Легионы идут за Дунай
- -
- 100%
- +
Гань Инь еще раз поклонился и шипел до тех пор, пока Пакор с визирем не скрылись за беззвучно раскрывшимися дверями слоновой кости.
* * *Лезвие бритвы поскрипывало в ворохе душистой мыльной пены. Брадобрей, высунув от усердия и трепета кончик языка, короткими умелыми движениями брил скулы шаха. Прикрыв левый глаз, для точности, подровнял линию бороды. Отложил бритву. Сдернул с бронзового кувшина с кипятком пропаренное горячее полотенце и виртуозным жестом прикрыл бритье. Сильными мягкими пальцами прижал ткань к лицу и принялся массировать. Пакор застонал от удовольствия. Смочил нежнейшую аравийскую губку слабым раствором винного спирта, настоянного на индийских благовониях, и обтер сверкающие первозданной чистотой места. Склонился в низком поклоне.
– Все, повелитель!
– Бахрам, ты превзошел самого себя!
– Если шах прикажет мне обратиться в мыльную пену, я проделаю это немедленно.
– Бахрам, твою душу заберет Ахриман, ты каждый раз вводишь меня в расточительство!
Нарочито покачивая головой, царь сдернул с мизинца тончайшей работы перстень с кушанским лазуритом и бросил цирюльнику. Парикмахер простерся ниц и задом выполз из покоев.
– Изрядный плут! – восхищенно молвил молча наблюдавший за сценой визирь.
– Пускай ему, Фраат! Не будь Бахрама, мы знали бы только половину разговоров, ходящих по дворцу и Ктесифону. Пока нас окружают такие люди, как Бахрам, Хозрой[172] и его друзья нам не страшны.
– Митра Многопастбищный да будет свидетелем моих слов, но иногда мне хочется охладить оптимизм владыки: Хозрой, наверное, точно такими же словами отзывается о вашем парикмахере.
Пакор побледнел. Миндалевидные глаза парфянского царя заискрились бешеным огнем.
– Ты... Неужели?
– Да, мой царь. Люди, приставленные к нему, видели его входящим в час летучих мышей в склады армянских купцов Селевкии. Он встречался с Вахиаздатом.
– Шакал! Прикажи сегодня же бросить двурушную тварь в Тигр!
– Стоит ли? Появится новый Бахрам. Вот и все!
– Ты хочешь сказать: его надо пощадить?
– Пусть все идет, как и шло. Настанет время, и Бахрам передаст нашим врагам нужное нам. Убить глупца никогда не поздно, но курица должна нести яйца. И она исправно делает это.
– Поступай как знаешь, Фраат. Теперь о главном! Посол китайского царя чересчур долго загостился в Ктесифоне. Такое непростительно! Пора ему отправляться в обратную дорогу!
– Все уже подготовлено! Но государь и сам не представляет себе степень опасности!
Пакор жестом прервал говорившего и хлопнул в ладоши. Статный слуга-арамей, лишенный языка, внес золотой поднос с разрезанной на ломти дыней и серебряным кувшином. Раб поставил поднос на ковер и налил гранатовый шербет в кубок из рога носорога.
– Продолжай, Фраат!
– За прошедшие месяцы мы достаточно убедили посла в недостижимости границ Рима по суше. Никто в его свите, от конника охраны до молчаливого демона-телохранителя, не сомневается в наших доводах. Осталось убедить Гань Иня в невозможности добраться до империи и морем.
Пакор острейшим ножом маргианской стали вырезал сочные ломти и неспешно отправлял в рот.
– Фиоуз отвезет китайцев в Харакс. Там, на берегу Залива Парсуа[173], он покажет послу «морской путь» в Да-Цинь и укажет расстояние. После того Гань Иню только останется распрощаться с гостеприимным двором Ктесифона и убыть восвояси.
– В чем же опасность?
