Король-Демон

Мне это было известно лучше, чем кому бы то ни было, потому что большинство моих мечтаний лежали похороненные в сожженном замке под названием Ирригон, а единственная оставшаяся мечта находилась в сердце вражеской территории. Отгоняя прочь мысли об Алегрии, я сосредоточился на своих проблемах.

У императора, как я успел заметить, был еще один недостаток, о котором раньше я только смутно догадывался. Подобно всем монархам, он выбирал себе фаворитов, но те пользовались его благосклонностью лишь считанные дни, а то и часы. После этого фавориты сменялись, и тем, кто впадал в немилость, приходилось распроститься с надеждами возвыситься. Прежде я считал это следствием непостоянства Тенедоса, но тут мне стало понятно, что он делает это умышленно; правда, я так и не пришел к выводу, отдает ли он себе отчет в своих действиях. До тех пор пока придворный упивается мгновением величия, он не будет замышлять что-то против своего повелителя. Разумеется, ни о каком заговоре не могло быть и речи, но, полагаю, сидящие на троне никогда не могут быть уверены, что за улыбками приближенных не скрывается заговор. В который раз я порадовался, что никогда не мечтал ни о чем, кроме карьеры простого солдата.

Эта проблема казалась неразрешимой, но, поняв, в чем дело, я нашел способ ее обходить. Я просто претворял в жизнь свои планы, регулярно докладывая о ходе дел императору, и не обращал внимания на то, кто из генералов ужинал вместе с Тенедосом вчера вечером и почему я не получил приглашения.

В первую очередь я занимался кадрами. Три моих капрала – Свальбард, Курти и Маных – были произведены в легаты, и к черту тех, кто перешептывался об их «грубых манерах, недостойных офицера». Нам были нужны воины, а не учителя танцев. Я также назначил Балка, ретивого молодого легата из Каллио, командовать моими Красными Уланами и укрепил полк, хладнокровно отобрав лучших солдат из других частей.

Занимаясь проблемами личного характера, я не мог не думать о своей бывшей супруге. Однако я понимал, что, как бы осторожно я ни заводил разговоры на эту тему, кто-нибудь обязательно обратил бы на это внимание и покачал бы головой, жалея бедного Дамастеса, все еще тоскующего по ней. Поэтому я воздержался от расспросов. Мне было известно лишь то, что было известно всем: Маран по-прежнему находилась в ссылке в Ирригоне. Над ней насмехались за хладнокровную попытку завлечь в свои сети императора, закончившуюся провалом.

Больше всего меня мучило убийство Карьяна. Несмотря на то что рассудком я понимал, что действовал, подчиняясь чужому влиянию, что моя воля была парализована, я терзался стыдом и раскаянием. Я долго гадал, сможет ли кровь смыть эти чувства, и принял твердое решение непременно проверить это на деле. И все же постепенно, по мере того как я погружался в другие заботы, воспоминания об этом кошмаре тускнели, отступали на задворки моего сознания.

В прошлом году урожай в Нумантии был собран скверный; провиант подвозился к нам бесконечно долго, и очень часто оказывалось, что он испортился в дороге.

То же самое можно было сказать о пополнении. Наша армия перешла границу Майсира, имея численность почти два миллиона человек. Общие потери – убитыми, ранеными, пропавшими без вести – составили около ста пятидесяти тысяч человек. Нам нужно было не просто получить подкрепления, чтобы вернуть армии былую силу, – мы должны были увеличить численность наших войск, чтобы прорвать фронт под Пендой. Вновь созданные гвардейские корпуса должны были завершить обучение, на какой бы стадии оно ни находилось, и двинуться вместе с остальной армией на юг, неся потери. Наша армия, перейдя границу, не предпринимала почти никаких попыток наладить добрые отношения с майсирскими крестьянами. Наоборот, в полном соответствии с имперской политикой, солдаты «подкармливались» за счет местного населения.

