Былинки. Истории из жизни священника
- -
- 100%
- +
Закрываю дверь за последним учеником и сажусь за соседнюю парту. Елена Ивановна какое-то время молчит, деловито листая лежащую перед ней тетрадь, и затем, по-прежнему не поднимая глаз, совершенно спокойно, с интонацией хирурга, который в сотый готовится отрезать воспалившийся аппендикс, спрашивает:
– Скажите, за что Вы так не любите марксизм?
Я теряюсь, поскольку никак не ожидал, что разбор моего урока проверяющий начнет именно с такого вопроса.
– Простите, о чем Вы спросили?
– За что Вы не любите марксизм? – повторяет Елена Ивановна.
За пару секунд я мысленно прокручиваю в уме весь урок. Как она догадалась? Ведь я не сказал о Марксе ни одного плохого слова, а о Ленине и большевиках тем более. Казалось бы, обошел все ямы и ловушки. К тому же за окном «перестройка», и любить марксизм уже никто не обязан. Хотя впереди нас, выпускников, еще ждет экзамен по марксизму-ленинизму, на котором тебя могут легко завалить. Было бы желание!
Смотрю на проверяющую и неожиданно для самого себя отвечаю:
– А за что его любить? Вон сколько людей погибло!
Это я о репрессиях, которые унесли жизни миллионов людей. Как я на такое решился? Видимо, без сборника «Вехи» все же не обошлось. Ответил и сам же своего ответа испугался.
Но Елена Ивановна – старый большевик, которого так просто голыми руками не возьмешь. Не зря поэт предлагал делать из них гвозди, «не было б в мире крепче гвоздей». Поэтому, по-прежнему не отрываясь от своей тетради, она спрашивает:
– Но ведь они мешали строить социализм, не правда ли?
Что я на это ответил, не помню. Поскольку услышанное и, особенно, как спокойно и без тени сомнения это было произнесено, меня потрясло настолько, что прошло уже больше тридцати лет, а я помню.
С тех пор все, что заканчивается на «изм», стало для меня сродни идолам, в жертву которым в древности люди приносили других людей. Казалось бы, с тех пор столько воды утекло, а привычка осталась. Привычка делить мир на своих и чужих, друзей и врагов и никого не жалеть. Даже самих себя.
Может попробуем обойтись без «измов»?
22. Как для меня умер коммунизм?
Чтобы рассказать о том, как это произошло, я должен вернуться в памятный день 22 апреля 1988 года, когда мы с друзьями решили прийти на главную площадь города и возложить цветы к памятнику Ленину.
Для этого сначала, в пять часов утра, мы пришли на берег реки Вятки, на которой тогда начался ледоход, после чего поднялись по сонным улицам к Театральной площади и только тогда возложили цветы. Под Первый фортепианный концерт Чайковского, который накануне я специально записал на кассетный магнитофон.
Спустя час или два, на пути в институт, мне снова довелось проходить мимо этого памятника. Вдруг вижу, как рабочие сгребают наши цветы и бросают в мусорный бак, хотя они еще не успели завять. Зачем?
Это стало понятно вечером, когда по телевидению был показан репортаж с торжественной церемонии возложения цветов, и диктор чеканным голосом сообщил: «Сегодня, в десять часов утра, руководители области и города первыми возложили цветы к памятнику вождю мирового пролетариата». Первыми? Но это же неправда! Первыми были мы, и не в десять, а в шесть часов утра! Верно, так и было! Однако чиновники не могут прийти к памятнику вторыми. Таков протокол! А раз так, то в этот момент постамент должен быть девственно чист! Вот рабочие и выбросили наши цветы в помойку.
Конечно, ни сам Ленин, ни коммунизм в этом не были виноваты, и все же в тот день они для меня умерли, и место в моей душе освободилось. Спустя примерно полтора года я принял крещение, и пришел в Церковь, в которой, конечно, тоже есть свой протокол, и все же любовь важнее.
23. Перестройка себя
Говоря, как много зависит от человека, я понимаю, что с этим согласятся не все. И это не удивительно. Ведь нас со школьной скамьи учили другому – главное, чтобы в стране было больше фабрик и заводов, школ и музеев, больниц и домов культуры, а какие люди в них работают – это не так важно.