– Ходят смутные слухи, что римский торговец Май Титиан из Суры послал своих людей дойти до рубежей страны Хань[174]. Наши лазутчики прозевали отправку каравана. Человек Рима находится в пути уже год!
Шах вонзил нож в мякоть дыни.
– А ты знаешь, Фраат, что будет с Парфией, если сер Танча сумеет договориться с румийцем Траяном?
– Да, Солнцеподобный! Но этого не произойдет!
– Почему?
– Кушанский Канишка тоже не заинтересован в союзе Китая и Рима. Такая коалиция раздавит не только Парфию, но и Кушаны. Траяну сейчас не до Парфии и Китая. Он начал войну с даками. Обломает зубы, как и Домициан, и успокоится. Децебал – слишком твердый орешек для Траяна.
– А если все-таки римляне победят?
– Будем договариваться с Канишкой! Он не может не понять, что Парфия между Римом и Кушанами все же лучше, чем Кушаны между Римом и Китаем.
Пакор долго поглаживал бороду. Маленький мраморный фонтан в середине комнаты переливчато журчал, наполняя помещение свежей прохладой.
– Не знаю... – наконец вымолвил царь. – Успехи вскружили Канишке голову. Если бы не отрезвляющая зуботычина со стороны Банчи, то трудно представить, в каком положении мы оказались бы сейчас. Горные бактрийцы – хорошие воины. Не забывай и о том, что князья Индии предоставили Кушанам боевых слонов.
– Армия серов не испугалась и слонов!
– Да, серы – хорошие солдаты. Они превзошли даже бактрийцев. И потому... Я не могу довериться Канишке. Как только китайцы отведут войска, Канишка примется за старое. Угроза Рима для него – пустой звук. Будем готовить посольство к царю серов.
Фраат проницательно прищурился. Пальцы визиря заученными движениями перебирали узлы на молитвенной зороастрийской веревке.
– Предложим ему военный союз?
– Это покажет будущее. Прежде посмотрим, как поведет себя Канишка. Помоги нам, Митра! Сейчас же главное – услать обратно Гань Иня. И помни, Фраат, – голос шаха опустился до свистящего шепота, – ты ответишь за неудачу головой!
* * *Лазурная гладь залива расстилалась до самого горизонта. У самой его черты глаз не различал грани моря с синевой небес. Корабли, одетые в белоснежные одежды парусов, оставляя за собой пенные следы, исчезали в манящей дали. Индийские, аравийские, парфянские. Коричневые тела матросов, кольца серег в ушах. Скрип уключин. Смех. Разноязыкий говор. Красочные картины Залива Парсуа проходили перед взором Гань Иня.
Посол Бань Чао влез на мачту, чтобы лучше все видеть. Фраат, китаец-переводчик, секретари-парфяне и Тао Шэн, задрав головы, следили за главой посольства. Большой купеческий корабль Товарищества парфянских купцов, почтительно предоставленный визирю, грузно покачивался на сонной волне. Команда вывела парусник на внешний рейд Хараксанского порта и бросила якоря. Поверенный Товарищества иудей Бар Хисуссаким хитро поглядывал то на первого министра, то на стоящего в полный рост в наблюдательной «бочке» китайца. Купец имел самые строжайшие инструкции.
Неподалеку вздымались и опускались несколько тростниковых лодок ловцов жемчуга. Гань Инь жадно всматривался в действия водолазов. Просоленные, загорелые до черноты мужчины жадно дышали, уцепившись руками за борта. Отдышавшись, принимали у подростков и женщин камни, зажимали костяными рогульками нос и, стиснув груз коленями, погружались на дно. Томительная минута ожидания, и пловец, отфыркиваясь и отплевываясь, выныривал на поверхность. Сидящие в лодках вытряхивали раковины-жемчужницы из сетки ныряльщика. И все повторялось. Белоснежные чайки полнили воздух пронзительными криками.