В результате у нас в тылу, где должны были царить спокойствие и порядок, плодились «бандитские» отряды, ибо что еще остается делать крестьянину, у которого угнали весь скот, вытоптали поля, опустошили погреб и к тому же – к моему великому стыду – обесчестили жену? Законы Нумантии запрещали подобное варварство, но кто спешил их выполнять, если вся армия жила организованным грабежом?

Подобные преступления породили у нас в тылу партизанское движение, к которому примкнули негареты, слишком умные, чтобы сразиться с нашей армией в открытом бою. Вместо этого они совершали набеги на караваны, доставляющие нам продовольствие. А что касается пленных – за офицеров, людей состоятельных, брали выкуп. Иногда. Но простые солдаты были обречены. В лучшем случае их продавали в рабство.

Новые части, не имеющие боевого опыта, обречены погрязнуть в бесконечных стычках, теряя каждый раз по нескольку солдат. Подобно лошади, обезумевшей от оводов, наша армия, продвигаясь на юг, будет лихорадочно метаться из стороны в сторону, и майсирские крестьяне, познав на себе ее гнев, сделаются бандитами.

Я не смог придумать ничего лучше, чем отряжать кавалерийские отряды — таким образом нарушая мое второе правило: держать всю конницу в одном кулаке, – чтобы они сопровождали новобранцев и обозы с продовольствием в пути между укрепленными пунктами, обороняемыми пехотой. Эти тыловые подразделения ослабляли то, что я считал «своей» армией. Правда, в виде компенсации мы получали возросший поток пополнения и припасов. В результате мы постепенно набирались сил.

Я лично проводил рекогносцировку, разъезжая вдоль наших позиций. Мне нужно было найти слабое место. Император хотел атаковать неприятеля в лоб на всем протяжении фронта, что, как и другие его безумные предприятия, гарантированно должно было окончиться провалом. Порой в спорах мы переходили на крик, и в конце концов мой крутой нрав уроженца Симабу дал о себе знать, и я взорвался:

– Какого черта тебе нужно? Ты хочешь отправить всю свою армию прямиком на Колесо, мать твою? Если так, ищи себе другого дурака командовать войсками!

С этими словами я стремительно вышел. Тенедос догнал меня, когда я уже садился на коня, и упросил вернуться назад.

Его отношение ко мне резко изменилось. Он словно снова превратился в простого чародея, а я стал его главным помощником. Это напомнило мне былые дни. Тенедос налил себе рюмку бренди и предложил мне стакан сока, показавшегося бесконечно вкусным после отвара из сушеных фруктов на колодезной воде. Он заговорил, стараясь не выдать своего недовольства:

– В таком случае, где же мы будем атаковать?

Разглядывая карту окрестностей Пенды, я вспомнил про холм, вдающийся в позиции майсирской армии, представляющие собой не более чем цепочку вырытых в спешке неглубоких окопов. За этим холмом я смогу незаметно накопить любое количество солдат, если только магия императора укроет их от майсирских чародеев.

– Вот здесь, – сказал я, ткнув в карту пальцем.

– Пусть будет так, – согласился Тенедос.

– Как говорят майсирцы: «Слушаю и повинуюсь», – ответил я.

Начались бесконечные совещания, всегда проводившиеся в обстановке строжайшей секретности, что было вызвано страхом как перед шпионами, ибо в Пенде до сих пор оставалось немало майсирцев, так и перед магией. Император клятвенно заверил нас, что он вместе с Чарским Братством сможет пресечь любые попытки майсирийских колдунов, хотя затем грустно добавил, что действительно эффективное заклинание может быть наложено так искусно и скрытно, что обнаружить его будет невозможно.

Как только план предстоящего наступления был составлен, в него были посвящены военачальники высшего ранга, и со всех была взята клятва о неразглашении тайны. Затем наши части начали выдвигаться на исходные позиции. Я пошел на риск и вернул в Пенду всю кавалерию, выделенную для охраны обозов с припасами. Мне были нужны каждый человек, каждая лошадь.

