Божьи оттиски. Книга стихотворений

О книге Людмилы Банцеровой «Божьи оттиски»

Существование поэта необъяснимо, хоть его феноменологию пытались растолковать тысячелетия подряд; стихотворение как концентрация чувства или нескольких, порою страстно противоборствующих чувств; стихотворение как культурный код; стихотворение как формула бытия; стихотворение как уникальный духовный процесс, воссоздающий, только в малых масштабах, дни творения = сотворения Мiра.

Перед нами новая книга Людмилы Банцеровой. Её название мифологично, архетипично: «Божьи оттиски». Да, поэт — всего лишь инструмент в руках Бога; он есть печатный, офортный станок, талер, на который кладётся графический лист; он пресс, что крепко, тяжко прижимает к бумаге единственное изображение; он — краска, и чёрная, ночная, и соцветие радуги, и прозрачная бездна зимних белил.

И Бог, в виде незримого великого молчаливого Художника, посредством поэтовой работы являет Мiру Себя Самого. Можно соглашаться или не соглашаться с поэтом, можно любить его или не любить, более того — отвергать, ещё более того — смеяться над ним; и такое чужое деяние в результате украшает поэта, становясь благодеянием, ибо во многих страданиях, претерпеваемых нами извне, таятся многие радости, что потом, позже, посещают наш внутренний Мiръ. А ведь поэзия — явление Мiра Незримого. Значит, перенесённая боль назавтра станет стихами.

Так устанавливается связь между мiрами: внешним и внутренним.

В поэзии весьма драгоценно тонкое, зыбкое соотношение вещного, изобразительного начала, когда автор напрямую работает с запечатлением того, что он видит и слышит, и материи духовной, подчас невероятной — такой, которую невозможно проверить признаками вещности, материальности; в которую можно только поверить.

В стихах Людмилы Банцеровой то и дело всплывают культурные мотивы, ориентация на знакомую символику, на древность Земли, и это говорит нам о её несомненном «подключении» к общему культурному процессу, к течению духовной реки, к полёту стрелы Времени; пресловутое акмэ в её стихах легко и изящно соединяется с трудной и постоянной работой духа, с историческими аллюзиями, она не боится заглядывать не только в лицо навек ушедшей любви, но и в бездны времени.

Так личное и смертное сплетается с всеобщим и вечным.

Счастлив человек, живущий среди природы. Мать-сыра-земля — средоточие не только веры, облечённой в одежду традиционных религиозных обрядов (все ляжем в землю, всех отпоют…), но и момент оживления, оживания, воскрешения, воскресения.

Многие стихи Людмилы Банцеровой трагичны. Никто ещё не списал трагедию со счетов судьбы. В жизни каждого трагедия так или иначе присутствует — у иных для того, чтобы они сполна смогли понять: всё, что мы проживаем и переживаем, — всё благо, всё награда. Даже самое болезненное, непереносимое.

Людмила выходит на смелость поэтической символики — разговоры с Богом; наверное, нет на земле поэта, который не пытался бы достигнуть пространства такой беседы. Для автора такой диалог насущен, это важнейшая составляющая её поэтики.

Поэт прекрасно чувствует связь всего со всем (такое мiросозерцание заставляет вспомнить Ф. И. Тютчева: «Всё во мне, и я во всём»). Эти топологические связи бытия и личности, отдельно взятой эмоции и круговращения Космоса, плодоносного по осени, увядающего в предзимье или расцветающего по весне собственного сада и монументальных архетипов жизни-смерти, борьбы-победы, греха-прощения образуют из всей совокупности стихотворений автора некий жизненный сакральный круг, внутри которого обряд и повседневность, вера и сопротивление, неизбывная печаль и попытка чистой детской, праздничной радости сплетаются воедино.

У Людмилы деревья — живые, река — живая, и тьма кромешная — тоже живая…

Людмила Банцерова посвящает книгу памяти сестры.

Сестринство — особый, очень русский архетип. Для художественной литературы, для живописи он наиболее привлекателен, ибо содержит внутри себя намёк и на всецелое изначальное родство (одна кровь), и на бытийный контраст (разные личности — разный темперамент — разные характеры — разные судьбы…), и на позднейший синтез, когда родство проявляется и утверждается на новом жизненном этапе — перед лицом неизбежной смерти, перед ликом самого Господа, наблюдающего наши пути по Земле.

А то, что пути Господни неисповедимы, мы об этом знали давно…

Поэтика Людмилы Банцеровой — поэтика многих пространств.

И многих времён.

Для поэта Времени нет; парадоксально то, что тот поэт, который ярче и рельефнее многих других пишет картины Времени, изображения быта и бытия, однажды выходит на это с виду немыслимое утверждение об отсутствии Времени как категории жизни и материала для живописания с натуры.

Однако интонация вечности в поэзии достигается именно тогда, когда поэт поднимается над рамками Времени и собственной жизни.

Людмила пишет себя и своё Время; пишет себя во Времени; прекрасно схватывает и изображает его узнаваемые приметы; однако лучшие, счастливейшие её стихи находятся по ту сторону поэтического холста, за зеркальной рамой, в образном Космосе, в том краю, где нет летосчисления, а есть наблюдение всего Мiра со всех его сторон, как в обратной иконной перспективе. «Вне времени, вне гравитации и вне строки…»

Эпитет «Божий», «Божья», «Божье» — не просто игра в «высокие слова». Этот эпитет источает аромат хлеба насущного, того самого, что «даждь нам днесь». У поэта свой хлеб — хлеб Духа. «Не хлебом единым жив человек», и это правда. Людмила Банцерова всеми своими стихами, всем их многоголосым хором показывает и доказывает: мiр людей, земля людей есть в первую очередь Мiръ Божий. И мы никуда не уйдём от этого мiросознания и мiросозерцания. Быть может, поэт на Земле существует, выполняя одну, но глобально важную задачу: соединить могучий в своём спокойствии Мiръ и несчастных, мечущихся и страдающих насельников его, объединить белый свет и тех, кто его осознал, прочувствовал и возлюбил. Это путь к новому синтезу — Биоса (жизни), Мифоса (культуры), истории, религии, Пафоса (чувства) и поэтического Логоса.

Природа, небо, земля. Конечный человек на земле. Бесконечный человек внутри тебя и внутри Бога. Людмила Банцерова движется в искусстве к созданию собственного стихотворного богословия, рифмованного богостроительства, не отходя от дороги любви к ближнему, от воспоминаний о самом дорогом и самых дорогих, от поэзии, похожей на молитву, впрямую приближающейся к ней.

1

2

3

4

5

6

7

8