Батя: Легенда спецназа ГРУ

Когда начинаешь осмысливать жизнь человека в целом после его последнего вздоха, когда уже знаешь, что ничего больше не изменится ни в его облике, ни в характере, ни в карьере, ни в биографии (все! Биография завершена!), – пытаешься найти какие-то слова, которые бы охватили смысл этой прожитой жизни, нашли масштаб ее измерения, сложились бы в логическую формулу причин и следствий, замыслов и свершений, случайностей и закономерностей, чтобы эта формула стала неким знаком конкретной отдельной судьбы, – все твои усилия приводят к давно известному, извечно мудрому, задолго до тебя сказанному: «Человек – это мир». И каждый человек – это неповторимый мир. Свой, неповторимый и одновременно общий с тем отрезком земной истории, в котором промелькнула эта искра вечного костра Жизни.

Напишем Жизнь с большой буквы, потому что человек, о котором пойдет речь, не признавал иной.

Об этом говорят его биография, его военная профессия специального назначения – быть всегда на грани Жизни. Об этом говорили… его глаза.

Мое знакомство с Василием Васильевичем Колесником исчерпывается несколькими деловыми встречами и одним разговором с рюмкой в руках. Вот об этом разговоре, а вернее, монологе Василия Васильевича, а еще вернее – о его глазах во время этого монолога мне хотелось бы сказать в начале биографического очерка, хотя недостаточное личное знакомство с ним ограничивает мои права мемуариста.

Дело было на презентации Книги Памяти солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров соединений и частей специального округа из Москвы и Московской области, погибших в Афганистане. Только что вышедший первый том, предисловие к которому написали генерал-лейтенант Д. М. Герасимов и генерал-майор В. В. Колесник, вручался родственникам погибших, произносились речи, были воспоминания, звучали благодарные слова.

Василий Васильевич говорил: «Я, командир и отец, который потерял на войне сына, понимаю горе родителей, их боль, но твердо знаю, что они гордятся своими сыновьями, прожившими такую короткую жизнь. Низкий вам поклон и уважение».

Не знаю, случайно ли сразу после выступления – а выступал он, выйдя на свободное пространство между П-образно установленными столами, за которым сидели приглашенные родственники, – он не вернулся на свое место, где сидел, а подошел ко мне с рюмкой коньяка и как бы продолжил свою речь. Теперь уже только для меня. Возможно, и не случайно было его обращение ко мне, писателю, недавно начавшему сотрудничать с редакцией Книги Памяти. Не важно, какой мотив был у него обратиться ко мне. Важно, с какими глазами он подошел. В них еще блестела влага бати-командира, набежавшая во время поклона матерям и вдовам («Простите нас, что не уберегли ваших ребят»), и сквозь эту влагу, как во глубине океана, темнела неизмеримая неизбывность накопленной боли.

Но в то же время направленные на меня глаза уже меняли «волну» темы, заставляя глубину колыхаться переливами гнева и недоумения: что случилось со страной, с армией, с человеком, с миром? «Что случилось с вашим братом, писателем, журналистом?» (Тут мне окончательно стал ясен неслучайный выбор адресата для его вопросов.) Отчего «инженеры человеческих душ» втаптывают в грязь эту самую человеческую душу? Почему изголяются над святынями народа, над армией, которая бережет эти святыни? Как в интеллигентском сознании рождаются чудовищные оскорбления памяти героев и, наоборот, прославления «непойманных воров?» Почему рынок – важнее всего? Рынок – для товаров, ну и пусть торгуют, зачем же меня-то заставлять торговать? Почему такие простые истины надо доказывать?

Моя попытка уйти от непосильной участи быть ответственным не за свои грехи полным согласием с его позицией не была принята: вопросы-то остаются! Глаза Василия Васильевича требовали ответа. Возмущенный океан его души не успокаивался; глаза отражали лишь поверхностные отблески пережитых и бушевавших штормов в мире этого человека.

Под испытующим взглядом его глаз я и пишу очерк этой жизни.

Родом из войны

У французского писателя и военного летчика Антуана де Сент-Экзюпери есть знаменитое выражение: «Все мы родом из своего детства». Неоспорима универсальность этой истины. И все же иной раз усомнишься применить ее к конкретной биографии, не находя в ней… детства.

Нет, нет, все было как у всех. В один прекрасный счастливый день (хоть и «несчастливое» число) 13 декабря 1935 года в семье Колесников, у Василия Львовича и Ольги Федоровны родился второй сын – Вася – на радость трехлетнему брату Юре, еще не старому деду Федору и всей многочисленной родне Колесников и Ткаленко.

