Что такое Багинот

Ливень начался внезапно, когда маг-хранитель со своими спутниками мирно почивали в маленьких, но аккуратных комнатках постоялого двора такого же маленького и аккуратного городка на севере Лотрании.

На тонких мокрых ножках подкрался он стеснительным легким дождиком, пока все спали. Осторожно тронув для знакомства красные черепичные крыши, робко пробежал по мощеным улицам, нежно погладил лысоватые, но яркие весенние газоны, смущенно охладил пыл любовной страсти разномастных кошек на заборах и дворах, и нерешительно оставил тонкие темные полоски на свежевыбеленых стенах одинаковых, как две капли воды, двухэтажных домов. Когда же настало утро, дождь, растеряв ночную стеснительность и скромность, уже весело командовал в Бюргербурге и прилегающих окрестностях, жизнерадостно поливая истосковавшуюся по небесной влаге нежную изумрудную травку и молодую листву деревьев и превращая легкую пыль в тяжелую грязь.

– Нелетная погода, – сухо констатировал факт ковер, когда Иванушка, отложив почти дочитанную за ночь книжку и задув светильник, раздернул занавески, поднял раму и прикоснулся к плотно закрытым на ночь ставням. – Надолго.

Сенька оторвала голову от подушки и, приоткрыв один глаз щелочкой, вдохнула прохладный влажный воздух, ворвавшийся с подмокшей улицы в распахнутое окно.

– На сколько долго? – наученная доверять подобным заявлениям Масдая, она уточнила лишь продолжительность осадков.

Ковер задумался на пару секунд и изрек:

– Крайние кисти ломит. Передние сильнее, чем задние. Значит, дня на три. Не меньше.

– Сколько?! – царевич выпустил из рук незакрепленную раму, и та с грохотом и намерениями деревянной гильотины обрушилась на оставленный на ее пути пухлый том.

Иванушка ойкнул, словно дубовая конструкция придавила не хозяйский рыцарский роман, а его пальцы, поспешил освободить из-под гнета пострадавший ни за что фолиант и принялся взволнованно осматривать: нет ли переломов суперобложки, растяжений корешка или вывихов страниц.

– А ты уверен, Масдай? – Серафима перестала одеваться и нахмурилась в окошко почище протекшего неба.

– Ну может и не три… – не стало упираться и покладисто пошло на попятную их воздушное судно. – Может, пять… Или неделю…

– Ты это серьезно?! – разочарования лукоморцев с излишком хватило бы на весь городок и пару соседних деревень в придачу.

– Вполне, – несколько обиженно сообщил ковер. – Когда это было, чтобы я ошибался?

Супруги переглянулись и грустно вздохнули. Такого случая, как ни хотелось бы его припомнить – хотя бы для создания прецедента – в их истории дружбы со старым ковром-самолетом не было.

– А на улице дождь идет…

В сопровождении того, что в устах сурового отряжского конунга сходило за «доброе утро», «можно войти» и прочие южные политесы и экивоки одновременно, дверь распахнулась, и тут же раздался стук, смачный и глухой.

– Хель и преисподняя!!!.. Ну на кого тут только такие двери делают!? На мышей, что ли?!..

Раздраженно потирая лоб, усаженный еще со вчера припухлостями от встреч с местными притолоками, в номер лукоморцев сердито ввалился двухметровый правитель далекой Отрягии, загораживая наглухо дверной проем, доселе казавшийся не таким уж и узким. Иванушка сочувственно поморщился.

– Третья?

– Шестая… И еще четыре на макушке. В моей комнате посредине потолка еще и балка проходит… Хоть в шлеме не ходи!

– Так и ходил бы, – резонно предложила Сенька.

– Ходил… Да рога застревают, – нехотя признался Олаф. – Пару раз даже топором вырубать пришлось. Да еще всю полировку на шлеме об их штукатурку испоганил…

– Топором?! Потолок?! – ужаснулся Иван. – Это ж сколько хозяину заплатить придется?!

Олаф задумался.

– Да ладно, – в конце концов он махнул огромной, как сковородка, лапой, едва не снеся с прикроватной тумбочки светильник. – Вечером снова наточу. А шлем отполирую. Не нужны мне его деньги. Пусть лучше заново свой потолок покрасит. И кровать новую купит. Подлиньше. И стул. Покрепче. Ну, и стол заодно… и посуду там всякую, лампу тоже…

Сенька фыркнула в кулак.

