Былинки. Истории из жизни священника

1. Как-нибудь попроще

– Как Вас представить? – спрашивает девушка, модератор круглого стола, листая сценарий.

– Как-нибудь попроще. Можно просто отец Александр.

– Ну, что Вы? Разве так можно? Видите, как много людей собралось? – девушка кивает в сторону переполненного зала. – И каждого надо заинтересовать!

Я понимаю, что институт впервые пригласил священника для общения со студентами, и теперь важно не ударить в грязь лицом. Тем более, что в первом ряду сидит проректор, который до сих пор сомневается, надо ли было пускать меня в «огород»?

– Маша про Вас мне все написала! – девушка листает блокнот. – Только не могу найти. Где же это? Ах, да. Вот! Нашла!

Она ловко загибает лист и медленно, почти по слогам, читает:

– Протоиерей, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви, ключарь Успенского кафедрального собора, писатель, кандидат исторических наук, лауреат Всероссийской премии «Просвещение через книгу», председатель Епархиальной комиссии по канонизации…

Последнее слово дается особенно тяжело, и я ее останавливаю.

– И Вы думаете, что после всего этого кто-то захочет со мной поговорить?

– Почему?

– Потому что это похоже на некролог. Что же интересного может рассказать покойник?

Девушка улыбается.

– И как тогда Вас представить?

– Скажите: священник, историк, писатель. Там разберемся.

2. На своем языке

– Скажите, Вы – либерал или патриот?

Женщина средних лет с интересом смотрит мне в глаза.

– Христианин.

– Ну, это понятно. А Вы за демократию или за монархию?

– Я за Евангелие и за Церковь.

– В каком смысле? – удивляется женщина.

– В том смысле, что не надо тянуть Церковь на свою сторону, в разные лагеря. А надо дать ей мыслить, говорить на своем языке – языке Евангелия.

– Это как?

– Например, перестать делить христиан на патриотов и либералов. Потому что таких слов и людей в Евангелии нет.

– А какие есть?

– Например, есть мытари и фарисеи.

– Да, слышала, – соглашается женщина. – Только причем тут они?

Собеседница устало машет рукой.

– Вот то-то и оно. Христос говорит об одном, а мы о другом. Так и живем.

3. Огурцы в рассоле

– Зачем крестите малыша?

Молодая мама, двадцати с небольшим лет, растерянно смотрит на меня, затем на сыночка и неуверенно отвечает.

– Чтобы не болел.

– А еще?

– Чтобы учился хорошо.

Женщина смущенно улыбается, а я стою и молчу, в ожидании третьей попытки.

– Ну, чтобы у него, вообще, все сложилось.

– Простите, но этого нам никто не обещал. – Максимально спокойно отвечаю я, стараясь не вызвать всеобщего возмущения, но безуспешно. Несколько десятков глаз впиваются в меня: «Как же так, и зачем мы тогда сюда пришли?».

– Тут вот какое дело…

Я делаю небольшую паузу.

– Чтобы ребенок был здоров, занимайтесь физкультурой, закаливанием. Чтобы был умным, отдайте в хорошую школу, наймите репетиторов. Разве не так?

Родственники переглядываются. В самом деле, зачем крестить, если всего этого можно достигнуть без Церкви? Не потому ли, однажды осознав это, люди перестают ходить в храм?

– Если, уж, ходить в Церковь, то за тем, чего в миру нет, а в Церкви есть, – продолжаю я. – Догадались что это?

– Любовь что ли? – неуверенно, спрашивает крестная.

– Да, именно любовь к Богу и ближнему, – соглашаюсь я. – Потому что Церковь для того и существует, чтобы Вы могли этой любви научиться.

«Как это?» – читаю в глазах папы вопрос и, не дожидаясь, когда он прозвучит, спрашиваю:

– Огурцы, на скорую руку, солили?

Собравшиеся смотрят на меня с удивлением, не понимая, причем тут огурцы, и как это связано с крещением. Объясняю.

– Берем пакет. Наливаем в него воду. Складываем пару ложек соли. Хорошенько взбалтываем. Помещаем в рассол огурцы. Завязываем пакет, и уже вечером у нас будут малосольные огурчики. Верно?