В те годы по стране лились песни: «Будьте здоровы, живите богато!», «Загудели, заиграли провода», «Нам песня строить и жить помогает»… А Василий Львович, колхозный агроном-рисовод, один из первых, кто начал осваивать рисоводство на Кубани, потом на Украине, с особым чувством пел, не щадя голосовых связок: «Мы с железным конем все поля обойдем, соберем, и посеем, и вспашем!» В тарелках радиорепродукторов, только что появившихся в хатах и на улице, читали строки далекого степного акына Джамбума: «От жизни счастливой рождаются дети…»

Конечно, от жизни счастливой и для счастливой жизни родился Вася Колесник. С такой же радостью семья встречала появившуюся следом сестренку Олю, потом еще одну сестричку, Инну. Ольга Федоровна уже ходила пятым ребенком, когда началась война, когда в деревню пришли немецко-фашистские оккупанты. Родители-коммунисты с дедом Федором ушли в партизаны.

Мало что оставалось в памяти Василия Васильевича от того довоенного детства. Отчетливо врезались в память только мамины медно-золотые, играющие на солнце кудряшки на висках. Страшное зрелище, которое пришлось пережить шестилетнему Васе, парализовало его психику, оставило заикой, затмило солнце детства.

Из укрытия в стоге сена, куда спрятали соседи детей партизан, два мальчика и две совсем еще крохотули-девочки видели, как немцы расстреливают их папу и маму. С остекленевшими от ужаса глазами и раскрытыми в судороге ртами дети запечатлевали один из эпизодов мировой войны: мама, защищаясь от пули, закрывает большой живот; папа с поникшей головой скользит вниз спиной по стене хаты, оставляя на белой глине красные следы; окровавленного деда пинает сапогом верзила; людей прикладами загоняют в хату… Вдруг вместе с пламенем бензина над хатой взметнулся невыносимо истошный вопль запертых там людей. Казалось, голосит само пламя, то выбрасывая угрожающие клубы мстительного, с хрипом крика, то вознося в небо всполохи умоляющего вопля.

Ужас виденного навсегда впечатался в чистый лист детского восприятия мира. Теперь, зная этот факт из жизни Василия Васильевича и вспоминая поразивший меня взгляд, я думаю, что видел в его глазах отражение навсегда застывших всполохов того костра из человеческих тел.

Рассказывают, что генерал В. В. Колесник бурно реагировал на появившиеся в начале перестройки утверждения некоторых военных историков, принижающих значение великой победы советского народа над фашизмом тем, что она, мол, не стоит понесенных потерь («Мы врага горами трупов закидали»). Он видел одну из этих «гор». Да, в том эпизоде войны соотношение потерь явно не в нашу пользу. Но вы, кощунственно-«объективные» историки! По вашим калькуляторам выходит, что мы вообще зря выступали против, зря сопротивлялись мощной силе, которая хотела нас поработить, что зря мои родители пошли в партизаны (живы, бы остались)… Эй вы, с калькуляторами! История движется духом народным, а не вашими выкладками, которые и нынче предписывают поднимать лапки перед сильным и богатым…

Каждой клеточкой своего существа протестовал Василий Васильевич против приземленно-благоразумной философии «премудрого пескаря», которая, как ржавчина, проникла во все поры государственного механизма, в том числе и в армию. Потому-то и темнела глубокая боль в его глазах вместе с застывшим пламенем детского ужаса во время упомянутого монолога, состоявшего из потока вопросов, не встречавших ответов.

Так что не получается у меня сказать вослед Экзюпери, что он родом из своего детства, хотя, конечно же, оттуда. Только детство-то осталось в глазах и памяти одним большим воющим костром. Огромное полымя войны. Оттуда он родом.

Добрые люди

Осталось холодное пепелище от всего, где гремели песни про счастливую жизнь. Остался в стогу сена человеческий «выводок», обреченный без материнских и отцовских забот на голодную и холодную смерть. Так происходит с каждым выводком в зверином мире. Но чем сильно человеческое общество? Тем, что «мир не без добрых людей»!

Уже какие-то безымянные добрые люди, презрев страх расправы за пособничество партизанам, спрятали ребятишек в стогу. Может быть, они же, может, и другие нашли способ переправить малышей через линию фронта на «большую землю». Там по всем правилам военного времени сотни и тысячи таких же оставшихся беспризорников направлялись в детские дома. Уже этого одного было достаточно, чтобы никто из них не погиб. Чьи-то добрые глаза заметили испуганно-трясущуюся, заикающуюся четверку, крепко держащуюся друг за друга, и не разлучили их. Старший Юра был уже настолько «взрослым», что помнил: где-то в этом разоренном мире есть тетя Маруся и тетя Нина, родные сестры матери. Значит, есть на земле частица того родственного тепла, которого лишились дети после трагедии. Чьи-то добрые сердца помогли детям соединиться с родственниками.