– Ну ты, друг, как гиппопотам…

– Как гипо… по… где?

– Сеня сравнила тебя с бегемотом. По научному – гиппопотамом. Это такой большой узамбарский зверь. Очень тяжелый и сильный. И… ломает всё.

Олаф смутился и принялся яростно оправдываться – словно от гиппопотама отбиваться:

– А какой дурак под локти нормальным людям подставляет всё, что бьется с первого удара? И ножки кто у стульев делает, словно из спичек? И кровати – как на кукол, ноги не вытянуть, чтобы чего не своротить!.. И…

– Они не ожидали твоего приезда, – тактично предположил Иван.

Лицо конунга просветлело.

– Так в следующий раз им заранее сообщать надо, значит!

– Чтобы успели заколотить гостиницу и сбежать подальше, – ухмыльнувшись, царевна закончила идею приятеля.

– Кхм, – поспешно отвернулся к окошку Иван.

– Кстати, надолго зарядило-то, не знаете? – отряг, смешавшийся на почве конфликтующих эмоций, элегантно перешел к нейтральной теме.

– Дня на три – минимум, – с мрачным удовлетворением повторил с каминной полки ковер первый вариант своего прогноза.

– Зря мы тем мухоморщикам бывшим парус отдали, – расстроенно поджала губы царевна и выглянула в окно. – Сейчас бы накрыть Масдая ой как пригодился… Не панацея, естественно, но хоть от постоялого двора к постоялому двору короткими перелетами смогли бы добираться… наверное.

– Но должны же они были как-то до дома доплыть, Сеня, – с укоризной напомнил муж. – У них ведь даже весел не осталось!

– Руками бы догребли, – недовольно пробурчала Серафима: старые обиды уходят неохотно.

– Сень, но ты ведь так на самом деле не думаешь…

– Думать я про них еще буду!.. – фыркнула она по инерции но, вспомнив о вечном мире и коммерции, обещанных Лесогорью молодым конунгом, великодушно успокоилась. – Адалет уже встал? Олаф, не видел?

– Встал, и уже знает, что нужно делать, чтобы продолжить путь без задержки! – раздался бодрый голос старичка из-за необъятной спины отряга.

– Вы сможете разогнать тучи? – оживился северянин.

– Остановить дождь? – с благоговением предположил Иван.

– Узнать, где подешевле купить коней? – недоверчиво прищурилась царевна.

– Оставь такую ерунду непосвященным в древние таинства магии, девица Серафима, – снисходительно фыркнул чародей. – И вмешиваться в деяния природы нам тоже нужды нет, молодые люди. Ведь мне известно средство получше…

Средством получше оказалось одно старое, но простое заклинание. Пять минут усердных пассов и вдохновенного бормотания – и маг-хранитель самодовольно выпрямился во все доступные ему метр шестьдесят и окинул гордым взором застывшую в почтительном внимании аудиторию.

– Воды! – скомандовал за плечо волшебник, буравя горящим взглядом из-под кустистых бровей нервно подрагивающего кистями Масдая.

– Зачем? – не понял Олаф.

– Проведем демонстрацию гидрофобного эффекта, – милостиво снизошел до объяснений маг.

Уразумев из всего сказанного только первое слово, отряг тем не менее послушно протянул старику полный кувшин воды, предназначенной для утреннего омовения супружеской пары.

– Столько хватит?

– Столько лишне!!! – осознав, чтО собирается делать Адалет, в панике возопил ковер. – Прекратите немедленно!!! Я требую!!! Я прика…

Но было поздно.

Торжествующе улыбаясь, чародей медленно вылил на застывшего от ужаса Масдая все два литра с половиною.

Ковер ахнул, зрители охнули…

Вода, собравшись в плоский толстый блин на поверхности вставших дыбом щетинок, постояла на месте с пару секунд, дрожа, и вдруг, будто надумав что-то, быстро и разом стекла вся на пол и юркнула в щели под доски.

– Сухой… – Сенька недоверчиво потрогала дрожащую от пережитого потрясения спину ковра, потерла палец о палец и поднесла к глазам. – Как только что с печки слез!..

– Ну а я что говорил! – усмехнулся Адалет, победно складывая короткие ручки на пухлой груди. – Кренделяция Шмонделя, пропорция четыре на два! И да устыдятся маловерные!

Признавая полное и безоговорочное поражение, Серафима развела руками.

– Устыдились.

– Ну, что? Собираемся? – деловито повернулся к выходу отряг.

