Карма. Плата за чужой грех

Глава 3

Наше время.

В коридоре женской половины дома пахло сандалом и сухими розами, мать постоянно раскладывала лепестки по медным чашам. Стены здесь казались уютнее, чем в мужской части: вместо голого камня их закрывали тканые панно с павлинами, а на полу лежали чистые тростниковые циновки, которые меняли каждую весну.

Прия возвращалась к себе в комнату после душа. Босые ступни бесшумно ступали по гладким коврикам. На повороте в галерею она увидела отца и невольно замедлила шаг.

Он редко заглядывал сюда в такое время. Обычно отец приходил на женскую половину ближе к ночи, выпить чаю с матерью или спокойно обсудить то, о чём не стоило говорить при старейшинах клана. Сейчас, в вечерних сумерках, его фигура в белой курте и светлом тюрбане выглядела слишком массивной и чужой среди домашних вышивок и чисто женских мелочей.

— Намасте, отец, — негромко сказала Прия, уважительно склонив голову.

Он коротко кивнул, погруженный в свои мысли, и даже не посмотрел на неё.

Отец прошёл дальше по коридору, туда, где за плотной портьерой начиналась малая гостиная. В этой комнате мать обычно собиралась с женщинами из соседних семей за просмотром сериалов, обсуждала общие дела, а по вечерам здесь всегда горел мягкий свет торшеров и работал настенный вентилятор.

Прия осталась стоять у арки. Возвращаться к себе сразу перехотелось. Что-то в выражении лица папы заставило её насторожиться. Он никогда не приносил рабочие проблемы в дом, если ситуация не была действительно серьёзной.

Девушка сделала несколько шагов назад и аккуратно прислонилась к дверному косяку. Плотный бархат портьеры надёжно её скрывал, но в узкий зазор между тканью и стеной была видна часть комнаты: низкий резной столик, медный чайник и руки матери, которая нервно перебирала край своего сари.

Отец стоял у окна спиной к ней, заложив руки за спину.

— Аджит, — голос матери прозвучал мягко, но отчётливо. — Нам нужно поговорить о Прии. Ей скоро девятнадцать.

Отец промолчал. Прия заметила, как у него напряглись плечи. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о делах, которые он не мог решить прямо сейчас, простым приказом.

— Что ещё? — спросил он наконец.

— Она взрослая девушка. В колледж ты её не пустил, хотя она просила. Я понимаю, что сейчас все деньги уходят на хозяйство. Но пора думать о её будущем. Она не может вечно сидеть дома, старейшины начнут задавать вопросы.

Прия поджала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мать всё перевернула. Прия просила о колледже не ради учёбы, ей нужна была легальная отсрочка на пару лет, хотелось выиграть время, чтобы подольше не думать о неизбежном: о замужестве и переезде в чужой дом к незнакомому мужчине.

— Я занимаюсь этим, — отрезал отец, и его голос заметно потяжелел. — Несколько семей отказались, гороскопы не совпали. У меня есть ещё варианты, но сейчас не время для сватовства.

— Почему? Чего мы ждём?

— Ты прекрасно знаешь ситуацию, — в тоне отца прорезался металл. — Два года неурожая. Банки требуют выплат, проценты растут каждую неделю. Приданое дочери нашего клана не может быть копеечным, иначе нас поднимут на смех. Ты хочешь, чтобы Шехаваты опозорились перед общиной? Чтобы Прию отдали замуж как нищую крестьянку?

Мать сразу замолчала. Пальцы, сжимавшие край сари, побелели.

— Я не хочу позора для дома, — тихо ответила она после паузы. — Но и тянуть нельзя, девочка перерастает свой возраст.

— Не учи меня, что делать с моей семьёй, Чандра, — жёстко оборвал её отец. — Я найду Прии достойного мужа, когда придёт срок. Он будет равен нам по крови и положению, а пока пусть дочь сидит дома и помогает тебе. Не лезь в мужские дела, Чандра.

Отец круто развернулся и направился к выходу.

Прия быстро отступила от портьеры и скользнула вглубь коридора. Отец даже не повернул головы в её сторону, он прошёл мимо и скрылся за поворотом, ведущим на мужскую половину.

Девушка вернулась в свою комнату и прислонилась спиной к двери. Сердце билось чуть быстрее обычного, но не от страха перед отцом, а от ясного осознания: семейные дела идут из рук вон плохо.

Самого замужества она не боялась, с детства перед глазами были примеры старших сестёр и кузин. В их кругу никто не ждал от брака безумной любви; важнее были взаимное уважение, выдержка и умение держать лицо перед людьми. Она была готова к этой роли.

Ей просто было по-человечески жаль уезжать отсюда. Она привыкла к этому дому, знала каждый его угол и любила кусты дикого жасмина под окном, которые цвели дважды в год.Прия посмотрела на свои пальцы, они слегка подрагивали.

— Ещё бы год, — негромко сказала она в пустоту комнаты. — Хотя бы один год.

Судя по тому, что она только что услышала, этого года у неё могло не быть.

***

Личный кабинет на мужской половине дома всегда помогал Аджиту прийти в себя. Здесь всё было устроено просто: каменные стены, пол из тёмного, гладкого сланца, массивный сундук в углу. На стенах висели старые ружья и кинжалы, которые слуги регулярно чистили.

Письменный стол стоял прямо напротив окна, выходящего во внутренний двор. Аджит тяжело сел в кресло. Кожа под его весом скрипнула.

Разговор с женой оставил неприятный осадок. Она беспокоилась о дочери, и в чём-то её претензии были справедливы, но Чандра сидела на своей половине, перебирала сухие лепестки роз и понятия не имела, в какую яму они катятся. Женщина не понимала, что городские кредиты медленно, месяц за месяцем, сжирают всё, что их род копил поколениями.

Эти проклятые банки сначала охотно давали деньги под залог земли, а теперь выжимали из хозяйства последнее.

Дверь кабинета открылась без стука, заставив Аджита нахмуриться. На пороге стоял Викрам, его старший сын. Двадцатисемилетний, крепко сбитый, с густой бородой, обычно он держался абсолютно уверенно, но сейчас на нём лица не было. Сын тяжело дышал.

— Что случилось? — Аджит выпрямился в кресле.

— Оптовик из Джайпура, — резко выдохнул Викрам. — Сингхания. Он отказался принимать нашу партию тмина.

— Что значит «отказался»? — Аджит нахмурился. — У нас контракт.

— Он расторг его в одностороннем порядке. Говорит, нашёл поставщика дешевле.

— Насколько дешевле?

— На двенадцать процентов. Отец, мы не можем упасть так низко. Если скинем цену, нам просто нечем будет платить проценты по кредитам. Это чистый убыток.

Аджит со злостью сжал подлокотники кресла. Сингхания работал с ними давно. Пять лет они поставляли ему лучший товар в округе, и теперь этот делец уходит к кому-то другому из-за двенадцати процентов.

— Кто перебил цену? — глухо спросил Аджит.

— Не говорит. Твердит, что это коммерческая тайна.

— Какая тайна? — процедил Аджит, поднимаясь из-за стола. — Нас сознательно выдавливают с рынка. Кто-то очень богатый хочет, чтобы мы разорвали штаны на этих долгах.

Викрам угрюмо молчал, признавая правоту отца.

— Это ещё не всё, — тише добавил сын. — Пришло извещение из банка в Джайпуре. Наш самый крупный кредит перекуплен.

Из переулка долетел далёкий, резкий крик павлина. Аджит смотрел на сына и не мог поверить услышанному.

— Как это перекуплен? Кем? — после недолго молчания спросил побледневший Аджит.

— Банкиры слили долг мумбайским крысам! Это удар в спину, папа!

— Название фирмы?

— Ничего конкретного. Я уже отправил человека в Джайпур, чтобы вытрясти подробности из банковских клерков, но пока тишина.

Аджит грохнул кулаком по столу. Власть, которую его дед и отец выстраивали десятилетиями, рассыпалась на глазах. Земля предков теперь фактически принадлежала банкирам, а уважение в общине, которое всегда держалось на стабильности рода, готово было рухнуть из-за каких-то невидимых дельцов из Мумбаи.

— Выясни всё, — приказал Аджит. — Из-под земли достань мне имя того, кто скупает наши долги. Срочно ищи нового покупателя на тмин. Нельзя показывать рынку, что мы просели. Если один отказался, другие тоже начнут крутить носом.

— Ребята уже поехали в Джайпур и Ахмедабад. Найдём сбыт, отец.

— Найдите, — повторил Аджит. — Мы закроем оставшиеся кредиты. Чего бы нам это ни стоило. Продадим дальние угодья, пустим скот под нож, но долги отдадим.

Викрам коротко кивнул, понимая, что спорить бесполезно, и молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Аджит остался один. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу, где ветер шевелил жёсткие листья баньяна. Впервые в жизни он чувствовал, как на душе нарастает предчувствие большой беды.

Глава 4

Настоящее время

Дом доктора Ананда Вермы располагался на одном из зелёных холмов в тихом пригороде Мумбаи, где удушливый городской смог, наконец, уступал место чистому воздуху, а вечный рёв мегаполиса сменялся шелестом листвы. От оживлённого шоссе к нему вела извилистая асфальтированная дорога, зажатая между густыми кустами ярко-розовых олеандров.

Тяжёлый внедорожник Шанкара медленно въехал в распахнутые кованые ворота. Слева от подъездной дорожки раскинулся ухоженный небольшой сад, где тётя Сунита много лет заботливо выращивала туласи — священный базилик, росший в высоком терракотовом горшке на специальном постаменте. Каждое утро, совершив омовение, она обходила растение с медной лейкой в руках, шепча строчки короткой молитвы.

Шанкар заглушил двигатель и несколько секунд сидел в абсолютной тишине, глядя на фасад сквозь лобовое стекло. Двухэтажное здание из светлого песчаника выглядело обжитым и уютным, лишённым даже намёка на показную роскошь. Каменные балконы второго этажа плотно увил зелёный плющ, а у главного входа на первой ступени застыли два массивных глиняных вазона с раскидистым алоэ и огненно-красными каннами.

Шанкар знал, что кондиционеры здесь включали исключительно в спальнях и кабинете, в остальных комнатах хозяева предпочитали настежь открывать окна, доверяя прохладу настенным вентиляторам.

Дядя Ананд органически не выносил демонстративного богатства, столь популярного среди мумбайских нуворишей.

«Деньги мужчине нужны для покоя и безопасности его близких, а не для того, чтобы козырять ими перед соседями», — часто повторял старый доктор.

Шанкар вышел из прохладного салона машины и поднялся на крыльцо. Не успел он протянуть руку к медному звонку, как входная дверь распахнулась.

— Шанкар! Мальчик мой, ну наконец-то! — на пороге показалась тётя Сунита.

Эта полноватая шестидесятилетняя женщина была одета в простое сари горчичного цвета. Её лицо мгновенно озарилось искренней радостью.

— А мы тебя со вчерашнего дня ждём. Заходи скорее, заходи, на улице же дышать нечем, жара какая! Как ты, сынок?

— Я в порядке, тётя Сунита, — ответил Шанкар и улыбнулся.

Он послушно склонил голову, касаясь пальцами её ступней.

— Ну что ты, сынок, проходи, — Сунита ласково коснулась его головы.

Шанкар аккуратно разулся и босиком прошёл в просторную гостиную. Здесь всё оставалось неизменным годами: низкий широкий диван, заваленный шелковыми подушками с традиционной вышивкой, на стенах в строгом порядке висели семейные фотографии в лаконичных деревянных рамках, а под потолком крутился старый вентилятор. В воздухе плыл едва уловимый, знакомый с детства аромат сандаловых благовоний и сухих лепестков роз, которые тётя Сунита раскладывала по старинным медным пиалам.

— Ананд у себя в кабинете. Опять зарылся в медицинские выписки. Сейчас закончит с картами пациентов и выйдет. Ты присаживайся, отдохни с дороги, я принесу свежий чай.

Она торопливо скрылась на кухне, откуда почти сразу послышался мелодичный звон фарфора и характерное шипение газовой конфорки.

Шанкар опустился на диван. На журнальном столике из тёмного тика лежала ровная стопка утренних газет и свежий медицинский журнал с уже загнутыми по краям страницами. Рядом покоился потёртый пульт от телевизора.

«Они совсем не меняются», — с лёгким вздохом подумал Шанкар, обводя комнату глазами.

Через несколько минут тётя Сунита вернулась, бережно неся широкий металлический поднос. На нём дымились две фарфоровые чашки традиционного чая-масала. Рядом красовалась тарелка с налом — тончайшими хрустящими вафлями, присыпанными сахарной пудрой.

Тётя аккуратно опустила поднос на столик, устроилась рядом с Шанкаром на самом краю дивана и с любящей улыбкой уставилась на него.

Он аккуратно взял тёплую чашку и сделал первый глоток. Обжигающая жидкость приятно согрела горло, а терпкий, острый привкус имбиря привычно уколол язык.

— Изумительный чай, тётя, — искренне похвалил он, удерживая чашку в ладонях.

— Рада, что угодила, — Сунита удовлетворённо кивнула, ласково глядя на него. — Ты стал так редко баловать нас своими визитами, Шанкар, что я каждый раз переживаю. Пытаюсь приготовить всё самое любимое, чтобы ты подольше побыл дома.

Она ненадолго замолчала, задумчиво перебирая пальцами расшитый золотом край сари. Затем её взгляд посерьёзнел, наполнившись теплотой, с какой матери смотрят на своих давно выросших сыновей.

— Шанкар, — негромко начала она, придвинувшись чуть ближе. — Ты ведь знаешь, что для меня ты давно стал родной кровью. Я никогда не позволяю себе вмешиваться в твои дела или расспрашивать о бизнесе... Скажи мне как матери, когда ты, наконец, остепенишься и приведёшь в дом жену?

Шанкар медленно опустил чашку на блюдце.

— Тётя Сунита, мы ведь уже обсуждали это.

— Я говорю с тобой абсолютно серьёзно, сынок, — перебила она, и её улыбка окончательно угасла. — Тебе тридцать лет. Ты добился всего, о чём другие только мечтают: у тебя свой дом, машина, процветающее дело. Скажи мне, ради чего весь этот блеск, если ты один? Кому перейдёт твоя империя? Кто подаст тебе стакан воды, когда старость согнёт плечи?

— У меня есть вы с дядей Анандом, — глухо отозвался Шанкар, пытаясь перевести всё в шутку. — Мне этого вполне достаточно.

— Мы не вечны на этой земле, Шанкар, — грустно вздохнула женщина, качнув головой. — Моё единственное желание перед тем, как боги призовут меня, успеть понянчить твоих детей. Я хочу увидеть твоих сыновей и дочерей, пока у меня ещё есть силы бегать за ними по этому саду. Не лишай меня этой скромной радости, умоляю.

Шанкар хранил тяжёлое молчание, пристально глядя на тёмную, подёрнутую молочной плёнкой поверхность чая. В его сознании на мгновение с пугающей чёткостью всплыло лицо Прии, он видел её фото. Молодая, нежная девушка с тонкими чертами лица и огромными, карими глазами, в которых читалась затаённая гордость.

— Скоро, — наконец негромко, но предельно твёрдо произнёс Шанкар, поднимая глаза на приёмную мать. — Это случится очень скоро, тётя Сунита. Обещаю тебе.

Она внимательно вгляделась в его суровое лицо, пытаясь уловить малейшие признаки лжи или дежурной отговорки, но взгляд Шанкара оставался абсолютно спокойным. Тётя Сунита удовлетворённо вздохнула.

— Хорошо. Я ловлю тебя на слове, сынок. И обязательно напомню, если ты забудешь.

Она поднялась со своего места, ловким движением собрала опустевшую посуду на поднос и снова удалилась на кухню.

В ту же минуту из глубины тёмного коридора донеслись знакомые, чуть шаркающие шаги. Дядя Ананд всю жизнь предпочитал передвигаться по дому исключительно в мягких кожаных сандалиях на плоской подошве.

— Шанкар, — доктор показался в дверном проёме.

На его благородном лице со следами застарелой усталости появилась та самая тёплая, всепонимающая улыбка, которую Шанкар помнил с первого дня их знакомства. Старик поправил воротник своей простой домашней курты и качнул головой в сторону коридора:

— Зайди ко мне в кабинет, сынок. Нам нужно серьёзно поговорить наедине.

Кабинет доктора Ананда Вермы находился в самом конце здания. Здесь всегда было немного тесно и душно: массивные стеллажи от пола до потолка ломились от тяжёлых медицинских справочников, на широком деревянном столе гудел старенький стационарный компьютер, окружённый высокими стопками бумаг и амбулаторных карт. На широком подоконнике зеленел ухоженный горшок с лечебным алоэ, а на центральной стене в скромной рамке висел выцветший портрет Махатмы Ганди.

— Присаживайся, — дядя Ананд со вздохом опустился в своё старое, изрядно потёртое кожаное кресло. — Ты слишком долго не приезжал, Шанкар. Сунита себе места не находит от тревоги, распереживалась вся. Говорит, твои звонки стали совсем короткими и редкими.

— Было слишком много неотложных дел, дядя. Буквально горели контракты.

— Я слежу за новостями бизнеса, — доктор положил руки на стол и внимательно посмотрел на воспитанника. — Твоя логистическая компания теперь официально входит в пятёрку крупнейших предприятий во всей Западной Индии. Ты построил колоссальную, мощную империю, Шанкар. И мы с Сунитой искренне гордимся твоим умом и упорством. Но я слишком хорошо знаю тебя, мальчик мой. Ты создавал этот бизнес не ради банального накопления рупий на банковских счетах. Я чувствую, что сейчас происходит нечто из ряда вон выходящее. Ты никогда раньше так остервенело не уходил в работу. Я ведь прав?

— Прав, дядя Ананд, — Шанкар не стал отпираться. Он повернулся к окну, разглядывая мясистые листья алоэ. — Я наконец-то нашёл его. Аджит Шехават. Он живёт и правит в том самом округе Раджастхана, откуда родом моя покойная мать. Стал влиятельным главой клана, держит в руках местный бизнес, владеет огромными землями.

Доктор Ананд замер, и его лицо мгновенно посуровело.

— И что именно ты задумал, Шанкар?

— Моя операция уже запущена и идёт полным ходом, — в голосе Шанкара явственно прорезался безжалостный металл. — Его банковские долги скуплены моими структурами, крупнейшие оптовики разрывают с ним контракты один за другим. Очень скоро этот гордый раджпут потеряет абсолютно всё, что его отец и дед выстраивали поколениями. Я методично уничтожу его бизнес, — Шанкар перевёл ледяной взгляд на приёмного отца. — Это станет лишь скромным началом, затем я уничтожу его самого. Растопчу его имя.

Ананд Верма медленно снял очки, аккуратно опустил их на стопку бумаг и устало потёр пальцами переносицу.

— Ты хочешь пролить кровь, Шанкар? Ты планируешь убить его? Что значат эти страшные слова про уничтожение? — голос старого доктора дрогнул от подступившей горечи. — Мы с Сунитой воспитывали тебя не для того, чтобы ты стал хладнокровным убийцей. Мы с твоей матерью — врачи, Шанкар. Мы всю свою жизнь лечим людей и спасаем их от смерти. Ты вырос в доме, пропитанном милосердием. Или вся наша любовь была напрасной?

— Вы ни в чём не ошиблись, дядя, — Шанкар на секунду крепко зажмурился, и его челюсти сжались до боли. — Ваша любовь спасла мне жизнь. Но вы своими глазами не видели, как Аджит безжалостно расправлялся с моими родителями. Вы не слышали, с какой издевательской усмешкой этот человек назвал меня ничтожным крысёнышем, недостойным жить!

— Да, меня там не было, — тихо, с глубокой скорбью согласился дядя Ананд, глядя на него сострадательным взглядом. — Но зато я прекрасно помню испуганного восьмилетнего мальчугана, которого я спас на операционном столе, а затем привёз в этот дом. Ты несколько лет подряд просыпался в холодном поту от собственного крика и отчаянно звал маму. Я сидел у твоей постели сотни ночей, Шанкар. Я буквально по капле впитывал твою колоссальную боль. И я всем сердцем понимаю, почему твоя душа так неистово жаждет мести.

Шанкар промолчал, шумно выдохнув сквозь зубы и пытаясь совладать с нахлынувшими воспоминаниями.

— Я не стану говорить тебе банальные слова о прощении, я просто не имею на это морального права, — продолжал доктор, подавшись вперёд. — Но я умоляю тебя: не становись похожим на своего врага. Не превращайся в чудовище. Ты волен разрушить его финансовую империю, растоптать его репутацию среди старейшин, лишить его будущего. Но если ты отберёшь у человека жизнь, даже у того, кто тысячу раз заслужил самую страшную смерть, ты переступишь ту невидимую черту, за которой твоя собственная душа окончательно погибнет. Оттуда возврата уже не будет, сынок.

Шанкар сидел неподвижно, его пальцы побелели от напряжения впившись в подлокотники кресла.

— Найди способ наказать его так, чтобы твои руки остались чистыми от крови, — тихо попросил старик.

— Мой план гораздо тоньше, дядя Ананд, — после недолгой паузы ответил Шанкар, и его плечи наконец немного расслабились. — Вы правы, я не убийца. Не беспокойтесь, гнить в тюрьме из-за этого подонка я точно не планирую.

— Посвяти меня в свои мысли.

— Не сейчас, — Шанкар решительно поднялся на ноги, давая понять, что тяжёлый разговор окончен. — Вы всё узнаете, когда наступит подходящее время. Но я даю вам слово чести: никто не умрёт.

Доктор Верма долго и пронзительно смотрел на своего воспитанника, словно пытаясь заглянуть в самые потаённые уголки его израненных мыслей, после чего медленно качнул головой.

— Хорошо. Я верю тебе, Шанкар. Я не стану навязываться и лезть в твои дела, ты уже давно взрослый и самостоятельный мужчина. Но запомни раз и навсегда: если тебе когда-нибудь понадобится помощь, совет или просто убежище, двери этого дома открыты для тебя. Мы всегда на твоей стороне.

Шанкар подошёл к двери кабинета, но на самом пороге на секунду замер.

— Спасибо тебе, дядя Ананд. За то, что спас меня тогда. За всё.

Он вышел в светлый коридор гостиной. Тётя Сунита уже поджидала его там, бережно держа в руках небольшую глиняную пиалу с ароматным, ещё тёплым кхиром — густым рисовым пудингом с миндальной крошкой.

— Шанкар, неужели ты уже уезжаешь? Даже не пообедаешь с нами? — в её голосе прозвучало искреннее разочарование.

— Да, тётя Сунита, вынужден ехать. Слишком много работы в офисе, дела не ждут.

Она упрямо сделала шаг вперёд и протянула ему пиалу:

— Тогда съешь хотя бы несколько ложек прямо сейчас, с моих рук. Я ведь так старалась, готовила к твоему приезду.

Шанкар не смог сдержать мягкой улыбки. Отказать этой женщине было выше его сил, к тому же её кхир он обожал с самого детства. Он взял ложку, быстро съел сладкое угощение и бережно вернул пиалу приёмной матери.

— Невероятно вкусно, как и всегда, — искренне сказал он, целуя её в щеку. — В следующий свой приезд я обещаю остаться у вас на целые выходные.

— Смотри, я поймала тебя на слове! — с затаённой надеждой воскликнула женщина, провожая его до дверей.

— Обещаю, тётя. До встречи.

Глава 5

Тридцать два года назад

Трёхэтажное серое здание швейной фабрики располагалось в самом сердце мрачной промышленной зоны Курлы — огромного рабочего района Мумбаи, где воздух круглосуточно был пропитан удушливыми запахами дешёвой краски, машинного масла, мазута и жареного лука, доносившимися из многочисленных уличных лавок для бедноты.

Дивья робко вышла из переполненного автобуса вслед за представительницей мумбайского центра помощи женщинам «Шанти». Её спутницу звали Лаванья — это была невысокая, полноватая и очень улыбчивая женщина лет сорока с невероятно длинными чёрными волосами, заплетёнными в одну тугую, толстую косу. На ней было надето скромное хлопковое сари зелёного цвета, заметно потёртое на сгибах, но безупречно чистое и аккуратно задрапированное по всем правилам приличия.

Они неторопливо направлялись от заплёванной остановки к массивным фабричным воротам. Лаванья говорила без остановки, её мягкий голос лился непрерывным потоком. Женщина прекрасно понимала: для испуганной деревенской девушки, которая только что совершила безумный побег от собственной судьбы, гнетущее молчание — самый страшный враг, способный довести до паники.

— Ты только не бойся ничего, Дивья, милая, — ласково приговаривала Лаванья, то и дело придерживая спутницу за локоть. — Фабрика у нас официальная, хорошая, это не какой-то там подпольный криминальный цех в трущобах Дхарави. Наша «Сурадж Текстилз» крупная, работает исключительно на экспорт, они шьют огромные заказы для самой Европы. Условия труда здесь вполне человеческие, начальство строгое, но не звери, зря кричать не будут. Сначала ты пройдёшь короткий испытательный срок — всего пять дней, а потом начнёшь работать на общих основаниях. Платят стажёрам скромно, но на самостоятельную жизнь и еду тебе точно хватит. Комнатку в общежитии при фабрике тебе уже выделили, она совсем крошечная, но зато это будет твой собственный, безопасный угол.

Дивья послушно кивала на каждое слово наставницы, хотя смысл сказанного долетал до её сознания с трудом. Она широко раскрытыми глазами разглядывала гигантское безликое здание из бетона и никак не могла заставить себя поверить, что отныне это мрачное место станет её новой реальностью.