Гань Инь отодвинул задвижную доску в днище «бочки» и полез по просмоленной веревочной лестнице на палубу. Тао Шэн подал начальнику руку.
– Как далеко лежит путь в Да-Цинь через море?
Переводчик перевел вопрос главы посольства, умудрившись сохранить даже интонацию. Фраат повернулся к Бар Хисуссакиму и сделал незаметный знак бровями. Купец откашлялся.
– Лучше всех нас ответит человек, три раза совершивший плавание в Рим, – визирь указал на иудея.
Поверенный Товарищества низко, но с достоинством поклонился послу могучего царя серов.
– Дорога в один конец занимает два года, уважаемый.
– Море так велико? – воздел в удивлении брови ошарашенный китаец.
Бар Хисуссаким снисходительно усмехнулся.
– Это море, – палец купца небрежным жестом обвел синь за бортом, – лишь малая толика другого, неизмеримо большего по размерам Внешнего моря, а оно, в свою очередь, только преддверие Мирового океана. На пути из Внешнего моря в Мировой океан корабли делают остановку три раза, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. Потом плавание продолжается. В Океане лежит неведомая земля. Размеров ее не в состоянии исчислить ни один смертный. Корабли идут вокруг земли и к концу второго года достигают пределов Внутреннего моря, на берегах которого и находится Рим. Тот самый Да-Цинь, что вы хотите увидеть.
Гань Инь прикрыл веки, стараясь мысленно представить весь путь. Поверенный и министр переглянулись. Китаец открыл глаза. Он смотрел на рассказчика с нескрываемым восхищением.
– Но как же вы отважились плыть в Мировой океан вокруг неведомой земли?
Бар Хисуссаким хватким жестом вытащил из-за шерстяного пояса пять золотых римских аурей с изображением Домициана, Нервы и Траяна.
– Вот сила, что заставляет пускаться в столь далекие и рискованные странствия. Товары, доставленные в Рим, окупают себя в десятки и сотни раз! Взамен мы получаем полновесное золото императоров! На этих монетах выбиты три последних владыки Рима Я дарю их дорогому послу серов с тем, чтобы ваш государь мог воочию увидеть лица правителей далекой земли.
Гань Инь бережно принял драгоценный дар и по одному опустил портреты царей за пазуху синего шелкового халата. Глаза китайца увлажнились.
– Теперь, на досках вашего прекрасного корабля, я окончательно убедился, что желанный и необходимый народу и повелителю Поднебесной Да-Цинь недостижим из-за дальнего расстояния. Мне остается только уведомить о безрадостной новости наместника императора на северо-западе. Прикажите поворачивать назад, в порт!
Фраат, враз покрасневший от непонятного ликования, громко отдал распоряжение по-парфянски. Волосатые, татуированные моряки-вавилоняне и карманийцы, шлепая босыми ногами, полезли на ванты. Два ряда длинных весел вспенили воду. Судно зарылось носом, выпрямилось и ходко пошло к берегу. Бар Хисуссаким и визирь торжествующе щерили губы в завесе бороды и усов. Гань Инь грустным взглядом ловил линию горизонта. Мог ли хоть один из них представить, что пройдет неполных пятнадцать лет, и волны залива Парсуа понесут на себе остроносые римские либурны. И старый седой император Рима Нерва Траян Август Германский, Дакийский и Парфянский совершат возлияние владыке морей Нептуну почти на том же самом месте, где ныне плещут весла их круглобортого «купца».
Часть пятая ОРЕЛ И ДРАКОН
1
Истертые, облезлые кисти на навесе носилок колыхались в такт шагам носильщиков. Холод проникал даже под плотно подоткнутые занавеси из шерсти. Если бы не солидных размеров тыквенная фляга разбавленного с медом вина, к которой Сервилий то и дело прикладывался, можно было давно закоченеть. В оставленную для глаз щелку виднелись только облачка морозного пара, выдыхаемого шестью лектикариями. Мужики тащили на себе лектику[175] и переругивались сиплыми голосами. Агент привалился к пуховым подушкам и надолго задумался.
