Горные инженеры

© Владимир Бахмутов, 2020

ISBN 978-5-4498-2547-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мой путь к горному делу

Это было в начале 50-х годов минувшего века. Мы жили тогда в Свердловске, отец мой служил в Уральском военном округе, где командующим был Георгий Константинович Жуков. Я со своими сверстниками-одноклассниками, обуреваемые мальчишеским любопытством, частенько толпились в сквере неподалёку от памятника Свердлову против штаба Уральского военного округа в надежде увидеть прославленного героя минувшей войны, – маршала Победы, как его тогда называли. Он, если не был в это время в отъезде, подъезжал к штабу на ЗИС-110, – единственном в городе автомобиле такого класса.

Солдат-водитель услужливо распахивал дверь машины и коренастый, крепко сбитый маршал неторопливо следовал ко входу в здание. Это были минуты мальчишеского кайфа, о чём потом не один день было разговоров в школе и дома.

*

В 1956 году я окончил школу и, желая осуществить свою мечту, – стать геологом, подал документы в Свердловский горный институт на специальность «Разведка месторождений полезных ископаемых». Надо сказать, что это было время массового увлечения молодёжи геологией. Страна гордилась недавним открытием знаменитой «Трубки Мир», – месторождения алмазов в Якутии, об этом много писали в газетах и говорили по радио.

Я неплохо учился в школе, но отличником не был, и когда перед вступительными экзаменами конкурс на специальность достиг 12 человек на место, я дрогнул. Мечта мечтой, но здравого рассудка я не потерял, – сознавал, что через такую толпу мне не прорваться. Еще более страшным было безрезультатно потерять год, тем более что не было гарантии, что на следующий год конкурс будет меньше.

Кто-то из сочувствовавших нам преподавателей, услышав упаднические разговоры абитуриентов, сказал нам, что конкурс на специальность «Подземная разработка месторождений» значительно меньше, и если не хотите терять год – поступайте туда, там геологоразведкой тоже занимаются. Многие из нас приняли этот совет. На уголь я поступать не захотел, предпочёл «Подземную разработку рудных месторождений».

Сейчас я уж и не помню, сколько нам пришлось сдавать экзаменов, помню только, что первым был русский язык, – сочинение на свободную тему. Ограничение состояло лишь в отведённом для этого времени. Рядом со мной за столом сидел такой же, как и я, неудачник, испугавшийся высокого конкурса на геологическую специальность.

Закончив написание сочинения, я внимательно прочёл его, чтобы убедиться, не допустил ли грамматических ошибок. Нет, – вроде всё правильно, но полной уверенности не было. Руководствуясь товарищескими отношениями, обратился к соседу, который к тому времени тоже завершил работу над своим сочинением:

– Будь добр, посмотри мою писанину, не налепил ли я ошибок. – Сам при этом приготовился к исполнению подобной же услуги в отношении своего товарища. Он быстро просмотрел моё сочинение, потом, подобно школьной учительнице, проверяющей тетрадки своих учеников, что-то зачеркнул, исправил. Я не успел воспротивиться такой несогласованной бесцеремонности, как он со словами «я тороплюсь» сунул мне в руки мою работу, сдал свою и выскользнул из аудитории.

– Что он там поначеркал, – поневоле подумал я. Глянул и обомлел. В двух местах вместо правильно написанных, но зачёркнутых выражений красовались их искажённые интерпретации, свидетельствующие о неуверенности автора и его дремучей безграмотности.

– Ах ты, гад, – мысленно, но чуть ли не в голос воскликнул я, – так вот как ты решил избавиться от конкурента. Придёшь на следующий экзамен, – непременно морду тебе набью.

Это не было пустым бахвальством. Я к тому времени действительно был физически неплохо развит.

Во всяком случае, на турнике, стоявшем на спортивной площадке двора нашего дома, в котором почти исключительно жили офицерские семьи, и даже существовала особая пропускная система, я без труда выполнял «склёпку» и всякие мелкие выкрутасы вплоть до появления мозолей на ладонях, пытался даже «крутить солнышко», но это у меня не получалось. Среди дворовых ребят «крутить солнышко» мог только Вовка Беспамятных.