– Вперед! – бодро возглавил процессию старичок.

– Только я одного не поняла, – задумчиво проговорила царевна вослед бодро удаляющимся по коридору спинам. – На нас он тоже шменделяцию Кренделя наложит, или всё-таки стоит разориться на плащи?

– Кренделяцию Шмонделя, – дотошно поправил Иван.

– Да какая в крендель разница!..

Лицо супруга задумчиво вытянулось.

– Наверное, есть… И вообще: тронемся в путь – станет видно. Адалет – великий маг! – оптимистично закончил лукоморец и принялся проворно упаковывать в вещмешок извлеченные на ночь пожитки.

После первых пяти минут пути всё стало действительно видно. И даже виднее, чем всей честной компании того хотелось бы.

Первым тревогу поднял Масдай.

– А вам не кажется, уважаемый маг, что заклинание ваше то ли поизносилось, то ли прохудилось? – нервно подрагивая ворсинками, брюзгливо поинтересовался шершавый шерстяной голос.

– В смысле? – снисходительно фыркнул из-под капюшона нового плаща Адалет: к разочарованию путников, гидрофобность на одушевленных существ наложению не подлежала.

– В смысле, вода на меня льет, как из ведра, вот в каком смысле! – огрызнулся ковер.

– Ну естественно, – важно подтвердил старик. – Льет. На то он и ливень. Только вода эта на тебе не задерживается. Как в гостинице.

– В гостинице не задерживалась, – терпеливо согласился Масдай. – А сейчас задерживается, скапливается и даже, по-моему, размножается.

– Не может быть, – сказал, как отрезал волшебник и высокомерно оттопырил нижнюю губу. – Это тебе кажется. Автоиндуцированная гидрофобия. В сопровождении параноидального синдрома.

– Значит, фобия? – переспросил ковер.

– Да.

– В сопровождении синдрома?

– Именно, – авторитетно кивнул старичок. – Так что, успокойся и…

– Успокоиться?!.. Успокоиться?!..

Долготерпение, качество и при иных обстоятельствах не входящее даже в седьмой десяток добродетелей ковра, растаяло под потоками лотранского ливня как рафинад, и Масдай – само воплощение гидрофобии на Белом Свете – взорвался возмущением и брызгами.

– Хорошо, я успокоюсь! Я-то успокоюсь, да, пожалуйста, хоть сейчас!.. Но только когда через полкилометра мы грохнемся…

– Да никуда мы не грохнемся! И вообще, мне непонятно твое паникерское настроение! – сердито пристукнул пухлым кулачком по спине их воздушного корабля чародей, задетый за самое болезненное, после пребывания в стране отряжских богов еще не совсем отошедшее – искусство и репутацию старейшего на Белом Свете мага.

– Хорошо, поправка принимается, – сквозь стиснутые ворсинки с ядовитой любезностью согласился Масдай. – Когда через полкилометра Я упаду, надеюсь, что никакие фобии и синдромы не помешают вам счастливо продолжить свой путь!

– Не вижу оснований… – оскорбленно вскинулся было Адалет, но тут конец научной дискуссии положила царевич.

– Поглядите… Он действительно промокает! – тревожно продемонстрировал Иванушка спутникам пальцы мокрые то ли от воды, льющейся с неба, то ли от воды, уже успевшей впитаться в шатт-аль-шейхскую шерсть.

– Масдай, разворачиваемся – и обратно, – вздохнула Серафима. – Кажется, магия и впрямь дала течь…

Как ни бился Адалет, как ни пытался исхитриться и приспособиться, но его заклинание водонепроницаемости с позорным пшиком без вести пропадало каждый раз, когда на ковер садился хоть один человек.

– Хм-хм-хм… Какие мы там перебрали комбинации и варианты? – после полутора часов потерянного времени и двадцати литров вылитой на дрожащего от злости Масдая воды, волшебник решил сделать передышку и потянулся в карман за блокнотом, благополучно утерянным еще после третьего эксперимента.

– Никто не видел моего… э-э-э?..

– Нет, – озадаченно пожали плечами друзья, перерыв всю комнату.

Ковер мстительно промолчал.