«В том, что нанял носилки, а не повозку, я поступил заведомо правильно. Один вынос на парадной лектике стоит порядочно. Солдаты сразу поймут, что заявился не какой-нибудь вшивый перекупщик, но солидный торговец и с тугой мошной. Н-да... У кого бы спросить, зачем я делаю это? Разве такое объяснишь словами? Для того, чтобы понять, нужно родиться по ту сторону Данувия. Кто расскажет словами плач тростниковой свирели дакийского пастуха? Прости меня, Великий Замолксис. Я сын своего народа».
Снаружи донеслось поскребывание:
– Почтенный Сервилий, мы прибыли!
Купец последний раз булькнул содержимым сосуда, отер губы и скомандовал:
– Опускай потихоньку!
Раздался легкий толчок. Стойки мягко коснулись запорошенной снегом земли. Сервилий одернул полог. Яркий свет, отраженный от белой поверхности, хлынул внутрь. Сидевший выпростал ноги в зимних скифских сапогах и, потягиваясь, вылез наружу. Широкий двор, обнесенный с четырех сторон стенами из дикого камня, истоптан следами конских ног. Там и сям бугрились комья лошадиного навоза. Носильщики грудились вокруг, потирая побелевшие уши. Под черепичным навесом четверо легионеров в плащах на дешевой заячьей подбивке играли в кости. Сидящие старательно делали вид, что приезд гостя их абсолютно не интересует. Но Сервилий несколько раз поймал на себе внимательный изучающий взгляд. Низенький плотный крепыш с выбитым зубом, по-видимому, проигрывал. Суетился и ворчал. Наконец, посчитав достаточным время, отведенное посетителю на ожидание, все четверо разом повернулись к купцу.
– Кто такие? Чего надо? – раздраженно буркнул высокий и костлявый римлянин. Левая рука его висела на перевязи.
– Агент торгового дома Цезариев в Рациарии Деций Сервилий, – представился маклер. – Хотел бы встретиться и поговорить с вашим начальником.
– Ишь чего захотел. Он сейчас отдыхает. Стоит ли его будить?
Сервилий напустил сожалеющее выражение на лицо.
– Ну что ж, в другой раз... Жаль.
– Да ты погоди! Выкладывай, зачем явился? – Все четверо поднялись и выступили из-под крыши.
– Насчет ваших рабов. Хотел посмотреть. Глядишь, может, и сторговались бы.
Легионеры переглянулись. Высокий с нашитым на плече знаком старшего по палатке кивнул крепышу:
– Ну-ка, Юст, сходи за Ювением! Быстро!
Низенький сорвался с места. Отсутствовал он довольно долго. Но поручение выполнил добросовестно. Вернулся в сопровождении мордастого здоровяка-центуриона. Сотник, облаченный в дакийские штаны на беличьем меху и дакийскую же баранью дубленую куртку, заговорил зло:
– Какие еще рабы? Сказано было, мы ими не торгуем! Нет, они прутся и прутся. Вчера одного такого пришлось взашей со двора вытолкать.
Сервилий понял, что пришла пора брать инициативу в разговоре.
– А не отойти ли нам, уважаемый Ювений, в сторонку для беседы? Она не займет много времени.
Центурион шагнул к столику с костями, покинутому игроками. Жестом пригласил садиться торговца.
– Ну!
