Сгорай, ромашка!

Пролог

Не знаю, только у меня и у тебя, дорогой читатель, или у каждого человека бывала в жизни ситуация, в которой он находился один, стоящий на табуретке и с петлей на шее. Бог знает, почему так случилось, может банальные, но не менее сложные вещи: безответная любовь, подростковое непонимание мира, детский буллинг, а может более страшные, но часто встречаемые, намного чаще, чем хотелось бы: смерть близкого, наркотики, предательство, разочарование в вере… Может, совокупность этих проблем. Причин достаточно. Интересно, может ли человек оказаться в такой ситуации без причины? Но самый важный вопрос: готовы ли ВЫ оттолкнуть табуретку? Может табуретки то и давно нет? И вы висите с давящей верёвкой, барахтаясь, но никак не потеряете сознание?

Пентхаус в Москве, наши дни. Вид сверху на двуспальную кровать, на её одной трети лежит на боку, съёжившись, молодой человек в обнимку с подушкой, его ноги согнуты в коленях. Камера на потолке две минуты наблюдает за ним, он не двигается, затем она, оставаясь сверху, поворачивает свой металлический подбородок направо, там стол, на столе 10 пустых банок немецкого пшеничного пива, ваза с сиренью, и открытая коробка от пиццы, внутри остались только бортики. Камера поворачивает налево, там вид из окна на всесезонно чистые панорамные окна Москва-сити. Камера плавно опускается вниз и останавливается перед глазами полностью голого персонажа. Глаза уставшие, мокрые, то ли от очередного незваного конъюнктивита, то ли от количества происходящего накануне. На щеке след от помады, на голове типичная модельная стрижка, лицо чистое, без бороды. Макс. Так зовут нашего героя. Молодой вполне обычный человек, среднего роста.

За окном день радовал прекрасной летней погодой, но комната огорчала атмосферой грязной вчерашней вечеринки. Оксана, хозяйка квартиры, без ведома, кстати, Макса позвала вечером друзей. Они на славу повеселились.

Макс встает, садится на край мягкого матраса со съехавшим постельным бельем, убирает плавно одеяло, протирает усердно двумя руками лицо, пытаясь взбодриться, и глубоко нуждается в жидкости и пище. Он без утреннего туалета направляется к холодильнику через длинный коридор, его сопровождают картины Густава Климта и Кузьмы Петрова-Водкина, будто Макс — немного герой молодого папы. Камера чуть ли не касается пола спереди от него и отдаляется по мере приближения. На весь экран Оксана рассматривает пальцы его ног. Зачем она так странно управляет этим чертовым устройством Максу непонятно, но не настолько, чтобы искать ответ. Наверное, забавы ради.

Макс доходит до кухни, жадно выпивает литр жидкости, открывает холодильник и вслух произносит, параллельно убирая ногой какую-то прилипшую штуку с пола:

— Колбаса… прожаренная большими кусками на черной старой сковороде… где она покупала эту чертову самую вкусную колбасу во всём мире… блять… как она называлась, и хлеба нет, мама всегда покупала тот свежий хлеб сразу после ночной смены на скорой…

Мать Максима погибла, один сумасшедший пациент жестоко разрезал ее кухонным ножом. Ужасно. Он вспоминал её после каждого пробуждения. И перед каждым сном. Но теперь уже без слёз.

Макс закрывает холодильник, тщетно пытаясь найти там что-то мало-мальски съедобное, поднимает телефон с напольной плитки (и как он там оказался?), включает экран блокировки, там фотография Оксаны в обнимку с ним на белом студийном фоне ярким светом врезается в глаза. Время 13:13.

Телефон снова брошен на пол, но уже на мягкую подушку, которой тоже не стоило быть на кухне. Герой прошёл в ванную комнату. Оксана бы с удовольствием наблюдала и дальше вместе со своей бездушной висящей машиной, если бы только персонаж её съёмки резко не закрыл дверь.

Включилась музыка через умный дом, что-то на английском, успокаивающий инди.