– Ладно, так вспомню, – с раздражением отмахнулся Адалет и принялся загибать пальцы, хмуро косясь на Масдая, словно и дождь, и бесполезные заклинания, и потерянное время, и пропавший блокнот – всё было исключительно его виной.[1]

– Двойное нанесение непромокаемости пробовали… – стал медленно проговаривать он, сосредоточенно покусывая недоеденный за время экспериментов карандаш. – Трансгрессию перпендикулярных потоков Никовальди пробовали… Модуляцию случайного вектора гидрофильности тоже… Гиперрастяжение межструйных расстояний… так… Мобильное стасисное поле Бугенгерца… угу…

Сенька вздохнула и незаметно исчезла, но появилась как раз под занавес внушительного списка напрасных усилий.

– …кренделяция Шмонделя в пропорции четыре на три… потом четыре на четыре… и, наконец, четыре на…

– Десять, – громко сообщила всем заинтересованным лицам она.

– Десять?.. – сбитый с толку, удивленно оглянулся волшебник. – Десять?.. Что за бред! Десять! Ха! Самому Шмонделю не пришло бы в голову ничего подобного, Серафима, а ведь какой только бред не приходил ему в голову, как сейчас помню!.. Нет, девица. Десять – исключено.

– Но на меньшее он не согласен, – пожала плечами царевна. – И я бы на его месте не согласилась.

– Кто? – заморгал непонимающе Иван.

– Ну, этот…

– Шмондель?!.. – маг вытаращил глаза и выронил промокший, как лягуша, любимый блокнот, обретенный минутой раньше из-под сочащегося холодной водой брюха Масдая.

– Сам ты… такое слово… твое премудрие, – обиженно насупилась в адрес волшебника Сенька. – Я о хозяине гостиницы говорю, о Клаусе! Или Клаасе? Или как там его? Не важно. И, конечно, о лошадях. Лошади неплохие. Лично проверила. И если принять во внимание, что в эту сумму он поспешил включить стоимость ремонта комнаты Олафа, которую увидел только после нашего отъезда, и цену новой штукатурки для протекшего отчего-то под нами потолка зала, то сорок кронеров с нас всех – совсем неплохая цена.

Олаф застыл, натужно таращась в потолок и с выражением неземной муки на конопатой физиономии шевеля губами: высшая математика никогда не давалась ему легко.

Иван и чародей с задачкой справились быстро.

– Масдай поедет с кем-то из нас? – уточнил старик.

Сенька хотела сострить, но махнула рукой, и для разнообразия просто ответила «да».

– Десять кронеров за одного коня – это весьма сходная цена, – удивленно покачал головой Адалет.

– И ты говоришь, что мастер Клаас еще и захотел включить стоимость ремонта в стоимость лошадей? – царевич с недоумением уставился в честные супругины очи.

– Он так сказал, не я, – снова надулась Серафима.

Но пока сконфуженный своей бестактностью и постыдной недоверчивостью Иванушка тщетно искал подходящие для извинения слова, весьма успешно краснея при этом, она отвернулась с видом оскорбленной невинности и еле слышно пробормотала себе под нос:

– Правда, никто не утверждает, что он этого хотел.

С видом ученого, остановленного на пороге гениального открытия с занесенной для стука рукой, Адалет сунул блокнот мимо кармана, поискал и не нашел заложенный за ухо карандаш и снова обратил свое внимание на многострадального Масдая.

– Если бы у нас было побольше времени, я практически уверен, что смог бы разрешить эту проблему, небольшую, но действующую на нервы…

– На нервы, основу, кисти и ворс, – брюзгливо уточнил ковер.

– Вообще-то, я себя имел в виду! – недовольный прерыванием чародей дернул бородой, мокрой, как он сам и всё вокруг него в радиусе десяти метров. – Но я вижу, никого здесь не интересует, что величайший боевой маг всех эпох и народов занимается всякой ерундой в жалкой сырой каморке как какое-нибудь доброе бюро дурацких услуг… или наоборот?.. Неважно! Что я имел в виду, так это что в то время как Белый Свет дрожит перед перекошенной злобной мордой смертельной опасности, я, самый могучий волшебник во всем Белом Свете… Я… Э-э-э… Кхм. О чем это я?

– О морде.

– О нервах.

– О Белом Свете.

Три полезных подсказки прозвучали почти одновременно.

Адалет фыркнул, задумался на мгновение, собирая разбежавшиеся мысли в кучку, и горделиво продолжил, обращаясь к расстеленному почти во всю комнатку Масдаю:

– Что я действительно имел в виду, так это то, что я, безусловно, с минуты на минуту мог бы найти новую формулу, которая облагодетельствовала бы всех промокших путешественников Белого Света. Но из-за проклятой спешки иногда приходится откладывать самые благие наши начинания. Что ж. Станем довольствоваться малым. Сейчас я наложу на тебя сушильные чары, мы замотаем тебя в брезент,[2] и к вечеру ты будешь сух, как дно Песчаного океана.