Старшее поколение понимающе кивает.

– А если сделать тоже самое, но только огурцы положить не в пакет с рассолом, а рядом с ним? Они станут солеными? Конечно, нет!

Родственники улыбаются, а я продолжаю.

– Вот примерно также поступают родители, которые крестят детей, а сами в Церковь не ходят. Как те самые огурцы, что лежат отдельно от рассола. Чтобы крещение, в самом деле, вас изменило, надо поместить себя в рассол – прийти в Церковь. Только тогда вы осолитесь.

На этот раз уже все улыбаются и кивают головами. Слава Богу! Значит, объяснил.

4. Надо ли любить себя?

– Нет, Вы мне прямо скажите, надо себя любить или не надо?

– Хорошо. Скажу. Только сначала скажите, что в Вас «своего»?

– В каком смысле?

– В прямом. Того, что Вы считаете тем самым «своим», которое надо любить или не любить?

Мой собеседник, моложавый ровесник и обладатель роскошной рыжей бороды, аккуратно подстриженной по последней моде, неловко переступает с ноги на ногу. Видно, что такого поворота он не ожидал, и тогда я предлагаю:

– Может, начнем сначала?

– Давайте.

– Тогда, пожалуй, начнем с того, что Вы не сами себя родили. Не так ли?

Мужчина кивает.

– Значит, Ваша жизнь – не только Ваша, и жить лишь для себя неправильно. Надо почитать родителей, которые эту жизнь дали, заботились о Вас, кормили и поили, одевали и учили всему хорошему. В том числе правильно держать ложку и вилку, не совать пальцы в розетку. Было такое?

Собеседник улыбается, и это хорошо. Значит, готов слушать дальше.

– Затем Вы пошли в школу, где учителя учили Вас читать и писать, считать и дружить, не дергать девочек за косы и не драться с мальчиками, не списывать и не ябедничать, отвечать за свои поступки. А такое было?

– Было, – соглашается мужчина.

– При этом авторы книг, которые Вы читали, также стали Вашими учителями.

– Это как?

– Например, в ясный зимний день так и хочется воскликнуть: «Мороз и солнце, день чудесный!». Но ведь это наше. Потому что это придумали не мы, а … – делаю паузу.

– Пушкин.

– Верно! И это не случайно, потому что «с кем поведешься» … – снова делаю паузу.

– … «от того и наберешься», – заканчивает бородач.

– И снова это придумали не мы, а русский народ. И так можно продолжать без конца. Потому что всему, что в нас есть кто-то нас научил.

Мужчина какое-то время молчит, затем улыбается и спрашивает:

– Получается, что «свои» в нас только анализы?

– Да, и то, как посмотреть, – соглашаюсь я, и мы оба смеемся.

И все же, глядя на собеседника, я вижу, что это открытие ему не по душе, он явно разочарован, и потому спешу его успокоить.

– Не переживайте! На самом деле, в каждом из нас все же есть «свое» и оно поистине уникально, единично, неповторимо и поэтому необычайно ценно. Как бесконечно важен и ценен каждый мир, даже если он невелик.

– Что же это такое? Если всему меня кто-нибудь научил, и все детали «пазла», из которого я состою, не мои! – спрашивает мужчина.

– Однако то, как Вы его сложили – Ваше. За это и будем держать ответ. За то, что в итоге у нас получилось – храм или минное поле?

– Конечно, лучше храм! – восклицает собеседник. – Но как его сложить?

– А Вы приглядитесь к хорошему. Внимательно и глубоко, до самого основания, и тогда во всем достойном, красивом, честном и чистом Вы непременно увидите Христа, услышите Его слова, почувствуете Его присутствие. Поэтому, отвечая на Ваш вопрос, скажу так – надо любить не «свое», а Христово, в том числе в себе и в других. Тогда Вы не потеряете ничего хорошего и, поверьте, еще многое приобретете.

5. Зачем освящать квартиру?

– Вы просили освятить квартиру, а зачем?