Камера разворачивается и показывает единственному зрителю всю оставшеюся квартиру в полной тишине (на самом деле этот зритель ищет потерянный во вчерашней шумихе наушники). Вторая спальня. В ней стоит изогнутый телевизор с небольшой диагональю, включена какая-то заставка ожидания, которая никогда не достигнет ровно угла, игровая консоль прямо на полу, в углу комнаты находится большой кальян, дым из которого они жадно вчера высасывали. В противоположном углу стол со всевозможными настольными играми, в середине находится велотренажер, обвешанный одеждой. Напротив телевизора диван, ярко красный. Это была комната Оксаны, и она сильно отличалась от всего спокойно светлого серого дизайна дома. На диване грациозно сидит девушка в одних серых домашних шортах в позе лотоса с включённым приложением по управлению камерой в телефоне.

Оксана высокая, у неё модельные стройные ноги, кудрявые рыжие волосы. Камера смотрит на неё со стороны телевизора уже минут пять — Оксана любовалась собой и представляла, как является героиней фильма своего отца-режиссера.

Затем камера переходит к последней комнате с металлической дверью, на ней надпись «зрителю вход запрещён». Интересно, что Макс там прячет от неё? Как только он переехал к ней, то сразу дал понять — данное пространство только его. Это было странно, но Оксане пришлось принять сложившуюся ситуацию, Оксана часто принимала сложившиеся ситуации.

Шум воды и звуки песен из ванной прекратились.

У Макса вчера был отличный вечер, девушка с прекрасным телом, много алкоголя, еда, они даже разок дунули.

Вместе они где-то полгода.

Сегодня не менее прекрасный день, у него много дел. В последнее время он получает удовольствие от ухода в работу.

Камера взглянула на открытую дверь ванной комнаты и двинулась к Максу. Капли тёплой воды падают с тела на пол. Камера тихо, но шустро располагается прямо у его правого уха. Теперь у них у обоих один обзор. Напротив стояла уже одетая, готовая выходить, Оксана.

— Может хватит играть с этой штукой, — ворчливо пробормотал Макс, указывая на камеру.

— Хочу и играю, не тебе мне указывать, — она высунула язык.

— В твоем же доме, — продолжил ее фразу Макс и смачно приложился к её губам.

Оксана знает как ему понравиться: легкое, среднее по длине платье с ромашками, светло-розовые балетки и чёрная медицинская маска с принтом улыбки, с такими тёмными масками её голубые большие глаза становились ещё более выразительными. Раньше она любила джинсы и базовые футболки, но рядом с ним хочет быть девочкой-девочкой.

Он ищет по всему дому свою одежду. Нашёл. Одевается.

Она смотрит на него. закатывая глаза:

— Белый помогает Вам легче говорить с родственникам своих пациентов об их смерти, профессор?

Он нервозно вздыхает:

— Маска то тебе зачем?

— Не задавай глупых вопросов, дорогой.

Это был 2020 год, год вируса и начала любви Макса и Оксаны.

2.

Макс любил свою работу, не то, чтобы она приносит ему удовольствие каждый день, но, как минимум, приносит пользу обществу, делает людей буквально лучше. Макс был челюстно-лицевым и пластическим хирургом. Нет, не только и не столько улучшение субъективной эстетики без функциональных проблем. Аварии, драки, случайные падения и другие острые события уничтожают не только самооценку человека, но и его возможности дышать, членораздельно говорить или кушать без боли. Также есть врожденные аномалии и много изменений, которые могут не приводить к нарушениям в настоящее время, давая о себе знать лишь спустя годы.