– Я хочу, чтобы вы, уважаемый, только выслушали мои соображения, а решать будете без меня или при мне, это уже как угодно. Итак. То, что вы держите своих рабов и не выставляете на обозрение, – ваше дело. Поступок вполне логичный, если подумать, что, придержав самый ходовой сейчас товар, вы, когда спрос на людей вновь поднимется, спустите его с максимальной выгодой. Но не забывайте: цены на пленных даков сильно упали. Рынки обеих Мезий забиты ими. До весны плата вряд ли составит сотню денариев, а это лишь на двадцать, тридцать денариев больше того, что за них дают сейчас. Ваши рабы, если и переживут зиму, то потеряют вид, и вы продадите их за те же деньги, если не дешевле, к тому же, как говорят все в округе, весной император собирается возобновить войну. Не пришлось бы потом в спешке сбывать за половину стоимости заморенных скотов с отмороженными струпьями кожи. Я уверяю вас, Ювений, в Африке и на Востоке цены на живой товар никогда не превышают в лучшее время пятьдесят или семьдесят монет. Дети идут от двадцати пяти и ниже. Сдав своих пленников по сотне, вы возьмете наибольший барыш из всего возможного.
Центурион кисло слушал собеседника. Внутренне он не мог не согласиться со справедливостью его слов, но приобретенный за годы службы в армии командирский гонор и деловое тугодумство мешали принять окончательное решение.
– А ну как завтра цены повысятся?
– А ну как завтра вы выступите за Данувий? – в тон вопросу спросил Сервилий.
Начальник надолго задумался. Потом подозвал к себе костлявого десятника. Зашептались. Десятник убеждающе несколько раз что-то показывал на пальцах. Сотник хлопнул пятерней по колену.
– Ладно... Посмотрим... Какие в аварийном состоянии, тех, может, и сплавим вам, если договоримся, конечно.
Купец про себя усмехнулся. Полдела сделано. Остальное пойдет как по маслу. Сервилий знал людей. Жадность – одно из основных чувств, правящих миром.
Легионеры прицепили мечи и разобрали прислоненные к столбу, заточенные до игольной остроты копья. В глубине подворья находился скрытый среди хозяйственных построек длинный глинобитный сарай. Римляне сняли тяжеленный дубовый засов и распахнули скрипучие ворота.
– Выходи! Все, живее... мать вашу!
Послышался кашель, шорох соломы, и из помещения, щурясь на блеклое зимнее солнце, вышли пятнадцать мужчин и юношей разного возраста.
Все они были даки. У некоторых сквозь распахнутые вороты грубых холщовых рубах виднелись татуированные тотемные изображения животных. Коней, волков и рысей. Один показался странно знакомым. Сервилий вгляделся в заросшее исхудалое лицо. Не может быть. Скориб?! Вмиг в памяти всплыли картины далекой юности. Осенние состязания. Скориб положил тогда на лопатки всех противников и сбил стрелой платок с шеста. Он чуть не задохнулся от ярости, когда увидел взгляд Дриантиллы. Победитель при всех вручил ей свой приз. Наверное, именно в тот миг в ее сердце проснулась любовь к Скорибу. Сколько лет прошло! И вот они снова встретились. Он – человек без имени. Агент Цезерниев. Соперник – пленник, предназначенный для продажи в рабство. И все-таки он спасет его. Ради Дриантиллы. Ради своей первой, так до конца и невыстраданной любви.
– Кто-нибудь из вас говорит по-дакийски?
Солдаты Ювения грубо захохотали.
– Для того, чтобы вспороть варвару брюхо или связать веревкой, вовсе не требуется ломать себе язык их звериным ворчанием!
– В таком случае, – Сервилий тоже улыбнулся, – я буду разговаривать с ними сам. Должен же я знать, что они умеют делать.
– Валяйте!
Сервилий повернулся к пленникам. Скориб потупился. «Он узнал меня».
– Как вы попали в руки к римлянам?
Заслышав родную речь, даки гордо распрямились. Сервилий говорил на наречии горных костобоков. Племени, испокон веков славившемся за Данувием своей храбростью.
– Трое после сражения под Тапэ ранеными... Другие – при штурме Берзовии. А я и эти пятеро, – угрюмый патакензий указал на своих соседей с голубыми рысями на правом полукружье груди, – когда защищали город. Римские собаки подожгли стены. Мы почти задыхались в дыму, но пускали стрелы до конца. Когда очнулись, на нас уже были веревки.