– А поскорее?

– Поскорее? – сварливо усмехнулся старик. – Пожалуйста. Хоть сию секунду. Но помни аксиому Пиромани: скорость высушивания прямо пропорциональна вероятности возгорания высушиваемого объекта.

– Ну хорошо, уговорил, – несколько поспешнее, чем позволяло его чувство достоинства, согласился ковер. – К вечеру – так к вечеру. Не то, чтобы я куда-то спешил.

Адалет, больше не замечая вокруг себя никого и ничего, вылетел из комнаты в коридор мрачнее целого грозового фронта. Олаф последовал было за ним, но на пороге остановился, повернулся к лукоморцам и, нерешительно откашлявшись, произнес:

– Слушайте, ребята… Я тут, что наш кудесник говорил… про волхвования свои… ни хела горячего не понял. Кроме одного слова. Но и его – не совсем, а почти… Половину понял, а половину… как бы не совсем… А интересно ведь… Все-таки единственное слово…

– Какое? – уточнил Иванушка. – Если мы знаем – скажем, конечно!

– Он тут столько налопотал, – покачивая головой, добавила царевна, – что без высшего волшебного образования ни в жисть не разобрать.

– Гипер…растяжение… чего-то там?.. Кажется?.. – наморщил лоб и с сомнением выговорил молодой конунг, будто не доверяя своим собственным словам.

– А-а… «Гипер» – это приставка такая научная, – охотно пустился в пояснения Иван. – Означает «повышенное». А есть еще противоположная ей – «гипо». То есть, «пониженное». Поня…тно?..

Царевич не ожидал, что его популяризация древнестеллийского языка произведет на отряга такое впечатление.

Рыжий воин вытаращил глаза, потом заморгал, словно пытаясь выгнать соринку, потом нахмурил лоб так, будто хотел, чтобы одна бровь полностью наехала на другую… На мужественной его физиономии отразился неостановимый ход массивных, как континенты, мыслительных процессов, извержение погребенных доселе под толщей гранита подкорки вулканов логики, и – наконец-то! – радость просветления.

– Понятно!!! – как рыжее воинственное солнышко, отряг просиял из-под огненных спутанных прядей неуправляемой, как и он сам, шевелюры. – Конечно, понятно! Теперь я всё понял! «Гипер» – «повышенное», а «гипо» – «пониженное»! Значит, гиппопотам – это маленький большой бегемот, а есть еще гиперпотам – бегемотище огромный! Вот бы на такого поохотиться!..

– Но Олаф!.. Такого зверя нет!

– Как так – «нет»? Название есть, а зверя нет? Так не бывает. Если его еще никто не встретил, это не значит, что его нет, – с убийственной логикой охотника со стажем подытожил дискуссию отряг, подмигнул оторопевшему Иван и, насвистывая бравурный марш, бодро поспешил в свою комнату.

Не забыв при этом стукнуться лбом о притолоку.

Дорога, вышедшая из Бюргербурга ровной прямой широкой полосой, недолго продолжала свое образцовое поведение. Через десяток километров выложенный утрамбованным в грязь булыжником путь начал незаметно сужаться, петлять, и кончил тем, что, возжелав перемен и разнообразия после долгой скучной равнины, принялся сначала неспешно, а потом всё энергичнее и увлеченнее карабкаться вверх.

Впрочем, у него было веское оправдание такому легкомысленному для солидного торгового маршрута поведению: из земли перед ним постепенно и степенно стали расти горы.

Горы горам рознь, как сказал неизвестный философ. Бывают горы – аристократы своего рода: холодные, седоголовые, отстраненные, неприступные, равнодушно взирающие на копошащихся у их подножия суетливых двуногих и окатывающие их ледяным презрением лавин и обвалов, если те осмеливаются нарушить незримую, но прекрасно известную обоим классам дистанцию.

Бываю горы одомашненные. Приземистые, обросшие лесом, кустарником и избушками охотников, они радушно приветствуют всех, кто, проходя мимо, заскочит на пару дней-недель-десятилетий, чтобы разделить с ними их стариковское одиночество, щедро одаряя гостей пушниной, дровами или рудой – что кому надобно.