Ещё в работе ему нравилось общение с медицинской сестрой Светой, молодой брюнеткой с нетипичным мышлением, разговоры с ней часами завлекали Макса. Он обожал обеденные перерывы, когда они вдвоём вместо того, чтобы кушать со всеми, сидели в пустой ординаторской и общались на разные темы. У них была своя беседа в мессенджере «Отдушина», в которой они искали друг друга по больнице, писали свои мысли, если не успели их высказать накануне, или если они появились уже позже, и скидывали друг другу мемы, конечно. Большая часть общения состояла из молчания, дальше шли критика популистских вещей, разные философские вопросы и, иногда обсуждение их творчества. Света писала картины, невообразимо уникальные картины, что-то смешанное из сюрреализма, абстракционизма, приземленного реализма и небесных тел. Она изучала постоянно астрономию, в частности, астрофизику, и использовала свои знания в своих картинах. Макс же писал стихи.

Света считала эти встречи чем-то вроде дружеских посиделок, она знала что у Макса есть девушка, и очень красивая девушка. Она же сама не считала себя симпатичной, обычные тёмные волосы, обычные острые скулы и обычные пухлые губы. Но этот нос, он какой то ненормальный, она ненавидела свой нос, каждый раз, когда Света хотела сделать его, вспоминала слова Егора из 10б, в которого она была безнадёжно влюблена, тот как-то на перерыве в коридоре школы сказал ей: «Красивый нос». Просто. Красивый нос. Ничего другого. Впечатлительная девушка. Была впечатлительной. Сейчас то совсем по-другому, она начала меняться после 2 курса в медицинском колледже, стала носить стильную одежду, обожала мягкие домашние тона и минимум косметики. Света накачала пятую точку в спортзале да так, что та выпирала достаточно, чтобы любой знакомый ей парень захотел с ней переспать. Но она так никогда ни с кем и не завела отношения, ни любовных, ни каких-либо других. Ей сейчас 20, и она считает себя неудачницей. Разговоры с Максом наполняют её жизнь смыслом. Света даже начала думать, что он ей нравится, нравится как мужчина.

3.

«Бескомпромиссной работой отметился у нас в этом году только Максим Александрович, давайте поздравим его, ну же выходите! Всё таки ваш ученик занял призовое место на олимпиаде!».

— Это был обычный актовый зал, коих много в постсоветских странах, красные вычурные занавески, линолеум на полу со всеми возможным оттенками телесного цвета, окна со стёртой штукатуркой, недавно заменённые с деревянных на пластиковые. В то время я работал в школе, до ординатуры и после медицинского университета, учил биологии. Не то чтобы у меня было педагогическое образование, но какие-то курсы… какие-то знакомые… в не сильно больших городах это не новость. В моих мечтах был одарённый ребёнок, из которого я в дальнейшем сделаю лауреата нобелевской премии. Как это и бывает часто у людей, я не получил ожидаемого, но в этот промежуток времени нашёл свою первую любовь, почувствовал себя самым счастливым человеком и задумывался стоит ли вообще уходить с этой работы. Да, странно, закончить медицинский университет и работать учителем… Тогда мне было 23, а ей 17, училась в 11 классе в той же школе.

Макс рассказывал все это Свете только по одной причине — ему больше не с кем было об этом говорить. Друзья его не поймут, родители и общество осудят, а Оксане вообще об этом и знать не надо.

— Так вот, — продолжил Макс, — я опоздал в актовый зал на вручение награды, потому что утренние объятия нежного мягкого женского тела не отпускали меня. Звали её Никой.

Макс задумался рассказывать Свете абсолютно всё или какие-то определённые моменты.

Та самая Ника была озорной девчонкой с ветром в голове, невзрачная, но женственная внешность придавали ей некие черты состоявшейся дамы, у её мыслей не было воли, как только что-то устойчивое хотело образоваться в голове Ники, это что-то тут же сметалось вихрем воздушности нрава и любопытством её девчачьего начала. И в то же время она была весьма и весьма организованна и умна!

Макс в то утро лежал на спине и смотрел на потолок, Ника опрокинула одну ногу на него и разглядывала лицо своего опытного спутника. Он видел на потолке трещины и бурчал, почему они не сделают ремонт перед тем, как сдавать комнаты. Она смотрела на его первые в жизни морщины и думала о том, что у Павла из 11а этих морщин нет, да и вообще Павел будет в разы симпатичнее.

