идут к гаражу. Авангард – Ефимыч, надвинувший на глаза тепловизор, в одной руке обрез, в другой стилет; губы шевелятся, читая охранную молитву. За ним – Лайет, держащий за руку Игорька. Замыкает Леа. Рамон чуть в стороне, в каждой руке по стволу. Наемники… Кучка испуганных беженцев. По крайней мере, так они выглядят со стороны.

Стороны ночи.

Генератор давно умер. Неоновое «КАФЕ» потускнело. А далеко на востоке брезжили проблески зари…

Они огибают будку и приближаются к покосившейся коробке гаража. Ребенок тихо всхлипывает.

Кадилов делает шаг.

Звенят ключи.

И тьма срывается с привязи. Скрежет когтей по асфальту. Утробный рык. Зверье прыгает с крыши мотеля, выныривает, словно из ниоткуда, и атакует. Без предупреждения. Слепо и яростно. Как всегда.

Тишина отшатнулась, раздираемая выстрелами и криками. Ефимыч, необоримая сила света, прокладывал себе путь, убрав бесполезный, разряженный обрез. В его правой руке появилось сияющее, остро отточенное распятие, которым он разил визжащих волков и лисиц. Сейчас Кадилов был похож на жнеца. Или жреца, служителя креста и кинжала, мерно взлетающих над его головой. После каждого взмаха – кровавая радуга, раздробленные кости, размозженные черепа. Ангел Смерти… Леа в смазанном вихре клинков, предутренний танец стали… Сам Рамон, жмущий на спусковые крючки, серебряные пули, прошивающие тела врагов. Страх отступил, им нечего терять. Ружейные патроны кончаются, Рамон использует ствол в качестве дубины: сворачивает челюсти, ломает суставы и коленные чашечки, добивает выстрелами из «аграма».

Чуть поодаль стоит ребенок.

На его глазах оживает ад. Вываливаются внутренности, проминаются оскаленные морды, летят черные брызги. Он видит срубленные головы и отсеченные лапы. Он наблюдает, как странный дядя в разрисованном плаще голыми руками сворачивает шеи и вынимает сердца. Порой ему кажется, что дядя неотличим от тех, с кем дерется, что он покрывается шерстью и у него отрастают когти-клыки, и движется он с невероятной нечеловеческой скоростью, недоступной даже тому мужику с мечом… А в следующий момент странный дядя возникает рядом, лицо у него скучное, будто это не он, кто-то другой, крушил секунду назад потусторонних монстров. Холодная ладонь касается плеча Игорька.