Все семейное тепло, все воспитание, все, что могли бы дать им родные папа с мамой, сироты получили в семье Долгова Семена Гордеевича и его жены Нины Федоровны, младшей сестры погибшей Ольги Федоровны.

Надо отдать должное этой паре мужественных и самоотверженных русских людей, в тяжелую годину взявших на себя обязанность прокормить, одеть-обуть, воспитать четверых мальцов вдобавок к своему ребенку. Ведь надо иметь в виду, что дети могли бы оставаться в детдоме, так сказать, на государственном обеспечении. А время было военное, суровое. В любом уголке страны все семьи сидели на скудном питании, носили латаную-перелатаную одежду, подвязывали отвалившиеся подошвы веревочкой.

Полковник авиации С. Г. Долгов обучал летчиков. Много раз просился на фронт, но начальство считало более нужной его работу в тылу. И хотя сам он питался по нормам летного состава, семья жила впроголодь (мягко сказано). Карточки иждивенцев, если их удавалось отоварить, Нине Федоровне и сыну Володе помогали мало.

Вот в этих условиях и было принято решение супружеской парой Долговых принять к себе еще троих иждивенцев (Инну, самую младшую, взяла к себе в Москву тетя Маруся).

Для приземленно-благоразумного сознания решение это выглядит безумным. Ведь это означало закабаление себя на долгие годы, особенно для Нины Федоровны. Но Семен Гордеевич и Нина Федоровна были заквашены на другой, глубоко народной, общинной нравственности: вместе выживем, порознь – пропадем. Допустимо ли, чтобы родные племянники, пережившие такую трагедию, оставались без родственной сердечной ласки? А главное: разве можно жалеть себя, когда нужно пожалеть детей? Такие люди совершают подвиг, не замечая своего героизма. Буднично, учетверив свои усилия, совершала многолетний героизм Нина Федоровна, как в народе говорят, «вытягивая жилы».

Очень скоро все дети стали называть ее мамой, любили и жалели ее, стараясь облегчить ей, болезненной женщине, нелегкую участь. Такими мамами вершится многотрудная судьба России. Они не могут позволить себе даже умереть без времени, вытягивая свои жилочки до последнего тонкого волоска. Нина Федоровна дожила до 90 лет и умерла незадолго до кончины Василия Васильевича, своего сына-племянника.

Но главную мужскую роль в судьбе детей, особенно мальчиков, в становлении их характеров, сыграл, конечно, сам Батя, как стали называть дети Семена Гордеевича. Мудрый патриарх семьи с самого начала все расставил по местам, наметив линию ответственности за свою жизнь каждого. «Мальчики, – сказал он, – должны сохранить фамилию отца, чтобы потом продолжить род Колесников». Лена была удочерена, стала Долговой Еленой Семеновной.

Мальчики души не чаяли в своем Бате, ловя каждый редкий его внеслужебный момент. Втроем они ходили на охоту и рыбалку, принося маме такие нужные трофеи. Батя научил мальчиков стрелять, пилить, рубить, колоть, плавать, копать, косить и многое чего еще. Даже испуганный, стеснительный, заикающийся Вася перестал бояться говорить и пересказывал Бате свои переживания. С этого началось его второе рождение.

«Кем бы мы стали, если бы не мама с батей? Наверное, бандитами», – как-то сказал ВасилВасильевич.

Еще одним добрым человеком на Васином пути была учительница русского языка в суворовском училище. Жестокие маленькие сверстники не щадят самолюбие заик. Она же заставила всех без издевок и смеха слушать, как Вася отвечает у доски урок нараспев. Ходила с ним в лес, и там они общались между собой «оперными ариями». И ведь добилась успеха: Вася избавился от заикания!

Этот момент в своей жизни Василий Васильевич вспоминал всегда с особым чувством. Преодоление комплекса неполноценности не только добавляет естественной радости избавления от гнетущего изъяна, но в неизмеримо большей степени придает уверенности в себе, в своей способности собственной волей создавать самого себя.

Вся дальнейшая жизнь В. В. Колесника и была строительством самого себя в духе мудрых наставлений Бати, морального примера Мамы, человеческого участия Учительницы.