Макс не стал описывать Свете ни характер Ники, ни образы их быта, возникшие у него в голове.

— Мы провели ночь в отеле на окраине Астрахани, — уже с грустными задумчивыми глазами он продолжил.

Света это заметила :

— Что-то не так?

— Нет! Все нормально. Так вот, на утро, аккурат в час вручения премий, случился следующий разговор.

— Скажи мне Ника, чем ты хочешь заниматься в жизни?

— Ты спрашиваешь как мой отец — торопливо ответила Ника, смотря на него исподлобья, будто ждала от него такой вопрос.

— Это плохо?

Тут внезапно ординаторскую потревожил заблудившийся пациент, старик, еле идущий на костылях:

— О! Вас то я и искал, поменяйте мне повязку, миледи, — сказал старик с забинтованным носом, обращаясь к Свете. Он всегда говорил так с ней, ну знаете, как разговаривают взрослые дядьки с молодыми девушками, хотят их заинтересовать, но в то же время понимают, что их прибор уже ни на что не способен.

— Сейчас подойду! — чуть было не выкрикнула Света. Она давно хотела послушать про первые в жизни чувства Максима Александровича, ибо никогда не понимала как так получилось, что он не сделал достаточно, чтобы сохранить Нику в своей жизни.

Старик ушёл прочь.

— Максим Александрович, скажите Бога ради зачем мы оперировали в отделении пластической хирургии нос старого еле дышащего деда?! — Света была явно раздражена.

— Светлана Сергеевна, — начал он также официально, как они иногда общаются дабы разбавить стиль разговора, — это дед моего друга, я удалил у него полипы, меня попросили. Просто меняйте ему вовремя повязку, и через пару дней я его уже выпишу.

Она уже почти вышла в коридор, но успела спросить:

— Мы же продолжим говорить про Нику?

— Тебя она интересует или все таки я?!

Света обожала, когда он говорил с неоднозначными намёками и улыбался на середине фразы, становясь вновь серьезным к концу.

— Конечно, она, вы для меня не представляете никакого интереса, Максим Александрович, — как казалось Свете, она поставила остроумную точку в их разговоре.

Они улыбнулись друг другу и Света пошла к старику.

Максу было плохо. Он впервые хотя бы смог начать с кем-то делиться тем, что произошло. Он до сих пор не может смириться с тем, что убил Нику, свою первую и, возможно, единственную настоящую любовь?

Часть 1. Ника

1.

— Главная проблема в том, что в России нет идеи. Идеалогия — важная составляющая каждого государства. Как развиваться молодому человеку, если ему даже на выбор не дают хоть какое-то мироощущение?!

— Что? Какая ещё важная составляющая? И почему ты опять говоришь, будто находишься на своих совещаниях? — обратился Макс ко своему другу Саше.

А тот продолжал, не заметив вопроса:

— Есть запад и восток. Две состоявшиеся направления жизни. Есть ли минусы у обоих? Безусловно. Но ведь и плюсов много. Россия же почти всё своё существование позиционирует себя как уникальную философию. Ты не подумай, я люблю свою страну, честно, очень сильно люблю. И я даже готов идти за этой уникальностью, но чтобы была уникальность, нужен фундамент! А что мы? Мы дергаем песок из востока, щебень из запад и создаем Франкенштейна. Может быть, и это не плохо, но вот в чём, собственно, проблема — рушится гармония. Баланс и качественный, и количественный минусов и плюсов теряется. В сухом остатке — мозг, который не знает, что ему выбрать, какой ему вести образ жизни, на чём строить свои ценности.

Саня и Макс давно знакомы и частенько вместе проводят время после своих рабочих дел, как и в этот раз. Они сидели в кальянной и обсуждали разные вещи, неважно какие. Просто они считали, что это лучшее что они могут дать друг другу. Кальянная была в полумраке. На одной стене был нарисован белый силуэт девушки с голубыми крыльями. Посередине зала на потолке висела конструкция с самолетом, а окно на центр города были оформлены в стиле иллюминаторов.