Скориб молчал, не глядя. Торговец обернулся к Ювению и легионерам и решился.
– Слушайте меня внимательно. Я такой же дак, как вы. У меня есть деньги, и я хочу выкупить вас у солдат. Когда спрошу вас, что умеете делать, показывайте жестами, как работают плотники, кузнецы или гончары. И еще. Даки! Вы должны стойко вынести всю процедуру продажи. Я буду осматривать на совесть. Иначе враги тут же нас заподозрят.
И перейдя на латынь, добавил, обращаясь к центуриону:
– Похоже, уважаемый Ювений, я нашел среди этих скотов умеющих держать в руках молот или топор.
– Уж что-что, а топоры они таскать умеют! – с ненавистью процедил долговязый Лутаций и ни с того ни с сего ударил древком копья крайнего парня по животу.
Сервилий тщательно ощупал каждого из пленных. Заставлял раскрывать рот. Смотрел зубы. Порой даже проверял на шатание. Ругался с Ювением.
– Я же не собираюсь продавать тебе всех, – рычал старый служака, обиженный за нелестные отзывы о состоянии его рабов. – Возьмешь трех, и хватит с тебя!
Наконец Сервилий угомонился и вытер пальцы о штаны.
– Дерьмо! Ни одного стоящего болвана. Они годны только для шахт! Ты что, сутки напролет лупил их по морде? Ни одного с неиспорченным и крепким зубом! Если бы не указание патрона, я бы тотчас ушел. И ты еще надеялся держать подобную падаль до весны?! Ну ладно, мои замечания вы мне не оплатите! Итак, последнее слово такое: вот те четверо малость показистее, я даю за них по восемьдесят денариев и ни одним медным ассом больше, клянусь Меркурием и Консом! Но предлагаю и другой вариант. Если отдадите мне всех разом, дам за каждого по семьдесят пять денариев.
Центурион побагровел:
– Что-о?! Нашел придурков! Четверых по восемьдесят – еще куда ни шло, но всех по семьдесят пять?! Ищи дураков в другом месте!
Лутаций с рукой на перевязи сделал начальнику знак. Матерясь и возмущаясь, центурион приблизился к десятнику.
– Ювений, верь мне! Сделка выгодная. Я торговал черепицей в Бурдигале и знаю, что значит сдать оптом. По семьдесят пять за рыло – самая подходящая цена. Учти, за сопляков и двух стариков нам никогда не дадут больше пятидесяти. А так – все по семьдесят пять! По семьдесят пять, Ювений!.. Итог составит тысячу сто двадцать пять денариев. Считай по двадцать денариев на человека в центурии. И даже больше! Ведь нас в строю осталось сорок семь человек. Хватит и на подношение трибуну. Соглашайся, Ювений!
Они секретничали битый час. Легионеры мерзли, переминаясь с ноги на ногу. Соображения центуриона были исчерпаны. Он сдался.
– Хорошо! Пусть будет по-твоему, грабитель! Но у нас условие! Весь барыш ты уплатишь нам золотыми ауреями. Иначе мы не согласны.
– Идет! Ну и жук же ты, Ювений! В ауреях эта сумма составит... составит... Двести восемьдесят один золотой и один серебряный денарий. Такие деньги есть у меня с собой. Я добавлю к ним еще по денарию на человека, если ты выделишь мне воинов для транспортировки купленной скотины до дома.
– За этим дело не станет!
Легионеры, переминаясь, принялись надевать на шеи проданных рабов увесистые деревянные колодки, скованные одной железной цепью.
– За упаковку товара сорок сестерциев!
Сервилий вяло махнул рукой, широко зевнул и зашагал устраиваться в манящие раскрытыми занавесями носилки.