Хозяева переглядываются и пожимают плечами.

– Хотите, объясню? Но сначала скажите, зачем вам нужна квартира? Что вы в ней делаете?

– Как что? – удивляется муж. – Живем! Отдыхаем после работы, едим и спим, смотрим телевизор и принимаем гостей.

– Раньше с нами жили дети, теперь у них свои семьи, – добавляет жена, – но они все равно нас навещают, приводят внуков.

– В общем, все как у всех. Ничего необычного, – резюмирует муж. – А что Вы имели в виду, когда спрашивали?

– Все это верно, – говорю я. – Только ради одного этого отвечать квартиру не надо.

– А что надо?

– Надо купить большой кухонный стол и холодильник, телевизор, диван и кровать.

– Так все это уже есть.

– Я заметил.

– Зачем же тогда ее освящать?

– А вот зачем.

Я специально беру паузу, чтобы привлечь внимание хозяев.

– Скажите, что будет, если вы приедете к соседям и станете давать советы: «Эта мебель давно устарела. Шторы тоже надо поменять, телевизор поставить в другой угол, а кухню выкинуть на свалку и купить новую».

– Да, они сами меня выкинут на свалку, – улыбается муж.

– Верно! Потому что «в чужой монастырь со своим уставом не ходят»

– Или, как говорят в Армении, «на чужую свадьбу со своим барабаном не ездят», – добавляет хозяин квартиры.

Мы оба улыбаемся.

– Верно! Вот и наведите порядок в своем «монастыре». Причем сделайте так, чтобы в нем было не только «дорого, богато», но также духовно красиво.

– Это как?

– Чтобы в вашем доме никто ни с кем не ссорился, не обманывал, не сквернословил, не завидовал, но все бы любили и помогали друг другу.

– И что тогда?

– Тогда ваш дом превратиться в подобие церкви, станет тем местом, где Царство Небесное приблизилось и засияло для вас, ваших родных и близких.

Супруги какое-то время молчат, смотрят друг на друга, и затем муж говорит:

– Да, уж! Задали задачку! Где же на все это сил найти?

– Верно! – итожу я разговор. – Тут без помощи Божией никак не обойтись. Вот об этом и молимся, именно для этого квартиру и освящаем.

6. Пять за нищету духа

– Ах, как хотелось бы, чтобы наша гимназия стала по-настоящему православной! А то, бывает, сравню наших и других выпускников и не вижу разницы, – сокрушается знакомая учительница.

– Не отчаивайтесь, – спешу я утешить, – ведь «самого главного глазами не увидишь». К тому же то, о чем Вы мечтаете, боюсь, не достижимо.

– Почему?

– Потому что для этого надо принимать в гимназию не по навыкам чтения и письма, а по Заповедям блаженства, то есть не будущих медалистов и отличников, а смиренных и милостивых, алчущих правды и миротворцев.

– Кто же такое позволит? – улыбается учительница, решив, что я шучу, но я не шучу и вполне серьезно продолжаю.

– Тут дело даже в другом.

– В чем?

– В том, как Вы все это собираетесь измерить и затем ставить оценки?

– Ну, да, в самом деле, – соглашается она. – Так и представляю: «Садись, Петров! Ставлю тебе за нищету духа – пять, а за чистоту сердца – четыре».

Мы смеемся.

– Поэтому еще раз прошу не унывайте. Если Вы об этом думаете, уже хорошо. Тем более если что-то для этого делаете. Бог в помощь!

Лицо женщины светлеет.

– Получается, что табличка на входе в нашу православную гимназию не важна?

– Напротив, очень важна! Только она показывает не то, что уже есть, а то, что должно быть. Направление. Курс. Ориентир. Его и будем держаться.

7. Шутка

Анапа. Пляж. Между рядами лежаков к морю, не спеша, спускаются две загорелые дамы, явно не обремененные заботами о хлебе насущном. Из динамиков звучит веселая музыка, заряжая отдыхающих хорошим настроением.

– Мое любимое! Бах, «Шутка», – замечает одна из дам, желая удивить подругу знанием нестареющей классики.

Подруга понимающе кивает головой, но тут с одного из лежаков раздается:

– Вообще-то это Вольфганг Амадей Моцарт, соната для клавира №11, третья часть, «Alla turca» или «Турецкий марш», – робко, в полголоса замечает мужчина уже, должно быть, пожалевший о том, что не смог удержать язык за зубами. Однако вызов брошен, и на него придется отвечать.

Любительница классики на мгновение приходит в ступор, а вторая дама ошалело бросает взгляды, то на свою подругу, то на правдолюбца, прикидывая, чем может закончиться их дуэль. Однако дальше следует столь неожиданный и изысканный кульбит, что его в пору встретить громкими и продолжительными аплодисментами.

– Ясное дело, Моцарт! – отвечает дама и, повернувшись к подруге, ставит точку. – Я же говорю, шутка!

Дамы, как ни в чем не бывало, продолжают дефиле. Я смотрю им вслед и думаю: «Так развернуть ситуацию, и при этом самой развернуться, переобуться на лету – это надо суметь! Такому в школе не научат».

8. Поповская болезнь

– Поздравляю, отче!

По-братски обнимаю только что посвященного в сан молодого священника. Он смущенно улыбается.

– Можно спросить, что самое сложное в служении священника?

– Может тебе кого другого спросить?

Я показываю глазами на отца благочинного, который уже разоблачился и собирается выйти из алтаря.

– Да я уже спрашивал, – с обезоруживающей простотой отвечает ставленник.

– И что?

– Так именно он меня к Вам и послал. Вот отца Александра, говорит, пойди и спроси.

– Ну, если благочинный … – тяну я, а сам собираюсь с мыслями и отвечаю. – Думаю, главное, не заболеть «поповской болезнью».

– Это как? – удивляется мой молодой друг, которому в семинарии ни о чем таком не рассказывали.

Я предлагаю отойти в сторону, чтобы не превращать наш разговор в открытую лекцию.

– Третью заповедь помнишь?

– Не произноси имени Господа Бога твоего всуе, то есть напрасно, – рапортует вчерашний семинарист.

– А раз так, то, получается, что наша вера должна быть скромной и негромкой. Верой мытаря, а не фарисея. Верно?

Вижу, мой товарищ «завис», и, пока он не опомнился, продолжаю:

– Кстати многие прихожане это понимают и поэтому не любят, когда кто-то из священников ездит на элитной иномарке, заводит дружбу с большими начальниками, говорит пафосные речи, катается по заграницам или модно одевается. Не потому что «завидно», а потому что «нескромно».

По лицу моего собеседника пробегает улыбка. Видимо, представил себя в подряснике от «Gucci».

– Кажется, я понял, – говорит он, – вера должна быть скромной, а священники всегда на виду.

– Не просто на виду, а на амвоне, на голову выше остальных. Вот ее, случается, и обносит.

Я выразительно стучу пальцем по лбу, и мы оба улыбаемся.

– Причем каждого по-своему: одни бросаются всех учить, другие – всеми руководить, третьи – задирают нос. Но общий знаменатель один – отсутствие скромности, которое в Евангелии называется «фарисейством». Такая вот «поповская болезнь» получается.

Товарищ улыбается, но как-то через силу.

– И как ей не заболеть?

Хороший вопрос. Пожалуй, самый важный. Но как на него ответить, чтобы самому не заразиться? И тут я вспоминаю владыку Хрисанфа, который никогда не давал советов от себя, но всегда ссылался на одного загадочного и мудрого знакомого.

– Когда-то один человек, – говорю я, – сказал об этом так: «Просто каждый раз, когда в Евангелии речь заходит о фарисеях, думай, что это сказано о тебе и для тебя».

– И помогает? – все с той же обезоруживающей простотой спрашивает мой молодой друг. Но я молчу и лишь пожимаю плечами. Ведь спрашивать об этом надо не меня, а других.

9. Бывают ли чудеса?

Бывают ли чудеса? А вот, послушайте.

В начале марта 1997 года мне выпала командировка в село Рябово на родину художников Васнецовых. Тогда там на территории музея заканчивали строить деревянную церковь. Пришло время ставить иконостас, что вызвались сделать «Вятские кустарные мастерские», в лице Олега Чарушина, которого мне предстояло сопроводить.

Решили выехать 4 марта, ранним утром. Сразу скажу, что больше никогда и никуда в этот день я не ездил и не поеду, и вот почему.

Едва наша казенная «Волга» покинула город, начался снегопад, который спустя полчаса превратился в пургу. Из-за чего у Просницкой горы скопился десяток «камазов», которые не смогли в нее подняться. Однако нас это не остановило.

К обеду мы были в Зуевке, в кабинете главы района, который еще раз попытался отговорить нас от поездки. К тому времени пурга уже превратилась в буран, но за спиной было полторы сотни километров, а до Рябово оставалось всего десять, и мы решили рискнуть. Вскоре снег повалил настолько плотной пеленой, что нам с Олегом в ярких, разноцветных куртках пришлось по очереди бежать перед машиной и показывать водителю дорогу. Но это не спасло. Ровно на середине пути наша «Волга» провалилась передними колесами в снег и встала как вкопанная, в прямом смысле этого слова.

Дело к обеду. Вокруг никого. Мороз крепчает, а буран не стихает. Что делать? Принимаем решение – водитель остается в машине, а мы бежим назад, к трассе, в надежде поймать машину и уговорить шофера вызволить нас из снежного плена. Не замерзать же в поле!

Прощаемся и бежим. По пути встречаются такие же бедолаги, которые с надеждой смотрят нам вслед. На бегу приходит мысль помолиться святителю Николаю, и, чем ближе к трассе, тем наша молитва звучит громче и жарче.

Вот и перекресток. Останавливаемся, чтобы оглядеться. Однако вокруг, как назло, никого. Только пронизывающий ветер, сырой, липкий снег и поле, медленно взбирающееся по склону холма к деревне Мухино.

Неожиданно, в дальнем углу этой унылой картины появляются две маленькие точки и начинают медленно спускаться с холма по направлению к федеральной трассе. Все ближе и ближе. Я смотрю и не могу поверить глазам. Да, это же два грейдера! Огромных, желтых, разгоряченных и неимоверно уставших за несколько часов, пока продолжается метель.

Обалдев от удачи, мы бросаемся наперерез, громко крича и размахивая руками. Словно, проведя полжизни на необитаемом острове, заметили на горизонте спасительный корабль. Тормозим грейдеры. Однако водители наотрез отказываются прийти на помощь, так как уже с утра в полях, не обедали и недавно получили новое задание. Приходится пойти на хитрость, сказав, что по дороге на Рябово застряла губернаторская «Волга».

В итоге, высказав без диктофона и протокола все, что они думают, водители решают разделиться. Один отправляется выполнять задание, а второй соглашается спасать губернатора. Я еду с ним, а Олег остается на трассе, так как места в кабине мало.

В дороге мне приходится выслушать все, что наш спаситель думает о погоде, власти, начальниках и, лично, художниках Васнецовых – «поповских детях и бездельниках, которые непонятно зачем кисточками махали, а теперь государство, на народные деньги открыло музей, который никому не нужен».

Двигаясь в буране, почти на ощупь, грейдерист выдергивает из сугробов машину за машиной и наконец нашу «Волгу». Не обнаружив в ней губернатора, он добавляет пару крепких слов и уезжает восвояси. Мы же возвращаемся домой и, подобрав на трассе Олега, узнаем, что мимо него не проехало ни одной машины. И только тогда я понимаю, что, если бы не святитель Николай, сидеть нам в сугробе до позднего вечера, а, может, и всю ночь. А еще говорят, что чудес не бывает!

10. Вырастет и сам разберется

– Нет, нет! Крестить сына пока не будем. Пусть вырастет и сам разберется.

Молодая мама смотрит мне в глаза. Прямо и уверенно, не отводя взгляда. Такую не переубедишь, и все же я делаю попытку.

– А Вы уверены, что разберется?

– Конечно! – Взгляд мамы становится почти стальным, пуленепробиваемым.

– Да он уже и сейчас, смотрите, какой умненький! – приходит на помощь дочери теща и начинает трясти погремушкой у самого носа младенца, так, что тот заходится плачем. Наконец ребенок перестает плакать, и теща победно заключает:

– Видите, какой умница! Да мы нашего Данечку в самую лучшую школу отдадим!

– А может не надо? – робко спрашиваю я, понимая, что это провокация, но удержаться от нее нет сил.

– Почему? – удивляется теща.

– Пусть вырастет и сам разберется, нужна ему школа или не нужна?

Теперь уже все родственники смотрят на меня, как на идиота, а теща берет на руки малыша и, продолжая его баюкать, говорит, явно для меня.

– Не плачь, Данечка! Дядя сам не знает, что говорит! Да как же школа не нужна! Всем нужна, а тебе не нужна?

– Вы это, батюшка, полегче, – встревает в наш спор тесть и кивает глазами на супругу. – Валентина Михайловна завуч. С ней такие штуки не пройдут.

Я спешу понизить градус разговора.

– Вы абсолютно правы, и школа, конечно, нужна. Как же без нее? Школа учит нас быть умными и успешными, сильными и здоровыми. Только этого мало.

– Как мало? – удивляется Валентина Михайловна.

– Потому что мир, который состоит из умных и успешных, сильных и здоровых, но не добрых людей – это ад. И многие учителя это понимают. Неслучайно лучшие из них стараются научить детей не только считать и писать, но также не обсчитывать и не писать доносы. Многие, но к сожалению не все.

Валентина Михайловна понимающе кивает головой. Видимо, задел за живое.

– Поэтому правильно поступают те родители, которые стараются восполнить то, чего современная школа дать не хочет или не может. И в этом важном деле едва ли не главный их союзник и помощник – Церковь. Кто это понимает, тот крестится и в церковь ходит.

Смотрю на собравшихся и вижу, что мои слова заставили их задуматься.

– Поэтому, прошу, не откладывайте. Крестите малыша. Пусть растет не только умным и успешным, но также добрым. Ведь именно добрые люди делают мир лучше, и никто из нас не хочет, чтобы наши дети и внуки жили в аду. Не так ли?

11. Если интересен человек?

Когда я заканчивал институт, в школьную программу ввели новый предмет «Обществоведение». Программа по нему называлась «Человек и общество», поскольку предполагалось, что сначала учитель расскажет детям о том, как устроен человек, и уже затем о том, как устроено общество, и как можно сделать его лучше.

Готовить к преподаванию нового предмета нас начали на последнем курсе. Поручено это было легендарному философу Александру Кузьмичу Останину, который тогда нам, молодым студентам, казался ровесником Маркса и Гегеля. С той разницей, что те уже умерли, а Александру Кузьмичу это не грозило – он был бессмертным.

И вот в один прекрасный день Александр Кузьмич объявляет, что подготовка окончена, и скоро мы встретимся на экзамене. Студенты выходят из аудитории, а я пробираюсь к философу, который складывает конспект в старый портфель, и спрашиваю:

– Вы обещали рассказать о человеке, а сами все время говорили о том, как устроено общество – об экономике и политике, науке и образовании, культуре и искусстве, демократии и диктатуре. А как же человек? Когда будем говорить о нем?

Александр Кузьмич смотрит на меня, на свой портфель, затем снова на меня и говорит:

– Если интересен человек, это не ко мне, а в Церковь!

После чего закрывает портфель и выходит из аудитории, оставив меня в состоянии легкого шока.

Вот так совет и, главное, от кого! От того, кто целых пять лет учил меня марксизму-ленинизму. И ведь он оказался прав. Если Вам интересен человек, приходите в Церковь.

12. Слабый пол

Супруги возвращаются из храма. Муж был в церкви впервые, и жена спрашивает:

– Ну, как? Понравилось?

– Очень, – отвечает муж. – Особенно, когда в конце службы вы, женщины, стали пропускать нас, мужчин, ко кресту. Сразу видно, что вы нас уважаете, считаете лучше себя, и это очень приятно.