Таково было материалистическое понимание жизни, на верность которому в советские годы должны были присягать все образованные люди. Без чего невозможно было поступить в институт, издать книгу, стать учителем или врачом, инженером или офицером.
Сегодня об этом забыли, а тогда ни один студент не мог избежать лекций по марксизму-ленинизму. Который, конечно, все учили по-разному, но на экзамене должны были отвечать одинаково: «1. Бога нет. 2. Кругом враги. 3. Мы лучше всех». О чем пропаганда твердила десятилетиями. Что же касается покаяния, смирения, милосердия и сострадания, то эти «поповские» слова знать которые было не обязательно и даже вредно. Поэтому не удивительно, что ВУЗы стали кузницей не только кадров, но также книжников и фарисеев. Хотя абсолютное большинство выпускников вряд ли знали, кто это такие.
И я был таким же. Но, к счастью, грянула перестройка. Да, именно к счастью. Когда советским людям, впервые за многие годы, разрешили не «жить строем» – не ходить на обязательные демонстрации, не думать как все, иметь личное мнение и даже его высказывать. Именно тогда в нашу жизнь пришли Булгаков и Замятин, Пастернак и Тарковский, Оруэлл и Хаксли, митрополит Антоний Сурожский, протоиереи Иоанн Мейендорф, Николай Афанасьев, Александра Шмеман, книги русских богословов и религиозных философов. И, главное, в нашу жизнь вошло Евангелие.
Помню, как, впервые взяв в руки небольшую, изданную за рубежом книгу, я с ней уже не расставался и везде носил с собой, в студенческой сумке вместе с конспектами и учебниками. Тогда газета нашего пединститута решила опубликовать несколько моих стихотворений, и меня попросили зайти к фотографу. Тот усадил меня на стул, покрутил, повертел и для большей выразительности предложил взять в руки какую-нибудь книгу. Я достал из сумки то самое Евангелие, раскрыл и спросил: «Пойдет?». Фотограф улыбнулся и щелкнул затвором.
Так в газете с шаблонным названием «По ленинскому пути» появилась моя фотография с комсомольским значком на груди и Евангелием в руках. И я не удивлюсь, если она раскрыта на славах «горе вам, книжники и фарисеи» (Мф. 23: 13), на которые тогда я не обратил должного внимания. Почему? Причин тому много, и одна из них в том, что, по привычке советских лет, я верил в силу технологий. Верил, что общество – это большой и сложный механизм, и, если какая-то деталь в нем вышла из строя, ее надо просто изъять и заменить. Например, заменить марксизм христианством, а компартию Русской Православной Церковью, и больше ничего делать не надо. Все исправится само собой.
Тогда, как раньше любая бабушка знала: «Не место красит человека, а человек – место». Следовательно, главное – не технологии, а человек. Однако, для того чтобы открыть эту простую истину, должны были пройти годы. И все же, благодаря «перестройке», был сделан главный шаг: мы поняли, что государство – не Бог, а раз так, то надо Его найти! Так мы пришли в Церковь.
24. Первое причастие
Когда кто-то впервые готовится к причастию, я всегда стараюсь эту подготовку облегчить. Хотя бы на первый раз. Потому что вспоминаю, как сам впервые причащался. Было это так.
Незадолго до окончания пединститута мне удалось организовать встречу студентов с секретарем Вятской епархии протоиереем Валентином Чаплиным. После которой, провожая отца Валентина, я спросил, как можно причаститься, и он ответил: «Приходи в субботу в Епархиальное управление». Ну, я и пришел, абсолютно уверенный в том, что именно там все и произойдет.
В те годы епархия помещалась в доме на ул. Герцена, а кабинет секретаря в пристрое над гаражом. Я сел на стул дверей и жду. Выходит отец Валентин.
– Ты чего здесь делаешь?
– Вот пришел исповедоваться и причаститься.
– Вообще-то это происходит в храме, – удивился священник, после чего бросил взгляд на стоявшие в углу приемной напольные часы.
– Впрочем, может, мы еще успеем. Внизу стоит машина. Спускайся! Я за тобой!
Воспоминания следующих минут до сих пор во мне живы настолько, что о них хочется рассказать в настоящем времени.
Весело сбежав по лестнице, мы прыгаем в машину и мчимся в Серафимовский собор. Тормозим у входа и видим, что церковь битком набита людьми, в нее не войти, а служба почти закончилась.
– Пройдем через алтарь! – Отец Валентин показывает на маленькую дверь с торца здания. – Иди за мной и ничего не трогай.
По узкой, крутой лестнице поднимаемся в алтарь и дальше, мимо престола, проходим на солею. Отец Валентин ставит меня перед аналоем с крестом и Евангелием, исповедует и накрывает епитрахилью.
– Молитвы прочитал?
Я киваю. Хорошо, хоть это догадался сделать.
Отец Валентин показывает в центр храма.
– Видишь, люди подходят к Чаше и причащаются? Иди туда, встань в конец очереди, и смотри, что и как. Но, главное, в чем исповедовался, тем не греши и вот, еще…
Отец Валентин наклоняется ко мне и серьезно, так, чтобы я хорошенько запомнил, говорит:
– Больше никогда так не делай и готовься к причастию, как положено. Три дня попостись и все, что следует прочитать, обязательно прочитай. Договорились?
Я снова киваю, и, спустившись с солеи, встаю в конец очереди и причащаюсь.
Что стоило отцу Валентину, 60-летнему священнику, секретарю епархии, посмеяться над наивностью студента, пришедшего причащаться в Епархиальное управление и выставить меня за дверь? Но, подобно тому, как добрый пастырь радуется заблудшей овечке и, взвалив на плечи, несет ее в родной дом, также и он тогда все отложил и привез меня в Дом Божий.
Никогда об этом не забуду, и уже много лет поминаю отца Валентина в молитвах, с недавнего времени, за упокой. После Вятки он еще долгие годы жил и служил в Москве – в Казанском соборе на Красной площади и на Крутицком подворье. А я через десять лет после этого случая, который сегодня вызывает добрую улыбку, стал священником и секретарем Вятской епархии.
Вот какие бывают повороты судьбы! И счастлив тот, кому доведется встретить на своем пути таких людей, как протоиерей Валентин Чаплин. Вечная ему память!
25. А сам не плошай!
Однажды мы с супругой Ириной и маленькой дочкой Настей поехали в село Быково, в гости к двоюродной сестре, и сели не на тот автобус. Пришлось просить водителя высадить нас на повороте и бежать в центр поселка Кумены к почте, откуда в шесть часов вечера в это село отправлялся последний автобус.
Мы бежали по хрустящему на морозе снегу и молились: «Господи! Если Ты есть, сотвори чудо! Не оставь нас в этом поселке». В котором у нас не было знакомых, поэтому ночевать пришлось бы на улице или, в лучшем случае, на автостанции. Стрелки на часах давно миновали заветную отметку, но мы не сдавались и все равно бежали и бежали. Мимо чужих домов, заборов и машин, которые, сколько не голосуй, не останавливались.
Наконец показалась площадь, и на ней, в дальнем углу, автобус. Помню, увидев его, я так громко закричал «стой!», что сам испугался. Автобус стоял с работавшим двигателем, поэтому нас никто не услышал. Спустя несколько секунд, мы влетели в него, как выпущенный из пращи камень. Весело и решительно.
– На Быково? – спросил я, задохнувшись от бега.
– Ага, – кондуктор дожевала пирожок.
– А почему не едете? Ведь уже десять минут седьмого!
Водитель посмотрел на часы.
– И, правда, чего это я не еду?
Он снова бросил взгляд на часы, затем на кондуктора, включил передачу и дал полный газ. Мы были спасены.
С тех пор, вспоминая тот случай, я всегда думаю о том, что, когда ты о чем-то просишь Бога, то на Него надейся, а сам не плошай. Не сиди сиднем и, что можешь сделать, сделай сам! Смело и решительно, до конца. А Бог не оставит.
Часть 3. Рядом с владыкой
26. Кто не волнуется?
Сегодня день моей хиротонии, и уже совершается литургия, за которой я стану священником. Владыка Хрисанф служит, не спеша, внимательно прислушиваясь к каждому слову и звуку. «По старинному», как говорят отцы. И от того сердце еще больше трепещет, а вдруг я ошибусь и подведу, не оправдаю его доверия?
Хотя все, что мне нужно – произнести малюсенькую ектенью, начинающуюся словами «паки и паки». Всего три прошения, которые я много раз произносил. К тому же по «Служебнику», который держу в руке. Вот и вся задача. Неужели не справлюсь?
Выхожу на ектенью. Встаю перед Царскими вратами. Хор заканчивает очередное песнопение, и в огромном Успенском соборе, вмещающем до тысячи человек, воцаряется тишина. Я открываю «Служебник», возвышаю руку с орарем, читаю глазами «паки и паки», а вслух на весь собор громогласно возглашаю: «Миром Господу помолимся!»
Хор тут же подхватывает: «Господи, помилуй!». А у меня мурашки по телу, но не от пения хора, а от того, что ошибся. Надо же было так опростоволоситься! Вот, уж, поистине, «смотрит в книгу, а видит фигу»! Однако деваться некуда. Возглашаю до конца ектенью, захожу в алтарь и сразу к архиепископу Хрисанфу: «Владыка, простите!»
Владыка смотрит на меня с высоты своего богатырского роста большими, немного на выкате глазами и говорит:
– Не ошибается только тот, кто не волнуется, а не волнуется тот, кому все равно. Раз ты ошибся, значит, тебе не все равно, и это хорошо.
Владыка улыбается, а я стою и пытаюсь прийти в себя. Вот это поворот! Я шел за разносом, а он меня похвалил! Я ошеломленно протягиваю руки. Владыка благословляет, но руку целовать не дает – он этого не любил, а лишь касается моей головы, как бы дав легкий подзатыльник, и на этот раз абсолютно серьезно говорит:
– Запомни и в следующий раз не ошибайся!
Помню, владыка. Помню.
27. Девятый час
Как нельзя осудить первоклассника за то, что тот учится писать по прописям, так нельзя осудить молодого настоятеля за то, что он старается служить по уставу.
Приближался праздник Троицы, первый после моего назначения настоятелем Предтеченского храма. По уставу в этот день положен Девятый час, но в прежние годы его не читали, за литургией сразу следовала вечерня, во время которой по полу церкви разбрасывали скошенную траву. Правильно ли это? Между нами, священниками, вышли прения, и я решил спросить об этом владыку Хрисанфа.
Вхожу в кабинет.
– Служить или не служить? Как благословите?
Владыка смотрит на меня, а затем неожиданно спрашивает:
– А что об этом думают твои бабушки?
– Какие бабушки?
– Те, что стоят на службе.
Вот это поворот! Я думал, владыка спросит о священниках, а он о бабушках.
Тут надо сказать, что служба на Троицу длинная. Пожалуй, самая продолжительная во всем церковном году. За литургией всегда следует вечерня с чтением коленопреклоненных молитв, которые настолько многословны, что у священника не всегда хватает сил их красиво и торжественно прочитать. Добавьте к этому июнь, жаркий день и запах прелой травы, разбросанной по всему храму, и тогда вопрос станет более понятен.
Владыка Хрисанф какое-то время молчит, ждет ответа, а затем восклицает:
– Отец! У тебя бабушки на службе в обморок падают, а ты спрашиваешь, надо ли читать Девятый час?
Я ошарашенно мямлю:
– Только ради «сугубой молитвы»…
Но владыку уже не остановить.
– Так ты молиться хочешь? Тогда иди к отцу Иову в Трифонов монастырь. У него там, как раз, монахов не хватает.
Так я навсегда запомнил, что, хотя уставы и важны, но они пишутся для людей, а не наоборот.
28. Праздник или похороны?
– Сколько живу, а никак не могу привыкнуть, – вздыхает митрополит Хрисанф.
– К чему?
– Там, где я родился (Ровенская область Украины), всегда было принято в церковь одевать самую красивую одежду, а здесь, наоборот, старую и невзрачную. Как будто больше нечего надеть.
– Может из скромности?
– Да, причем тут скромность! – удивляется владыка. – Ведь в гости или в кино те же люди оденутся иначе. Так почему в храм надо одеваться хуже?
Владыка досадно машет рукой.
– Не знаю, как сейчас, – говорит он, – но в годы моей молодости церковь была не только местом для молитвы, но центром всей нашей жизни. Особенно в праздники, на которые съезжались со всей округи. Бывало, мама говорит сыну: «Обрати внимание на такую-то девушку. Посмотри, как она молится, как красиво и аккуратно одета, как скромно себя ведет, как учтиво разговаривает с родителями и подружками. Вот была бы хорошая жена!» А какие у храма бывали ярмарки, широкие и веселые!
Владыка замолкает, как будто его с головой накрыла волна воспоминаний. Какое-то время мы оба сидим и молчим, а я думаю: «Как, оказывается, легко определить, зачем люди ходят в церковь! Если она в радость – оденешься, как на праздник. Если в тягость, как на похороны. Может, потому многие так и одеваются, что для них знакомство с церковью началось с похорон? Да так на всю жизнь и осталось. И как счастливы те, для кого церковь стала праздником и не перестала им быть».
29. Спасение парня
Однажды, жарким летом 2010 года, митрополит Хрисанф приехал в епархиальное управление необычайно взволнованный. Пригласил меня в кабинет, жестом указал на стул – садись! – и рассказал примерно следующее:
– Представляешь! Подъезжаю к епархии, и вижу, как через весь Трифонов монастырь к Успенскому собору идет парень, – по украинской традиции, владыка часто называл молодых людей «парнями», – такой высокий и… в шортах! Я так за него испугался.
– Почему?
– Думаю, сейчас парень войдет в собор, бабушки сразу налетят на него и наговорят чего-нибудь. Ты ведь знаешь наших бабушек!
Владыка откинулся в кресле, достал платок, вытер пот со лба и продолжил свой рассказ.
– Я подобрал рясу и, как могу, побежал за ним. Вхожу в собор и точно – бабушки уже заметили парня и со всех сторон устремились к нему. Однако увидели меня и стушевались, подошли под благословение. Слава Богу! Успел!
Я сижу, внимательно слушаю и не могу поверить, что это мне рассказывает семидесятилетний старец, большая часть жизни которого прошла среди тех самых бабушек, от которых сегодня он бросился спасать незнакомого парня, и которых он любил всей душой, всем своим огромным сердцем.
– Благословил бабушек, подхожу к парню, – продолжает владыка. – И, знаешь, мы так хорошо с ним поговорили. Оказывается, он местный. Учится в институте. Хочет жениться и пришел узнать про венчание. Ну, я ему все и рассказал, а на прощание говорю – ты заходи, не стесняйся. Только на этот раз не в… трусах.
Помню, именно так он тогда и сказал. Просто и искренне.
– И что он ответил?
– Сказал, что придет, – также просто и бесхитростно ответил владыка и подитожил. – А вот, если бы я не успел, представляешь, что могло бы произойти?
Помню, тогда я живо представил себе картину, как в знойный июльский полдень пожилой, седой и грузный митрополит, подобрав подрясник, бежит в храм, чтобы спасти от любимых бабушек парня, одетого не по уставу. Многие ли смогли бы также поступить? А владыка Хрисанф смог. Поскольку знал, что «в церковь ходят за любовью». Поэтому даже правильные слова, но произнесенные с раздражением, без любви, могут ранить человека так глубоко, что он больше в храм никогда не придет. И за это однажды придется дать ответ.
30. Надо, ребята, надо!
Трифонов монастырь. Кабинет митрополита Хрисанфа. Владыка встречается с двумя молодыми бизнесменами, согласившимися помочь епархии в важном деле.
Владыка рассказывает о своей учебе в семинарии, службе в армии и первых шагах в Церкви, выпавших на годы хрущевских гонений. А два дюжих молодца, почти два метра ростом, лица кровь с молоком, смущенно сидят за столом и слушают его рассказ. Я чуть поодаль наблюдаю за разговором.
Наконец митрополит Хрисанф ставит точку:
– Может, вы хотите меня о чем-то спросить?
Молодцы переглядываются, и один из них, пригладив пятерней волосы, говорит:
– Скоро Великий пост, так?
Владыка кивает, а молодец, без капли смущения, вопрошает:
– А Вы будете поститься?
Ну, и ну! Спрашивать о таком старца, обремененного десятком недугов, не учтиво, даже неприлично. Я аккуратно пересаживаюсь на край стула, чтобы, если что, прийти на помощь.
Митрополит Хрисанф откидывается на спинку кресла, улыбается своей потрясающей улыбкой и по-отечески ласково говорит:
– Я свое уже отпостился. А вот вам, ребята, надо.
После чего еще раз обводит взглядом сидящих напротив него богатырей и ставит точку:
– Точно, надо!
31. Выборы в Думу
8 декабря 2003 года. Понедельник. Начало новой недели. Недавно в Епархиальное управление приехал владыка Хрисанф, и мы заметили, что он сильно расстроен. Обычно, войдя в кабинет, владыка сразу жал на кнопку звонка и приглашал посетителей, а сегодня – тишина. Сидит за закрытой дверью и никого не приглашает. Люди в приемной тоже притихли. Сидят и прикидывают, а надо ли идти на прием? Ведь, если у него плохое настроение, можно и по шапке получить.
Наконец звенит звонок. Это владыка вызывает секретаря, то есть меня. Выдыхаю, захожу и аккуратно прикрываю за собой дверь. Владыка показывает на стул – садись!
– Ты знаешь, что эти ребята не прошли?
Какие ребята? Куда не прошли? И, главное, почему я должен об этом знать? Мысли путаются, и я всячески стараюсь этого не показать, но старца не проведешь.
– Ты, вообще, следил за выборами? – спрашивает владыка и награждает меня настолько пронзительным взглядом, словно от моего ответа зависит судьба всей страны.
Так вот в чем дело! Вчера были выборы в Госдуму, и, видимо, уже объявили предварительные результаты, но я эту новость пропустил. Теперь надо догадаться, кто в Думу не прошел, но владыка «работает» на опережение.
– «Союз правых сил». Немцов, Кириенко, Чубайс, Хакамада, – он еще называет несколько имен. – Меньше процента не хватило.
Владыка хмурится так, словно не СПС, а он сам участвовал в выборах. Я давно не видел его таким расстроенным и поэтому не смог удержаться от вопроса, как теперь понимаю, весьма некорректного.
– И Вы за них голосовали?
Митрополит Хрисанф поднимает глаза и вонзается в меня взглядом. Прямо и бесстрашно. Как, должно быть, тореадор перед схваткой смотрит в глаза быку. По всему видно, что для него это нерядовой вопрос. Даже не вопрос, а убеждение.
– Нет, я голосовал за других, – отвечает владыка. – Только в Думе такие люди обязательно должны быть.
– Почему?
– Потому что в ней должны быть те, кто может встать и сказать: «Нет! Я думаю иначе!». А когда все «за» … – владыка машет рукой. – Это мы уже проходили, и сам знаешь, что получилось.
Я понимаю, что владыка говорит о советском прошлом, когда ему довелось многое пережить и претерпеть. Чего нам, молодым, почти не досталось, а кто-то и по сей день им очарован.
– Ну, как там, в приемной, много людей собралось? – спрашивает он. – Кого первым приглашать?
Лицо владыки постепенно светлеет, и я, взяв благословение, выхожу в приемную, обещая себе в следующий раз внимательнее присмотреться к тем людям, о которых сказал владыка и которые, как я теперь понимаю, нужны не только в Думе. Ведь, если их не будет, нам останется только лечь и умереть.
32. Что можно сделать с человеком?
Однажды мы с митрополитом Хрисанфом говорили о политике, и владыка спросил, знаю ли я, что многие православные бабушки голосуют за коммунистов? После чего помолчал и добавил:
– И это после всего, что они сделали с Церковью!
Я признался, что давно обратил на это внимание, но до сих пор не могу понять, почему так, и попросил его это объяснить. Владыка начал издалека.
– Помню, как несколько лет назад по телевизору показывали похороны Ким Ир Сена. Ты, наверное, их тоже видел?
Я отрицательно покачал головой.
– А я видел, – продолжил владыка. – Так вот показывают одну старушку. Одетую в лохмотья, маленькую, высохшую, беззубую, еле-еле душа в теле. Идет из какой-то далекой деревни в столицу, пешком и босиком, чтобы поклониться «великому вождю». При нем в Корее миллионы людей умерли от голода, а она идет ему поклониться!
Сказав это, владыка в сердцах откинулся на спинку кресла.
– А ты спрашиваешь, почему они голосуют за коммунистов? Да потому что в этом вся их жизнь, и ничего другого они не знают!
Владыка какое-то время помолчал, затем наклонился ко мне и говорит:
– Они не знают, а ты знаешь. Твоя жизнь сложилась иначе. Вот и объясни им, а лучше покажи. Только не осуждай. Потому что, сам видишь, как слаб человек, и что можно с ним сделать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.