Недалеко была набережная уютной Астрахани, и нет-нет, да и были слышны звуки больших кораблей, причаливших к пристани. Люди в Астрахани были разные, как и везде. Приписывание определенных признаков определенным народам или жителям одной местности занятие довольно не разумное. Хотя… многие бы точно отметили неспешность астраханцев вперемешку с контрастной раздражительностью. Набережную ту недавно сделали. Красиво. Фонарные столбы, плитки разного цвета, статуи типа Дамы со шляпой и собачкой, клумбы цветков, вагончики с мороженым. Иногда, чаще летом, сюда приплывали туристические круизы, нет, не вот эти огромные американские, конечно, но всё же. Путешественники, в большинстве своём, бабушки и дедушки, гуляли по набережной, пили вкусный кофе астраханских кофеен, ели арбузы, пили арбузные коктейли, покупали пакетами воблу и танцевали. Кто-то пытался выиграть своей девушке мягкую игрушку в тире, кто-то учил своего ребенка стрелять дротиками в шарики, а кто-то просто обнимался и смотрел на другой берег.

Саня был достаточно открытым добродушным человеком, он занимался политикой и возглавлял местное молодёжное подразделение Одинокой России. Его деятельность ему не очень нравилась, как, наверное, и многим членам этой партии. Он всегда оправдывался отсутствием других возможностей. Выглядел как обычный парень, одет также, небольшого роста, немного с животиком, немного с щетиной. Сейчас он занимает неплохую должность для своих лет, и видит себя в будущем успешным политиком. Но на тот момент его работа не нравилась никому, ни его родителям, ни его девушке, ни его друзьям, ни ему. Тогда зачем?

Стоит сказать, дорогой читатель, что такого рода дружба бывает редко, особенно из-за того что молодые люди их возраста разъезжаются кто куда. Но иногда причина не ощущаема, и дружба строится на вере в дружбу, а не на каких-то конкретных столпах. После друзья почти одновременно переехали в Москву. Саня, между прочим, занимал в какой-то период должность помощника мэра. Нехилая карьера, да?

Ладно, вернёмся ко времени, когда им по 23, и они ещё могут позволить себе каждодневные встречи ради встреч.

— Кстати о совещаниях, придёшь на следующее? Мне нужна массовка и поддержка, — с надеждой в глазах посмотрел Саня на Макса.

— Но массовка больше да?

— Да.

— Я не ненавижу политику.

— Я знаю, её никто не любит.

— …

— Ты придёшь или нет?!

— Да приду, приду… Расскажи-ка мне лучше как там с Катей?

— Да все хорошо.

У Саши с Катей было не всё хорошо — повздорили, и он думает, что они больше никогда и не смогут снова сойтись.

— Ты всегда отвечаешь коротко, когда что-то не так, я прав?

— Я хочу уехать в Москву и развиваться дальше там, — начал он было целый рассказ, но Макс его перебил:

— А она что?

— А она учится, ты же знаешь, у нас нет будущего.

— Грустно.

— Пожалуй, может выпьем?

— Я за рулём.

— Может завтра?

— Может, передай уже кальян, — зло и мило пробормотал быстренько Макс.

Они уткнулись в свои телефоны, но продолжалось сие действие недолго.

В кальянную зашли три девушки. Когда Макса заинтересовывала девушка, он пристально всматривался в её лицо. Этот раз не оказался исключением. В середине, она была по середине. Нежное лицо, щёки похожие на что-то, что обязательно должна тронуть его ладонь, не маленький, но аккуратный нос с небольшой горбинкой, будто только сделанные размашистые брови, ямочки на щеках вылезали при малейшем намеке на улыбку, уши вообще были как у Афродиты, Макс так и подумал, если бы у Афродиты были уши, они точно были бы похожи на эти. Она легонько поправила волосы за левое ухо и принялась искать свободное место с подружками. Интересно сколько ей лет, с виду лет 18, а одежда на все 35: странный плащ бабушки, джинсы второй руки и чопорные местами рваные полуботинки. «Кто вообще так одевается?!», — подумал Макс. Второе, на что он обращал внимание в девушке, это были ногти, подсознательно он хотел, чтобы они ему не понравились, ибо сегодня у него не было никакого настроения для знакомства. Сегодня годовщина смерти его матери, и подходить знакомиться в это день с девушкой как-то мерзко. Но было одно «но», Максу нравились в меру мерзкие вещи. По шкале мерзости Чака Паланика около 1 процента.