Зато по утрам я без устали то правой, то левой рукой вертел с подбросом валявшуюся на спортплощадке двадцатикилограммовую гирю, подтягивался сколько мог на турнике, а летними вечерами со своими, разделившимися на две группы сверстниками, играл в нечто, подобное баскетболу, забрасывая мяч в нижнюю секцию пожарной лестницы.

Зимой наши физические забавы становились ещё более изощрёнными. В дальнем углу двора, за трансформаторной будкой строили снежный городок, который защищала часть мальчишеской дворовой команды, вооружённая заранее подготовленными снежками, – плотно спрессованными шариками, размером с теннисный мяч, еще и смоченными водой и слегка подмороженными.

Штурмовавшая группа была вооружена тем же оружием. Никаких средств защиты, кроме собственных локтей и внимательной расторопности, не было. Это далеко не всегда помогало, и потому ярко синий «фонарь» где-нибудь на лбу или под глазом был довольно частым свидетельством участия в этой забаве. Жаловаться на свою собственную оплошность было, понятное дело, не принято.

Одним словом, поколение мальчишек послевоенного времени, – моих сверстников было боевым, готовым постоять за себя в любой обстановке. Именно с таким настроем я и явился в институт для сдачи очередного вступительного экзамена, готовый, как и намеревался, «набить морду» моему недоброжелателю. Однако из информационных листков, вывешенных в коридоре возле приёмной комиссии, вычитал, что он «провалился» со своим сочинением на экзамене по русскому языку, отчислен из числа абитуриентов и уже забрал документы. Себя я нашёл в списке успешно сдавших экзамен.

– Ну и чёрт с ним, – с облегчением подумал я, – при его предательской натуре, если не я, то кто-нибудь другой ему морду набьёт, ещё и не один раз.

Первая практика

В интернете случайно наткнулся на статью «Уральское Сан-Донато» и невольно погрузился в воспоминания.

1958 год. Мне 18 лет, оканчиваю второй курс горного факультета в Свердловском горном институте. Весенняя сессия, зачеты, экзамены… ну и, конечно, – любовь. Как это часто бывает в таком возрасте, ударился в поэзию, сам стал писать стихи и даже, сочинив мелодию, переложил их в задушевную песню. Кое-что в отрывках помню еще и сейчас, – на восьмом десятке лет:

А что? Ведь неплохие стихи для новичка. Разве не так?

Валюшка Валюшкой, но мне, увы, предстояло ехать на первую ознакомительную горную практику. Под Нижний Тагил, – в рудничный поселок Имени Ш интернационала, что расположен возле станции со звучным названием Сан-Донато.

История этого названия интересна сама по себе и потому достойна особого рассказа. Отпрыск знаменитого рода уральских заводчиков Демидовых, – действительный статский советник Анатолий Николаевич Демидов (1812—1870), являясь членом дипломатических миссий при российских посольствах в Париже, Вене и Риме, жил, главным образом, в Западной Европе. Он состоял в браке с принцессой Матильдой, – племянницей французского императора Наполеона I. Правда, его роман с принцессой продолжался всего лишь несколько лет и закончился разводом. Впоследствии Анатолий Николаевич купил в Тоскане (одна из центральных областей Италии) близ Флоренции княжество Сан-Донато, и получил право именоваться Демидовым, графом Сан-Донато.

Когда в 1878 году запустили Уральскую горнозаводскую железную дорогу, одну из станций назвали «Сан-Донато», – здесь находились земли, которыми владел граф Анатолий Демидов. На станцию выходили пути, соединявшие Высокогорский и Меднорудянский рудники, Нижнетагильский и Выйский заводы. В начале XX века через нее же связали построенную в 1908—1911 г. г. Алапаевско-Салдинскую железнодорожную ветку, напрямую соединившую Салдинские заводы с промышленными предприятиями Нижнего Тагила.

Уже в советское время на этих землях кроме железной руды были разведаны три колчеданные линзы. В 1924 году, именем III Интернационала назвали само медное месторождение, это название перешло и на выросший здесь поселок. Вскоре была сооружена первая шахта и в августе 1927 года выданы первые тонны медной руды. В мае 1936 года был заложен ствол новой шахты, – шахты «Капитальная». Вот на этой-то шахте нам, – группе студентов-горняков, и предстояло пройти первую горную ознакомительную практику.

Так случилось, что перед отъездом, я поссорился с Валюшкой. Не помню, что было тому причиной, но в памяти еще живы сочиненные по этому поводу стихи:

Впрочем, не об этом речь. Речь о практике. Название шахты, – «Капитальная» и то, что она вступила в действие всего лишь два десятилетия назад, рисовало в нашем воображении современное предприятие, оборудованное, что называется «по последнему слову». То, что мы увидели, потрясло нас до глубины души.

Представьте себе шахтную клеть площадью в один квадратный метр, в которой, прижавшись друг к другу, с трудом размещалось даже таких худосочных студентов, какими мы были, всего лишь пятеро. Я уж не говорю о тех ощущениях, которые мы испытали, когда пол клети стал уходить из под наших ног, с каждой секундой ускоряя свое движение, и мы, судорожно вцепившись друг в друга, чуть ли не повисли в воздухе.

Впрочем, через несколько секунд почувствовали, что нас, будто гвозди, вбивают в этот самый пол, а вес каждого из нас, по крайней мере, утроился. Добавьте к этому, что сверху лило в буквальном смысле, как их ведра, и если бы не прорезиненная роба и фибровая каска с подшлемником до плеч, мы в полминуты промокли бы до последней нитки.

Делиться впечатлениями не было времени. Только лишь клеть остановилась, как дородная женщина-стволовая, откатив решетчатую дверь, могучей рукой ухватилась за гружёную рудой вагонетку и с криком:

– Живо освобождайте клеть, – покатила её на нас. Мы поспешно врассыпную кинулись вон. Подошел человек в робе, видимо уже ожидавший нашего прибытия, как потом оказалось, – начальник участка, хмыкнул, глядя на наши испуганные лица, сказал:

– Дождемся остальных и пойдем.

К моменту прибытия на рабочий горизонт очередной партии однокурсников мы уже успели «очухаться», наскоро обменялись впечатлениями, и встречали не менее обескураженных спуском своих товарищей язвительными репликами.

Нас собралось человек пятнадцать. Все, понятное дело, – ребята, но была среди нас и девушка, – Люба. Единственная в нашей группе девчонка. Явление это было достаточно редкое. Вообще-то при поступлении на учебу в горный институт никаких ограничений по половому признаку, конечно, не существовало. Но как-то было принято, что на специальность «подземная разработка месторождений» предпочтительно принимали ребят.

Девушки же в основном поступали на специальности «обогащение полезных ископаемых», «геологоразведка», а если уж на горный факультет, то на «шахтное строительство», в крайнем случае, – на «открытые горные работы», то есть, – карьеры. Но встречались вот такие настырные девки, – хочу на подземные горные работы, и все! Из таких и была наша Любаша.

Ко времени этой самой ознакомительной практики о горном деле мы, в общем-то, практически ничего не знали. Ведь на первом-втором курсе нам читали лекции общеобразовательные, – «сопромат», «теория машин и механизмов», – сокращенно ТММ (мы называли этот курс «тут моя могила»), «историю партии», конечно. Был, правда и курс лекций «Основы горного дела», но основы они и есть основы, – «галопом по Европам».

Кое-какие картинки в памяти все же остались. Здесь же мы получили возможность увидеть все это воочию, – и как выглядит шахтный ствол, и что такое околоствольный двор, штрек, как он закреплен, как выглядит крепежная рама и многое другое. Часа, наверное, три водил нас участковый по выработкам, рассказывая об азах горного дела.

Что-то мы усвоили, что-то оказалось выше нашего понимания. Во всяком случае, такие термины, как «система разработки», «технология проходческих работ», которыми оперировал наш провожатый, были для нас в то время понятиями абстрактными и ничего не добавили к нашим знаниям, кроме, разве что, укрепления в сознании важности и солидности избранной нами профессии.

Были в тот день и еще сюрпризы. Участковый привел нас в забой, чтобы рассказать, как осуществляется проходка горной выработки. Здесь последние метров десять были еще не закреплены, и мы поневоле заоглядывались по сторонам, а больше всего – на кровлю, где над нами нависал неровный каменный свод с выступающими остроугольными глыбами, казавшимися еще более грозными в неровном свете шахтерских фонарей. Под ногами хлюпало, с кровли капала, порою даже прерывистыми струйками стекала вода. Обстановочка, прямо скажем ….

Остановились у забоя. Вокруг валялся всякий мусор, – смятые комки пропарафиненной бумаги, обрезки, как нам показалось, каких-то веревок. На поверхности забоя виднелись десятка два отверстий, из которых свисали собранные в пучок концы огнепроводных шнуров. Провожатый стал рассказывать, как готовится забой к очередной отпалке. Стоявший рядом со мной Витька Климов наклонился и поднял несколько обрезков шнура, какие-то короткие трубочки, и сразу же сунул их в карман.

Что-то еще белело в самом углу забоя. Он подошел ближе, подсветил фонарем и не удержался от восклицания.

– А это-то здесь для чего?

Участковый остановил свой рассказ, как и все остальные, обратил свой взгляд на Витьку. Тот показывал на горку валявшихся в углу забоя расправленных, блестевших тальковой пылью презервативов. Послышались недоуменные восклицания и среди ребят. Все уставились на участкового в ожидании объяснений, изредка кося глазом на Любу. А та, что называется, и ухом не повела, – тоже вопросительно смотрела на участкового.

– Поразбросали тут…, – сердито проворчал участковый в никуда. Наклонился, подобрал с земли, как и Витька, короткую трубочку, обрезок огнепроводного шнура. Потом, уже обращаясь к нам, стал объяснять:

– Ну, я же говорю вам, – забой сырой. Поэтому при заряжании шпуров, особенно нижних, – наиболее обводненных, патроны-боевики, чтобы при взрыве не было отказов, помещают в гидроизоляцию, в качестве которой наши «изобретатели» – взрывники и наловчились использовать вот это изделие.

Берем их, понятное дело, не в аптеке, а крупными партиями прямо с завода, потому-то и вид у них такой. Дешево, функции свои выполняет, и по своим размерам как раз подходит под двухсотграммовые патроны скального аммонита. Что такое патрон-боевик, я надеюсь, вы знаете? – Участковый вопросительно посмотрел на нас.

В ответ ему было невразумительное мычание. Его слушатели в этот момент, вероятно, мысленно рисовали себе, как выглядит двухсотграммовый патрон взрывчатки, помещенный в презерватив. Впрочем, кто-то с запозданием все же ответил:

– На картинке видели.

Участковый показал нам поднятую с земли трубочку.

– Вот это и есть капсюль-детонатор. В нем легко воспламеняющаяся смесь, – гремучая ртуть и небольшой заряд взрывчатого вещества. Трубочка наполовину пустая, в неё вводится огнепроводный, или, как его еще называют, бикфордов шнур, и закрепляется в капсюле специальным инструментом. – Он показал, как это делается, – ввел обрезок шнура в капсюль, двумя пальцами показал, в каком месте обжимается гильза. Продолжил:

– В сборе все это называется зажигательной трубкой. Взрывник с помощью специального штыря делает в патроне взрывчатки прокол-углубление, вводит туда зажигательную трубку, особой петлей бикфордова шнура скрепляет всю эту конструкцию и помещает в эту самую гидроизоляцию.

Продолжая рассказывать, шевельнул сапогом скомканные куски пропарафиненной бумаги, явно проверяя, не валяются ли среди них еще и патроны взрывчатки, но ничего не обнаружил. С облегчением продолжил:

– После этого приступают к заряжанию шпуров. Заряды взрываются в определенной последовательности, – сначала – врубовые, – он показал на шпуры в центральной части забоя. – Потом – отбойные, последними – оконтуривающие. Очередность взрывания регулируется длиной отрезков огнепроводного шнура, идущих от патронов-боевиков.

Вот почему здесь валяется столько обрезков, все они, как видите, разной длины. Собранные в пучок концы шнуров помещают в так называемый зажигательный патрончик, который обеспечивает их одновременное воспламенение. Сам же этот патрончик приводится в действие или электрическим способом дистанционно с помощью взрывной машинки, или тоже с помощью огнепроводного шнура такой длины, которая позволяет взрывнику удалиться от забоя на безопасное расстояние. Все понятно? – Озабоченно посмотрел на часы.

– Понятно, – загалдели ему в ответ.

– Ну, тогда пошли. Сейчас должен взрывник подойти, ему еще нужно успеть сеть смонтировать. Не будем ему мешать.

Все двинулись за участковым. Только Витька, приотстав, наклонился, хапнул, и сунул в карман горсть презервативов.

Уже при выходе на главный откаточный штрек увидели шагавшего нам навстречу молодого рабочего. Участковый встретил его сердитыми словами:

– Ты что, Николай, разбросал там все, – и капсюли и резинки. Богато, что ли, живешь? Так я могу и раскулачить.

– Да соберу я все, – ответил Николай и торопливо прошмыгнул мимо.

Последний в этот день сюрприз ждал нас, когда мы уже готовились подняться на гора. Треснуло вдруг так, что казалось сама шахта раскололась пополам. Тугой воздушной волной ударило по ушам, в ушах зазвенело. Мы невольно съежились, втянув головы в плечи, почувствовали, как по загривкам побежали мурашки. С испугом глянули на участкового, который в это время стоял у висевшего на стене громоздкого в шахтном исполнении телефонного аппарата, собираясь, видимо, звонить кому-то на гора.

Он и ухом не повел. Бросил только:

– Это Николай отпалку произвел.

*

Вечером к нам в общежитие «для разбора полетов» заглянул наш куратор, – доцент горного факультета Василий Петрович Казаков. Человек предпенсионного возраста, фронтовик, выпускник нашего же института начала 20-х годов, он был у нас кем-то вроде няньки, или «классной дамы». Своей опекой он нас сильно не досаждал, но, как это ни удивительно, много знал о каждом из нас, успешно решал с комендантом общежития вопросы нашего быта, и в меру сил следил за содержательностью нашего досуга. При этом, будучи неисчерпаемым источником разного рода знаний по горному делу, был нашим профессиональным консультантом.

Естественно мы сразу же обрушили на него эмоциональный заряд полученных впечатлений, навалились с разного рода вопросами, которые постеснялись задать водившему нас по шахте участковому. Он слушал нас внимательно, вместе с нами смеялся над нашими страхами. Глаза его по-молодому искрились неподдельным добрым пониманием и юмором.

Да, – говорил он, бережно укладывая на край стола искалеченную на фронте левую руку, – месторождение действительно очень сильно обводнено. Льет там изо всех щелей и трещин. К тому же вода еще и кислотная. А то, что клеть из под ног уходила, так это потому, что вы припоздали со спуском. Когда рабочие на смену спускаются, подъемная машина работает в другом режиме, – клеть спускается и поднимается плавно и с меньшей скоростью. А после того, когда смена спустилась и начинается подъем руды и пустой породы в вагонетках, подъемная машина переходит на другой, – грузовой, ускоренный режим работы. Машинист подъемной машины работает, как шофер, который везет в кузове дрова. Вот вы и попали на этот другой режим. Но ведь ничего не случилось? – он вопросительно посмотрел на нас, – зато какой комплекс ощущений!

– Ну, а что же это нас отправили на ознакомительную практику на такую допотопную шахтенку? – спросил куратора Толя Кожухов. Он был постарше нас, отслужил в армии, и даже где-то успел поработать на шахте. – Разве нельзя было направить на новую большую шахту с современной техникой.

Василий Петрович от такого серьезного вопроса построжал, и отвечал тоже серьезно и обстоятельно:

– Ну, во-первых, шахтенка, как Вы выразились, не такая уж и допотопная, – ей всего-то около двух десятков лет. В ней и современная система вентиляции, и хорошо налаженный водоотлив с насосными камерами, и, как видели, – электровозная откатка. В то время как немало шахт, где еще не изжита конная.

– Конная откатка, – хохотнули мы, – это где «и молодого коногона несут с разбитой головой», – съёрничал Витька Климов. Куратор строго посмотрел на него, продолжил:

– Правда, клеть там действительно маленькая, руду поднимают в вагонетках, закатывая их вручную. Нет там ни опрокидывателей, ни скипового подъема…. А во-вторых направили вас на такую шахту действительно с непростыми условиями работ, в каком то смысле даже осознанно. Если вы после знакомства с такой шахтой не сбежите со своей специальности, поменяв её на какую-то другую, то со временем вырастут из вас настоящие горные инженеры, преданные своей профессии….

Василий Петрович замолчал, о чем-то задумавшись.