* * *Скориб глотал куски вареного мяса, не разжевывая. Исхудавшей волосатой рукой хватал глиняный кубок с красным хиосским вином и буквально вливал в горло. Две бараньи ляжки и кусок на десяток ребер обглодал в считанные мгновения. Насытившись, тяжело облокотился о стол и, не мигая, уставился на Сервилия.
– Тебе надо отдохнуть, Скориб. Только прежде чем ты отправишься спать, расскажи мне, как там... как все было?
– Мукапор... я не буду говорить: «Я никогда не забуду, что ты для меня сделал!» Но если тебе понадобится жизнь товарища твоей юности, я без колебаний отдам ее!
Сервилий наполнил два кубка густой красной жидкостью.
– Скориб! Ты можешь отблагодарить меня уже сегодня. На это потребуется очень немного. Чаще обращайся ко мне по имени Мукапор.
Несколько минут оба молчали. Потом выкупленный на свободу раб заговорил:
– Мы бились как... как даки! Никто не посмеет упрекнуть нас в понесенном поражении. Сколько римских свиней полегло под Центуль-Путеей, под Берзовией? Мои орудия ни разу не подвели Децебала! Но их больше, Мукапор! Видел ли ты когда-нибудь, как надвигаются закованные в железо легионы? Такое не опишешь словами. Они не люди. Кажется, что движется само железо, ожившее на погибель народов. На место одного убитого тут же встают двое живых. При Тапэ я сам наводил с холма баллисту. Громадные камни убивали по пять римских упырей сразу. Но они ни разу не побежали, Мукапор. Мы стреляли до конца. Мимо нас неслась отступающая сарматская конница, уходили костобоки и патакензии Котизона, а мы, аппаратчики Децебала, накручивали свои канаты и били, били, били! Все полегли там. Совсем молодые парни. Сасса, Гета, Диспор. С ним и я строил машины в лесу Тибуска. Но они раньше меня обрели бессмертие на небесных полях Кабиров. Самое обидное не в том, что я попал в плен. Нет. Погибшему всегда найдется замена. Самое обидное это то, что мои аппараты, захваченные римлянами, теперь станут рушить стены дакийских городов и пронзать тела даков. И потому я должен немедленно вернуться назад, за Данувий.
– Скориб, через три дня я всех вас переправлю на ту сторону. Не пустыми. Повезете серу и оружие. На том берегу барки встретят наши люди. Но у меня к тебе будет просьба.
Мастер Децебала отставил вино.
– Сделаю все, что ни попросишь.
Мукапор не мог удержаться от лукавой улыбки:
– Измерь Траяну задницу.
Брови плотника удивленно взметнулись вверх.
– Ха-ха-ха-ха!!!
– Гм-гы-гы-хы-ха-ха-ха-ха!
Похлопывая друг друга, оба бывших соперника долго хохотали.
– Ну, а теперь серьезно. Нашим нужно знать, какие легионы остались по Карашу, в Транстиерне и Дробете, а какие император разместил здесь, в Мезиях. И где расквартированы обескровленные в боях части с большим числом раненых легионеров.
Глаза у Скориба начали слипаться. Сказывались усталость и голод, месячное сидение в затхлом сарае. Слова Мукапора доносились, как из тумана:
– Ты задержишься у меня на срок, который понадобится, чтобы все выведать и рассмотреть. А когда я соберу сведения, отвезешь в Сармизагетузу. Эсбен, раньше занимавшийся доставкой моих писем, запропастился с начала войны. Вся надежда теперь на тебя, Скориб. От того, как мы справимся с разведкой, зависит весь дальнейший ход борьбы.
– Эсбен? Какой Эсбен? Сын старейшины из нашего селения?
– Да.
– Он не вышел из боя под Тапэ. Сам План несколько раз справлялся о нем.
Мукапор ничего не ответил. Он только налил до краев чашу, плеснул на пол в память об ушедшем друге и так же молча выпил остальное.