Но случаются и горы совсем иные: беспорядочная груда бесформенных, безликих, бесполезных камней всех вообразимых и не слишком форм и размеров, хаотично наваленных в неопрятные и непреодолимые массивы, словно какой-то сверхгигант или бог делал уборку в своем доме, замел весь скопившийся за сто тысячелетий мусор на совок и, не глядя, высыпал его содержимое на задний двор.

Горы без лица и стиля.

Горы – люмпены.

Если бы они были людьми, они стали бы уличными грабителями.

Экспедиционный корпус по нейтрализации Гаурдака оказался именно в таком негостеприимном окружении.

– Вот ведь хвост-чешуя… – Олаф уныло задрал голову в поисках горизонта, пропавшего из виду еще три часа назад, и на мрачную его физиономию посыпались, как из прохудившегося сита, редкие холодные капли дождя. Он фыркнул и поспешил утереться рукавом.

– И кто придумал наворотить именно здесь такую хелову кучу камней?.. – сквозь зубы проворчал отряг.

– Ага! Ты это заметил? Не ждал от тебя, не ждал!.. А ведь, меж тем, это безумно интересная история! Глядите внимательно!.. – остановил своего скакуна и с готовностью затараторил Адалет, увлеченно тыкая посохом то направо, то налево. – Современная наука полагает, что при катаклизме, который сопровождал Большой Эксперимент, горные породы в середине бывшего шара слиплись от сверхвысоких температур, и когда тот распался на два полушария, так и остались на нашей половине…

Было похоже, что от затянувшегося дорожного молчания он страдал не меньше, чем от тягот горной дороги, преодолеваемой верхом не на ковре-самолете, а на мерине-самотрясе.

Путники остановили своих лошадей и по совету мага честно попытались углядеть внимательно что-нибудь еще более безумно интересное, чем лысые серые камни и разбитый неровный лотранский хайвэй.

– …Но чтобы проверить правильность данной гипотезы, надо отправить экспедицию на Левое полушарие и убедиться, есть ли там на симметричном данной локации месте аналогичная впадина. Деяние, достойное настоящих героев! А, конунг?

И волшебник заговорщицки подмигнул рыжему воину и хитро ухмыльнулся.

Грозного отряга, казалось, поразила внезапная глухота.

С не менее каменным лицом, чем весь окружавший его ландшафт вместе взятый, он грузно начал сползать со своего старого тяжеловоза – единственного коня из стойл мастера Клааса, способного без немедленного приступа радикулита нести двухметрового всадника в полном походном снаряжении. Но когда до заветной земли оставались считанные сантиметры, нога его попала на вывороченный из дороги булыжник, подвернулась, и всё вымученное самообладание и невозмутимость покинули Олафа в одно дыхание.

– Хель и преисподняя!!!.. – свирепо взревел он и ожег нависающие над их головой голые негостеприимные скалы таким взглядом, словно они учинили ему и всему его роду смертельную обиду и собирались проделать этот трюк еще раз и неоднократно.

Получасовые верховые прогулки по городу медленным шагом на заморских трофейных конях для демонстрации мощи и богатства правящего дома, и путь длиной почти в полдня – вещи определенно разные, отчетливо ощутил он на собственном опыте.[3]

Скрывая от друга сочувственный взгляд, Иванушка быстро проговорил:

– Что-то я тоже притомился. Может, привал устроим?

Потухшие было глаза волшебника вспыхнули радостным огнем.

– Привал – замечательная идея! – потер он мокрые ладошки и – Иванушка мог бы поклясться! – телепортировался под копыта своего иноходца.

– А может, лучше еще немного проедем? – как бы невзначай предложила царевна, но под кровожадными взорами отряга и чародея поспешила пояснить: – Я карту Адалета смотрела. Вот, полюбуйтесь сами.

Иванушка взял атлас гужевых дорог Забугорья из рук жены и развернул на шее коня, бережно прикрыв полой плаща от всепроникающего дождя.

Царевна ссыпала в карман мелкие камушки, которыми лениво жонглировала по дороге, и принялась комментировать представшую взору супруга картину, тыкая для наглядности пальцем в замызганный ломкий пергамент:

– Мы сейчас здесь, вот на этом крутом повороте между двумя почти отвесными стенами. Если карта не врет, то километра через полтора у нас ожидается перевал, потом, почти сразу – долина, в ней – деревня, а уж там усталым путникам найдется что-нибудь помягче под себя подложить, чем мокрая каменюка.