*

Когда куратор ушел, мы навалились на Витьку. Он был деревенским парнем из глубинки с неистребимым хозяйско-крестьянским комплексом. Была у него такая слабость, – подбирал все, что попадет под руку с одной мыслью, – авось пригодится. Вот и здесь тоже.

– Ну, что ты всякое барахло подбираешь?

– Мне бы еще парой патронов взрывчатки разжиться, – пропустил Витька мимо ушей наше язвительное замечание, – рыбу глушить.

– Да ты чё, Витька, – это же браконьерство. Сколько при этом мелкой рыбешки погибнет.

– Много вы, городские, понимаете, – пренебрежительно бросил Витька, глядя на нас почти враждебно, – а поросят чем кормить? Да я сачком всю мелочь подберу, свиньи-то знаешь, как свежую рыбку любят.

Мы не нашлись, что ему ответить.

Витькины находки и в самом деле «пригодились» ему уже в тот же вечер. Сначала он из окна второго этажа сбросил на головы девчонок, направлявшихся на танцы, презерватив с залитым в него полуведром воды. Вдоволь натешившись произведенным эффектом, пошел в туалет снаряжать новый сюрприз и надолго пропал. Мы занялись своими делами.

Поздно вечером, когда большая часть жильцов нашей десятиместной комнаты уже подремывали, вдруг раздался отчаянный вопль. Лешка Муравьев, вернувшийся с танцев, как это часто случалось, сходу, не раздеваясь, рухнул на свою койку. Под ним что-то щелкнуло, и через секунду он почувствовал, что лежит в луже, а его штаны и одеяло под ним стремительно мокреют.

Все проснулись, недоуменно глядя на Лешку. А тот, ругаясь на чем свет стоит, и лапая себя за мокрые штаны, обескураженно метался вокруг койки, пока не догадался откинуть одеяло. На промокшей простыне лежал лопнувший презерватив. С продавленного матраса на пол струйкой стекала вода.

Поняв, что произошло, мы хохотали до коликов в животе, созерцая Лешкино возмущение. Он кинулся искать Витьку, но того и след простыл. Нарисовался лишь утром, перед спуском в шахту, – видимо ночевал у однокурсников в другой комнате.

*

На другой день все было проще и обыденней. Участковый, встретив нас в околоствольном дворе, провел по откаточным выработкам к тому месту, где шла погрузка руды из люков, смонтированных в стенке выработки. Откуда поступала эта руда, мы толком не представляли. Под одним из люков все пространство, в том числе и рельсовые пути, на которых стояли вагонетки, было залито бетоноподобной массой, из которой торчали разных размеров куски руды. Участковый был немногословен:

– Нужно погрузить эту парашу в вагонетки, – сказал он, махнул рукой на добрую дюжину совковых лопат, прислоненных к стенке выработки, и пошел куда-то дальше по штреку.

Мы недоуменно переглянулись, почертыхались, и после короткой заминки приступили к делу. Читатель и сам может представить себе, насколько привлекательной и высокоинтелектуальной была эта работа.

В последующие дни нас еще не раз привлекали к такому делу. Нужда в этом была постоянной. Вскоре мы увидели, что является причиной такого захламления выработок. Погрузку руды в вагонетки производили обычно два человека. Один управлял люковым затвором, поднимая и опуская его по мере заполнения вагонеток, голосом подавая команды машинисту электровоза о продвижении состава. А другой с ломиком в руках, который здесь называли «штричкой», выворачивал из люка крупные куски руды, которые порой застревали у самого выхода и мешали опустить затвор. Эффективность погрузки в значительной степени зависела от ловкости и физической силы рабочего со «штричкой», взаимной слаженности напарников в этой общей работе.

Самое неприятное происходило тогда, когда застрявший под затвором крупный кусок никак не удавалось выворотить в вагонетку. С обеих сторон от него начинала бурным потоком хлестать пульпа из воды и рудной мелочи с мелкими кусками руды. Сначала в вагонетку, а после её заполнения через вагонеточные борта на почву выработки и откаточные пути, заливая все вокруг. Люковой при этом судорожно поднимал и опускал затвор, пытаясь воспрепятствовать этому потоку, второй рабочий, выбиваясь из сил, старался вывернуть застрявший кусок, ему часто мешал в этом опущенный затвор. Я уж не говорю о многоэтажных выражениях напарников, которыми они обменивались.