Был еще один добрый человек, о котором Василий Васильевич вспоминал всегда с ласковой теплотой. Это его «Арина Родионовна» мужского пола, воспитатель в суворовском училище Булыгин. Этот офицер-воспитатель покидал спальню малышей только тогда, когда засыпал последний слушатель его сказок. Чаще всего таким оказывался Вася. Булыгин имел несомненный талант сочинителя историй, которыми обильно одаривал по вечерам малышей 45-го года, еще не знавших современных «мультиков». И такую любовь к сказкам он привил юному суворовцу, что тот, став уже седовласым генералом, вместе с внуками бежал к телевизору смотреть «мультики» и так же по-детски замирал вместе с малышами при виде монстра, радовался победе эльфов, хохотал над незадачливым волком. Эта сохраненная в душе детскость, с одной стороны, говорила о чистоте натуры этого человека, которая все равно не пустила бы в себя с возрастом черствость, прогматизм, цинизм, убивающие детскость, но, с другой стороны, как вспомнишь его глаза с отблесками тех далеких всполохов, то невольно начнешь думать о прерванном войной детстве, о том огненном «монстре», что видели его глаза, о котором – «ни в сказке сказать, ни пером описать», и порадуешься компенсированной детскости деда.

Братья во кадетстве

Заголовок этой главы взят из многочисленных поздравлений, стихотворных приветствий, приглашений – всей переписки с друзьями, которая осталась с архиве Василия Васильевича, точнее – в большой библиотеке, которую он собирал всю жизнь. Многие корреспонденции подписаны: «Братья во кадетстве».

Не называлось «кадетским» их Кавказское Краснознаменное суворовское офицерское училище, открытое в г. Майкопе в 1943 году и в 1947 году переведенное в г. Орджоникидзе (Владикавказ), соединенное с пехотным училищем, куда братья Колесники поступили в 1945 году и которое стало для Василия Васильевича на всю жизнь чем-то большим, чем просто alma-mater. He называлось оно «кадетским», а между тем воспитанники каким-то десятым чувством на уровне генной памяти соотносили себя с традицией исторических российских кадетских корпусов, где культивировались высокое понятие чести, преданность долгу, моральная и физическая чистота, дисциплина и товарищество – лучшие черты русского офицерства, в среде которого родилась и утвердилась словесная формула чести мундира: «Честь имею!»

Пришедшие в училище на волне огромного духовного подъема всего советского народа, одержавшего всемирно-историческую победу, суворовцы влюбленными глазами смотрели на живых героев, бравших Берлин, и искренне жалели, что опоздали родиться.

Дружба, рожденная в суворовском училище, или «во кадетстве», как потом они сами будут называть эту пору своей жизни, стала дружбой на всю жизнь. Ежегодно в День Победы 9 мая у метро «Кропоткинская» собираются бывшие суворовцы тех первых выпусков. И нет большей радости, чем эти встречи друзей, соединенных единой судьбой. «Нет уз святее товарищества!»

Среди большого количества имен близких В. В. Колеснику людей, его знакомых, сослуживцев «братья во кадетстве», разумеется, ничем не отличались от остальных. Лучшим своим другом Василий Васильевич, например, называл Лобачева Геннадия Алексеевича, с которым вместе не учился, а начинал службу на Дальнем Востоке. Но все же имена суворовцев «Орджо» обласканы его сердцем особо. Все – без исключений. Недаром его вдова Екатерина Михайловна на просьбу назвать его лучших друзей ответила: «Лобачев и суворовское училище».

Мы с родственниками покойного попытались составить список этого «братства» по переписке и его записным книжкам. Вот что у нас получилось (просим извинения у тех, кто, возможно, оказался вне нашего поля зрения):

Эдуард Алексанян, Анатолий Анцышкин, Леонид Аверин (Марменштайн), Роберт Аганесов, Александр Бувальцев, Валентин Бережной, Мартуник Гукасян, Виктор Дмитриев, Николай Дзидзигури, Павел Дулаев, Фридрих (Алик) Должиков, Владимир Ермолкин, Петр Жаров, Виктор Завадский, Эдуард Иванов, Геннадий Кащенко, Станислав Колтунов, Анатолий Кравец, Сергей Королев, Герман Кукушкин, Юрий Калагов, Лев Кидин, Юрий Манангаров, Анатолий Мальков, Борис Невзоров, Андрей Никонов, Александр Палавандишвили, Евгений Старостин, Владимир Синельщиков, Игорь Соколинский, Юрий Чуриков, Александр Чернявский.

Это все те, кто непосредственно учился вместе с В. В. Колесником, выпуск 1953 года. Но в «братство» входили и выпускники соседних годов, кто старше, кто младше: Вячеслав Ильенков, Евгений Кастовский, Федор Кузьмин, Гай Минасян, Юрий Стрельцов, Михаил Сурменко и др.

О, эти листочки на книжных полках, в папках и столе ушедшего от нас генерала! Ничего не говорящие постороннему взору, они хранили для адресата непередаваемый трепет мальчишечьей дружбы, не утраченный с годами.

А вот, очевидно, наспех коллективно сочиненный акростих, под которым одиннадцать подписей: