- -
- 100%
- +
Я ткнул одному из нападавших пальцем в глаз, другой ударил меня ногой в живот, и я согнулся вдвое, но все же успел ногой разбить ему коленную чашечку, и негодяй, взвыв от боли, отлетел прочь. Кто-то ударил меня по плечу дубинкой, и я едва не свалился на пол, но сумел развернуться и вырвать дубинку из рук нападавшего.
Воткнув ее рукояткой в живот бывшему владельцу, я собрался ударить еще кого-то в лицо, но тут тяжелый кулак обрушился мне на затылок, и больше я ничего не помнил.
Придя в себя, я не сразу понял, что сижу привязанный к стулу. Голова трещала и раскалывалась. Меня вырвало, и мне тут же плеснули в лицо холодной водой из ведра. Меня снова стошнило, и снова я едва не утонул. Постепенно мир вокруг перестал вращаться, желудок тоже успокоился, и я с трудом открыл глаза.
Я находился в просторной комнате, а напротив меня стоял массивный дубовый стол, освещенный двумя восковыми свечами в напольных канделябрах. За столом сидел азаз.
На полу были выведены мелом таинственные символы; из бронзовых светильников в сырой воздух поднимался струйками дым. Мне показалось, мы находимся глубоко под землей.
Азаз не отрывал от меня равнодушного немигающего взора.
– Мы с королем долго обсуждали, Дамастес а'Симабу, каким должно быть твое наказание.
– Чем я провинился? с огромным трудом выговорил я. – Тем, что верой и правдой служил своему императору?
Разумеется, ни за что на свете я бы не посвятил врага в то, как бесчестно предал меня Тенедос.
– Тем, что по твоей вине погибнут многие тысячи майсирцев, быть может целый миллион, – ответил азаз. – Если тебе угодно, ты понесешь наказание за убийство.
– Если судить по таким законам, любого вашего солдата, любого генерала также можно обвинить в этом «преступлении».
– Возможно, – согласился азаз. – Однако есть одно существенное отличие. Ты в наших руках, поэтому правила устанавливаем мы.
– Довольно пустых препирательств, – раздался у меня за спиной грозный голос, и к столу подошел король Байран. – Достаточно того, что этот мерзавец сделал зло Майсиру. Он должен сполна заплатить за это зло.
– Приношу свои извинения, ваше величество. Конечно, вы правы.
Король остановился передо мной, скрестив руки на груди. Он был одет во все темное; на поясе у него висел кинжал в ножнах.
– Простая смерть была бы для тебя слишком мягким наказанием, – сказал азаз. – Конечно, мы могли бы предать тебя таким мучительным пыткам, что и через тысячу лет о них рассказывали бы испуганным шепотом.
Он говорил глупости. Человека можно истязать лишь до тех пор, пока он не наберется мужества прокусить себе язык – или же он сделает это от полной безысходности, – после чего быстро наступит тихая смерть от потери крови.
– Но это, – вставил король Байран, – не принесло бы нам никакой пользы – разве несколько остудило бы мой гнев.
– Поэтому мы придумаем для тебя... кое-что поинтереснее, – злорадно произнес азаз. – Приготовьте его!
Два человека в рясах с низко опущенными капюшонами, так что я не мог разглядеть их лиц – если это вообще были люди, – разорвали на мне тунику и схватили за руки, не давая пошевелиться. Встав из-за стола, азаз подошел ко мне, держа в руках странное приспособление. Оно было похоже на маленький нож с узким лезвием, но только сделанный из стекла. Внезапно азаз резким движением полоснул меня этим ножом по груди наискосок от плеча к бедру, затем еще раз, написав кровью огромную букву "X".
Потом он опять поднес лезвие к моей груди, не прикасаясь к порезам, и мне показалось, у него в руках горящий факел. Я попытался сдержаться, но не смог. Кончик лезвия заалел, и скоро все оно стало кроваво-красным. Азаз отступил назад, но невыносимый жар продолжал жечь мне грудь.
– Ваше величество – сказал он, поворачиваясь к королю, – для блага нашей державы вам лучше удалиться на некоторое время. На мой взгляд, вам ничто не угрожает, и все же рисковать не стоит. В эту годину суровых испытаний Майсиру без вас не обойтись.
Байран прошел мимо меня. Где-то сзади открылась дверь.
Азаз обошел комнату, поочередно подходя к длинным свечам из разноцветного воска, установленным в настенных канделябрах. Он подносил к фитилю свой странный нож, и свеча загоралась. Когда азаз вернулся к столу, горело пять свечей. Выйдя на середину комнаты, он произнес какую-то непонятную фразу. От свечей клубами повалил дым – белый, синий, зеленый, черный, красный, – но воздух в комнате оставался прозрачным, и я не задыхался.
Азаз снова заговорил, и мир изменился. Все вокруг стало серым или черным, но самые темные предметы превратились в самые светлые. Азаз начал распевать заклинания, но я не мог разобрать слов. Его голос звучал ровно и монотонно.
Азаз прикоснулся странным ножом к каменным плитам пола, и оттуда хлынула кровь – моя кровь. На том месте, где он стоял, вспыхнуло пламя высотой до самого потолка. Азаз вышел из огня совершенно невредимый и отступил вбок. Он произнес одно-единственное слово, и пламя двинулось на меня, превращаясь из желто-красного в иссиня-черное.
Дрожащие огненные языки прикоснулись к кровоточащим ранам, и по всему моему телу снова разлилась страшная боль. Пламя дважды прошло по моей груди, и я едва не потерял сознание.
Теперь слова азаза стали мне понятны:
Отныне ты принадлежишь ему Отныне ты принадлежишь мне Подобно глине Подобно воску Я приказываю Ты подчиняешься.
Последние два предложения повторялись снова и снова, становясь громче, и наконец заполнили весь мой мир, стали моей Вселенной. Затем они затихли, и их отголоски растаяли в тишине. Я был замурован в глыбу стекла, словно муха в куске янтаря. До ближайших предметов было очень далеко, хотя я смотрел своими глазами. Звуки, запахи доходили до меня, но очень слабые.
– Встань, Дамастес, – сказал азаз.
Стряхнув оцепенение, я повиновался. Мне казалось, я нахожусь под водой, движусь сквозь прозрачную трясину.
– Отлично, – сказал азаз. – Зовите короля. Снова открылась и закрылась дверь, и передо мной оказался король Байран. Подойдя вплотную, он осмотрел меня так, словно перед ним было диковинное животное.
– Удалось?
– Да, ваше величество, удалось.
– Я бы хотел получить подтверждение.
– Разумеется. – Азаз задумался, – Как насчет той далриады, что вы ему подарили?
Король презрительно фыркнул.
– Это ничего не докажет. Ни одному мужчине нет никакого дела до простой шлюхи, тем более рабыни.
Я ощутил гнев, но отдаленный, словно кто-то посторонний описывал свои чувства.
– Кажется, придумал, – сказал азаз.
Он кивнул, подзывая одного из людей в рясах, и что-то вполголоса ему приказал. Тот, кивнув, удалился. Мы втроем остались ждать. Я не чувствовал ничего – ни тревоги, ни скуки. Казалось, мое сердце превратилось в камень.
Дверь открылась, и вошел человек в рясе. Вместе с ним был Карьян.
– Подойди к своему господину, – приказал азаз. Недоверчиво посмотрев на него, Карьян повиновался, заглядывая мне в глаза.
– Трибун, – начал он, словно почувствовав что-то неладное.
– Да?
– С вами все...
– Молчи! – рявкнул король, и Карьян, вздрогнув, умолк. – Вы двое! – продолжал Байран. – Держите его.
Двое в рясах схватили Карьяна за руки. Достав из ножен свой кинжал, король протянул его мне рукояткой вперед.
– Дамастес, – ласково произнес азаз, и впервые я увидел в его глазах восторженный блеск. – Возьми нож.
Я послушно подчинился.
– Убей этого человека.
Карьян широко раскрыл глаза от изумления. Я осторожно занес кинжал, и мой верный слуга беззвучно открыл рот. Я погрузил кинжал ему в грудь, направляя лезвие вниз, чтобы пронзить сердце. Кровь потекла по рукоятке, мне на пальцы.
Карьян, мой слуга, мой верный друг, спасший меня на поле битвы не один десяток раз, захрипел. Его взор затуманился, колени подогнулись. Люди в рясах отпустили его, и он рухнул на пол.
– Отдай королю кинжал, – приказал азаз, и я повиновался.
Опустившись на колени, король Байран вытер лезвие о рубаху Карьяна и убрал кинжал в ножны.
– Приказывай ему, – сказал он, и в его голосе прозвучала страсть.
– Дамастес, ты меня слышишь?
– Слышу.
– Ты будешь мне повиноваться?
– Буду.
– Тебя отпустят на свободу. Тебя и всех остальных нумантийцев. Вам дадут возможность беспрепятственно добраться до Пенды. Там находится ваша армия, там находится император. Ты попросишь его о встрече с глазу на глаз.
Когда вы останетесь вдвоем, ты его убьешь.
Глава 21
ИСЦЕЛЯЮЩИЙ ОГОНЬ
Два дня спустя все оставшиеся в живых нумантийцы покинули «Октагон» и направились к позициям нумантийских войск под Пендой, где должен был состояться обмен пленными. Путешествие совсем не запечатлелось у меня в памяти. Кажется, было холодно и сыро, но мне было все равно. Нас сопровождали солдаты того же самого 3-го королевского Таэзлийского Кавалерийского полка, так как их форма показалась мне знакомой.
Я был крошечным Дамастесом, плавающим в околоплодном море большого Дамастеса, сотворенного азазом и королем Байраном. Я мог смотреть, слушать, действовать до тех пор, пока мысли о стоящей передо мной задаче не поднимались на поверхность.
Свальбард поинтересовался, что произошло с Карьяном. Не помню, что я ему ответил. Великан как-то странно посмотрел на меня и спросил, в чем дело. Мне – настоящему мне – удалось довольно резко ответить, что все в порядке, и отправить Свальбарда заниматься своими делами. Вскинув сжатый кулак к плечу, великан удалился. Когда он ушел, я ощутил, что другой, фальшивый Дамастес в ярости. Мне стало ясно, что я только что спас Свальбарду жизнь, ибо, если бы он настаивал, ему пришлось бы умереть. Ни секунды не колеблясь, я бы убил своего второго друга, как убил Карьяна.
Это мгновение вселило в меня, в настоящего меня, искорку надежды. Власть другого Дамастеса надо мной не была полной. Я вспоминал пузырьки, поднимавшиеся в дрожжевом тесте, которое готовила кухарка у нас дома. Только о таких мелочах мне и позволялось думать. Если эти мысли всплывут на поверхность и лопнут, другой Дамастес, Дамастес-убийца, поймет, что я не всецело подчиняюсь ему, и постарается загнать меня еще глубже, до тех пор, пока я не утону и не перестану существовать. И тогда гибель императора станет неизбежной.
По мере того как мы день за днем продвигались на север, у меня в голове складывались вместе крохотные обрывки мыслей, которые я тщательно скрывал от другого Дамастеса. На самом деле это были даже не мысли, а отчаянная надежда, скорее всего совершенно призрачная. Но я цеплялся за нее, цеплялся изо всех сил, не давая заметить эти «пузырьки» другому Дамастесу, в чьем теле плавал. Тот Дамастес ел, спал, отдавал необходимые приказания, но на самом деле тоже находился в каком-то оцепенении и должен был очнуться, лишь представ перед императором.
Я машинально отмечал, что вокруг нас постоянно были солдаты – новобранцы, бывалые вояки, и все они направлялись на север, к местам боев. Другое сохранившееся у меня воспоминание – мирные майсирцы, движущиеся против этого потока людей в военной форме, на юг, в глубину Майсира, как можно дальше от войны, как можно дальше от солдат. Они ехали в набитых битком повозках и шли пешком, таща на себе свои самые ценные пожитки, надеясь найти тихую гавань.
Скоро должен был наступить Сезон Бурь, и этих согнанных с насиженных мест бедняков хлестал холодный дождь со снегом, рвал пронизывающий ветер. Повсюду вдоль дороги, по которой мы двигались, валялись распростертые тела, присыпанные милосердной порошей.
Мне не было холодно, не было сыро; я ощущал себя младенцем, который вот-вот должен родиться, но не хочет появляться в этот жестокий мир. Но мне было суждено родиться, для того чтобы сразу же умереть, ибо как только я убью императора, со мной самим тотчас же безжалостно расправятся.
"Ну и что? – равнодушно думал я. – Жизнь превратилась в непосильное бремя. Я потерял все – любимых женщин, государя, уважение, друга, а теперь смертельная угроза нависла над моей честью, ибо кто поверит, что я совершу тягчайший грех и убью отца нации, находясь под заклятием? Все будут перешептываться, что коварный майсирский король подкупил Дамастеса, заставив его убить своего лучшего друга и повелителя. Возможно, когда я вернусь на Колесо, мне будет дарована небольшая передышка, прежде чем Сайонджи воздаст по заслугам чудовищу, цареубийце и предателю – а в этом я не сомневался – и вернет меня на землю в виде какой-нибудь жуткой формы жизни искупать свои страшные грехи.
Я все еще был в достаточной степени жив, чтобы ощутить приближение к Пенде, к местам боев. Почувствовав кровь, острый запах опасности, я расшевелился и немного очнулся. Другой Дамастес, поняв это, силой запихнул меня назад. Я сделал вид, будто подчиняюсь, и укутался в покрывало бесчувственности. Потом мы добрались до передовой – кругом грязно-серый снег, груды трупов, изувеченные деревья, разрушенные строения.
Начались переговоры о том, чтобы позволить нам пройти в Пенду. Мне не было до этого никакого дела. Другой Дамастес притворялся, изображая радость. Как только обмен пленными был осуществлен, он обратился к руководителю этой процедуры, моему другу трибуну Линергесу, и сказал, что у него очень важное срочное сообщение лично для императора.
– Твои желания совпадают с полученными мной приказаниями, – улыбнулся Линергес, – ибо император повелел, чтобы тебя без промедления доставили к нему.
Другой Дамастес сделал вид, будто обрадован, и мы прошли мимо мест боев, мимо позиций наших войск, по улицам разоренной Пенды, в самое сердце города, во дворец наместника, где разместил свою штаб-квартиру император.
Я был без оружия, но какое это имело значение? Такого щуплого человека, как Тенедос, я и голыми руками мог убить сотней различных способов, прежде чем мне успели бы помешать.
Мое зрение немного прояснилось, и все же я видел окружающий мир словно отраженным в полированном бронзовом зеркале. Все было красным, желтым, оранжевым. Меня охватила паника. Я пытался найти свой шанс, свой единственный шанс, но пока не находил его, а времени у меня оставалось все меньше.
Мы вошли в просторное помещение, заставленное столами, на которых были разложены карты. В камине ярко горел огонь, а около него стоял император Тенедос. Он был одет как простой солдат, но только его мундир был сшит из лучшего плотного шелка, а начищенные сапоги сверкали словно зеркала.
Я попытался было преклонить колено, но Тенедос поднял руку.
– Нет-нет, Дамастес, мой лучший друг. Добро пожаловать домой, добро пожаловать на свободу.
Встав, я направился к нему, убыстряя шаги. На лице императора мелькнула тревога. Я вскинул руки, готовый вцепиться ему в горло, смутно услышав, как где-то позади вскрикнул от ужаса Линергес.
Но я, настоящий я, был слишком хитер для другого Дамастеса, для его творца азаза и его повелителя, короля Байрана. Прежде чем мои руки сомкнулись на горле императора, я метнулся в сторону, к камину, где бушевал яркий огонь.
Я почувствовал, как другой Дамастес вскрикнул от ужаса, но гудящие языки пламени уже потянулись ко мне, заключили в объятия, и не осталось ничего, кроме обжигающей красной агонии, а затем вообще ничего.
Я ожидал, что, очнувшись, увижу перед собой лицо Сайонджи или одного из ее проявлений или, что было бы лучше всего, вообще не очнусь, выскользнув из ее когтей в вечное забвение. Вместо этого я ощутил под собой мягкую простыню, сверху теплое одеяло, а мне в лицо пахнуло благовониями.
Открыв глаза, я увидел, что нахожусь в просторной спальне, лежу в кровати царских размеров под балдахином. У изголовья кровати сидел император Тенедос.
– С возвращением, друг мой Дамастес, – мягко произнес он.
Неужели мне...
– Нет, тебе это не снится, – сказал император. – И ты не умер.
Но я прекрасно помнил огонь, невыносимый жар вокруг. Меня захлестнула волна страха – я испугался единственного, чего не стыдно бояться любому солдату: вдруг я остался искалечен, изувечен, лишился ноги или руки, покрылся таким количеством шрамов, что собственная мать в ужасе отшатнется от меня. Я видел людей, побывавших в объятиях Шахрийи, но оставшихся живыми, – их плоть съежилась, словно топляк, долго пробывший под водой, и малейшее движение причиняло им жуткую боль. Но боли не было. Я непроизвольно поднял руку, ощупывая свое лицо, и почувствовал мягкую, теплую, здоровую кожу, не изуродованную шрамами.
– Не бойся, – продолжал император, – лицо твое не обезображено. – Он мрачно усмехнулся. – Об этом позаботилась моя магия.
– Но каким образом?
– Ты хочешь это узнать? Тебе действительно интересно? – Я пожалел о том, что кивнул. – Мы захватили трех пленниц. Благородного происхождения, или, по крайней мере, они себя за таковых выдавали. Майсирок. Стервы притворились, что воспылали страстью к двум моим домициусам, и у тех хватило глупости им поверить. Мерзавки подсыпали яду в кушанья, и мои солдаты нашли вместо любви смерть.
Первоначально я намеревался предать виновных страшной казни, на какую я обрекаю любого гражданского, посмевшего поднять руку на моих офицеров. Затем, после того как ты попытался... после того как ты сделал то, на что тебя обрекла майсирская магия, мне пришла в голову другая мысль. Я сотворил кое-какие заклятия, и все три женщины были освежеваны живьем. Их кожа заменила твою, погибшую в огне; кроме того, теперь в твоих жилах частично течет кровь этих майсирок.
Это было очень черное деяние, но меня не терзают угрызения совести. Надо мной тяготел другой, еще более страшный долг, но и его я с радостью заплатил сполна, не только как твой император, но и как твой друг. Ты нужен мне, Дамастес. И я тебе очень многим обязан.
Когда я услышал слова императора, меня передернуло от отвращения, и в то же время во мне вскипела ярость. Я снова нужен Тенедосу? И как он собирается предать меня на этот раз?
Но император продолжал:
– Почти пятьдесят дней Сезона Бурь ты лежал без движения, словно труп, едва дыша, питаясь одним бульоном, и то крайне редко. Настоящее чудо, что ты поправился так быстро. Мне известно все, Дамастес а'Симабу. Пока ты качался между двумя мирами, между жизнью и смертью, я сотворил другое заклинание, открывшее мне ужасное заклятие, наложенное на тебя королем Байраном и его приспешником. Я узнал, что ты убил своего верного Карьяна и должен был убить меня.
Это было просто чудовищно, и две свиньи с лихвой заплатят за свое преступление, ибо война только началась. С возвращением домой, Дамастес. Сейчас я призываю тебя для еще более великих свершений, и мы вместе с тобой стяжаем величайшую славу.
Тенедос встал.
– Да, – продолжал он, – Ты нужен мне, чтобы вести нашу армию к победе. Так как мы прочно застряли в этой проклятой Пенде. Но обратного пути нет. Конец только один – или Майсир, или Нумантия будут уничтожены.
И тебе предстоит позаботиться о том, чтобы это была не Нумантия.
Не дожидаясь ответа, император стремительно вышел из комнаты.
Какие чувства я испытал после разговора с Тенедосом? Лучше спросите меня, каких чувств я не испытал. В течение нескольких часов мои мысли бурлили. Я был жив, и мне следовало бы радоваться. Но я по-прежнему чувствовал боль, и какая-то частица меня по-прежнему хотела забвения, а не возвращения к жизни. Я был признателен Тенедосу, однако понимал, что служению ему не будет конца, что он вернет меня из могилы – в общем-то, именно это только что и произошло, – чтобы обеспечить воплощение в жизнь своих видений, выходящих за рамки реальности и граничащих с безумством.
Но у меня не было выбора, поэтому я сосредоточился на восстановлении сил. Я был здоров, но очень слаб. Здоров – однако, взглянув в зеркало, я увидел произошедшие со мной перемены. Самой очевидной из них были мои волосы, от которых теперь, после того как я словно факел горел в огне, осталась короткая щетина. Я боялся, что они больше никогда не отрастут до былого великолепия. Кожа моя действительно стала прекрасной, нежной, гладкой, и я вздрагивал, когда кто-то опрометчиво шутил: «Как у женщины». Однако в уголках глаз появились морщины, и в целом выражение моего лица теперь казалось другим – более холодным, более жестким.
Я по-прежнему находился в каком-то оцепенении; мне ни до чего не было дела. У меня в душе осталась лишь одна искорка – призрачная надежда найти Алегрию. А из этого следовал страшный вывод: единственный способ снова встретить Алегрию заключался в том, чтобы выполнить волю императора. То есть одержать победу в войне.
Я не знал тогда, не знаю и сейчас, было ли известно Тенедосу о существовании Алегрии, о том, какое действие оказывает на меня любовь. Возможно, было, ибо он был достаточно хитер, чтобы узнать о случившемся в Джарре. А я постепенно убеждался, что император ради того, чтобы добиться своей цели, мог использовать любого человека, любое средство.
Кроме того, я дал клятву. И это не в меньшей степени, чем все остальное, вернуло меня к жизни.
Мы служим верно.
Отлично. Мне не было позволено умереть, мне не было позволено утонуть в забвении. В таком случае, мрачно решил я, этот удел я оставлю другим. Похоже, именно этого хочет Ирису. Ирису – или, что вероятнее, Сайонджи, ее воплощение Смерти.
Замечательно, я беру это воплощение в жены, призываю Смерть на белом коне, с высоко поднятыми мечами, с ухмыляющимся под черным капюшоном безносым лицом.
Теперь нас будет трое, император, я и Сайонджи.
И пусть весь мир кричит от мук и ужаса.
Глава 22
ПРОРЫВ
На тринадцатый день Сезона Пробуждения нумантийская армия прорвала линию обороны противника под Пендой, нанося удар на юг. Перед нами стояли три цели: уничтожить майсирскую армию, захватить столицу Майсира Джарру и, хотя явно об этом никто не говорил, свергнуть с престола короля Байрана или превратить его в вассала нашего императора.
С начала войны прошел уже почти целый год, и более половины этого срока наша армия проторчала под Пендой. Как только я смог вставать с больничной койки, меня захлестнули самые разнообразные проблемы и причины, их породившие. Первым делом я приказал всем своим подчиненным, кружившимся вокруг меня словно москиты, оставить меня в покое и обращаться ко мне, только если я сам их вызову или в случае крайней необходимости.
Затем, с одобрения императора, я созвал всех трибунов и генералов. Моя речь, обращенная к ним, была очень краткой и четкой. Мы ведем войну. Мы должны одержать победу в этой войне. Если понадобится, я сам одержу победу, убив последнего майсирца головой последнего генерала, имевшего дерзость оспаривать мои приказания.
Это замечание вызвало ухмылки у тех, кого я хотел видеть улыбающимися. Остальные просто таращились на меня. Я мысленно отметил это и решил приглядывать за ними внимательнее.
Йонг и Ле Балафре задержались.
– Неужели мы наконец будем драться? – спросил Йонг. – Или мне сказать своим людям, чтобы они начали сеять кукурузу рядом с теми дырами, где живут?
За меня ответил Ле Балафре:
– Мы будем драться.
– Хорошо, – криво усмехнулся Йонг. – Но мы победим?
– Не думаю, что у нас есть выбор, – сказал я.
– Выбор есть всегда, — возразил кейтянин. – Просто бывает, что альтернатива никому не нравится.
– Пораженец, – ухмыльнулся Ле Балафре.
– Нет, – парировал Йонг. – Реалист.
– Убирайтесь отсюда, – приказал я. – Пора приниматься за работу.
На самом деле мы упустили драгоценное время. По сути своей проблемы, стоящие перед нами, были простыми, и начинались они – а в этом не было ничего неожиданного – с самого верха, с императора. Одно дело приказать роте атаковать холм, открытый как на ладони, или даже приказать корпусу двигаться к пересечению дорог, видимому с уютного наблюдательного пункта генерала, устроенного на пригорке. Совсем другое – командовать армией, растянувшейся по фронту длиной пятнадцать миль в окрестностях убогого, полуразрушенного города. И не только армией, но и неизбежными прихлебателями. Император полностью потерял контроль над происходящим. По иронии судьбы именно за это он сам ругал своего зятя Агина Гуила на маневрах гвардейского корпуса.
Все силы императора уходили на то, чтобы вернуть управление войсками. Проводя наступление, он забывал самое основное правило: выбрать одну цель и нанести по ней удар всеми силами. Император постоянно метался из стороны в сторону, не придерживаясь какого-то одного определенного плана, и все время терпел неудачу. В результате нумантийских солдат гибло больше, чем майсирских. Но в то время как Майсир мог жертвовать людьми, мы не могли себе это позволить.
Я боялся, что произойдет нечто подобное, еще тогда, когда до нас, пленников «Октагона», дошли известия о пассивности нашей армии. Но теперь мне оставалось только давать себе мысленную клятву, что я больше никогда не позволю императору оказаться в подобной ситуации. Именно для этого и были нужны мы, его трибуны и генералы. Я считал, что вина за неправильные действия императора лежит не столько на нем самом, сколько на нас. В конце концов, он монарх, повелитель, а не военачальник, хотя война постоянно занимает его мысли. Но у всех нас бывают неосуществимые мечты.