Ногти были потрясающие, тёмно-зелёные, похожие странным образом на тёмно-синие, матовые, и на одном только пальце, на среднем, белая ромашка. Макс должен с ней сегодня познакомиться. Это теперь его обязанность.

Весь вечер он смотрел на неё и параллельно играл в нарды с другом и выигрывал, и выигрывал, и выигрывал, он не проиграл ни одной игры, Саня выглядел так, будто прошёл все круги ада и ненавидел своё везение, и ненавидел весь мир. Весь мир нард ополчился против бедного него.

На паузе на покур кальяна, мысли Саши ушли в космос. Каким бы был Бог нард, если бы существовал. Саша почему-то представил Богиню. На ней цепи из игральных костей, они обвешаны по всему телу. Светло-коричневый плащ, ботинки из кожи крокодила с длинным носком. В руках чётки из маленьких шашек. Саша пытался понять по взгляду, чем сегодня ей не угодил… Она сидела на своём троне, напоминающим согнутое надвое нардное поле.

Богиня встала и громоздкими медленными шагами шла к Саше. Теперь он разглядел лицо. И, о боже, она выглядела как женская версия Макса. Богиня-Макс, дойдя до Саши, наклонилась к его уху и произнесла шепотом вперемешку со злым смехом: «Ты никогда не выиграешь.»

Так, время!

Подружки той красавицы вышли и-за стола, и Макс подсел, как можно быстрее подсел, но, обязательно, чтобы никто из подруг не заметил. Да и кто знает как надолго они вышли и куда исчезли.

— Извините, я не помешаю, если присяду к вам буквально на пару минут?

— Ну вам стоило бы сначала поздороваться.

— Привет, — «идиот», — подумал он в голове.

— Привет, так вы хотите присесть только на пару минут? — сказала она, играючи сухо и холодно, окидывая его чутка заинтересованным взглядом.

Прошло несколько секунд после этих слов, для Макса, конечно, то была вечность.

— Так я присяду?, — еле выдавил он из себя.

— Да, конечно, — улыбнулась она, чем немного облегчила его ношу.

Макс присел, скрестил руки на столе и было начал.

Вдруг Саня закричал чуть ли на все заведение :

— Макс, какого черта ты оставил игру, так не делается!

— Да подожди ты секунду! — проорал он в ответ. Если бы не дама, скорее всего криком Саша был бы послан куда подальше.

…

— Как меня зовут вы уже знаете благодаря моему нетерпеливому другу, могу я узнать ваше имя?

— Ника. Меня зовут Ника.

2.

Они сидели в парке на скамейке и кушали мороженое. По-разному. Макс еле кусал по чуть-чуть, иногда позволял себе даже лизать. Ника же поглощала со скоростью света, невзирая на болезненную чувствительность зубов.

Она была одета в синие джинсы с широким нижним краем (вроде клёш?) и белую футболку с множеством розовых полевых цветочков. Это её самый частый образ. Да, если она ходила в театр, то могла и принарядиться, но чаще всего даже такого рода события не могли ее заставить изменить своему удобству. Иногда у неё бывает настроение на что-то выглядящее как антиквариат, на вещи второй руки, как тогда в кальянной.

Ника любила искусство, но не современные произведения, а старые добрые пейзажи, дома на природе, деревья, заснеженные леса. Ей нравились музеи в старых красивых дворцах, где есть полотна на всю стену и статуи между залами. Фильмы же выбирала те, где надо подумать, разобраться в сюжете, в идее, те, после которых можно почувствовать себя умнее зрителей, не понявших фильм или тех, кто понял неправильно.