Мой замысел был прост. Первыми вступают в бой разведчики Йонга, затем три корпуса Имперской гвардии, сосредоточенные на плацдарме, начинают наступление на позиции неприятеля, имея задачу прорвать линию обороны и повернуть направо, чтобы заставить майсирцев растянуть фронт. В образовавшуюся дыру я собирался бросить половину своей кавалерии, которой теперь командовал Нильт Сафдур, и она должна была ударить майсирцам в тыл. Тем временем пехота, ринувшись в прорыв, укрепит позиции гвардейских корпусов. После этого вслед за передовыми частями двинутся наши главные силы, и, как хотелось бы надеяться, вся неприятельская армия начнет отход.

Я приказал Йонгу ввести свои штурмовые отряды в брешь в позиции противника и стремительно продвинуться вперед так далеко, как он только сможет. Следом за ним будут идти тяжелая кавалерия и драгуны. Йонгу предстояло продолжать наступление до тех пор, пока он не начнет нести большие потери, после чего в атаку будут брошены свежие части. Затем он должен был перейти к набегам на тылы и коммуникации неприятеля, причиняя ему как можно больше беспокойства.

– Ты хочешь сказать, что действительно не собираешься уничтожить моих разведчиков вплоть до последнего человека, бросая их на майсирские окопы? – одобрительно усмехнулся Йонг. – Мне по душе твой план.

– Да на тебя мне наплевать, – огрызнулся я. – Просто слишком накладно обучать новых диверсантов.

– Ну наконец-то! – воскликнул Йонг. – Наконец-то у нашего верховного командования появилась первая искорка разума. Трепещи, весь мир! Скоро тебе настанет конец. Умар очнется от сна, Ирису достанет свою голову из задницы, а Сайонджи обретет новое воплощение в виде богини ягнят и цветов.

Я рассмеялся.

– Ты свободен.

Колдуны Чарского Братства сотворили свои заклинания. Если бы магию можно было увидеть глазами, наши позиции выглядели бы так, словно перед ними разожгли дымовые шашки; густые, непроницаемые тучи потянулись в сторону майсирцев, скрывая линию фронта от их чародеев.

Наступление началось перед самой полуденной трапезой.

Наверное, это было жуткое зрелище: плотные ряды нумантийских солдат спустились вниз по склону холма, неся смерть. Тучи стрел поднялись в небо, воздух вспороли копья и дротики, и наши воины стали падать. Но бреши тотчас же заполнялись, и страшный вал катил дальше. Майсирские позиции были прорваны.

Мы с императором стояли на командном пункте, наблюдая за тем, как наше войско вливается в кровавое море. Вот наши первые знамена запестрели позади неприятельских окопов. Я подозвал ординарца.

– Отправляйся к трибуну Сафдуру и передай ему приказ с божьей помощью начинать атаку.

– Слушаюсь, сэр!

Свальбард стоял неподалеку, держа в поводу моего коня.

– Ваше величество, сейчас я должен быть впереди, – сказал я.

– Я так и думал, – недовольно буркнул Тенедос. – Бросаешь меня здесь одного. Придется от безделья сотворить пару заклинаний.

– Такая уж у меня натура, ваше величество. Всегда думаю только о себе.

Мы улыбнулись друг другу, и на мгновение я забыл о двойном предательстве. Но тотчас же воспоминания нахлынули с новой силой, и я, быстро развернувшись, вскочил в седло. У меня был великолепный пятнадцатилетний каштановый жеребец с белым пятном на лбу, еще недавно украшавший конюшни какого-то майсирского вельможи. Но он пока что не успел привыкнуть к звукам боя и нервно переступал с ноги на ногу. Конь был великолепный, но все же ему было далеко до Лукана и до Кролика. Я назвал его Казематом.

У командного пункта ждали мои Красные Уланы, надевшие поверх своих алых мундиров куртки пехотинцев, чтобы скрыть мое присутствие на передовой. По моему сигналу капитан Балк подал команду, и уланы вскочили на коней, скидывая с себя маскировку. Вероятно, мне следовало бы оставаться сзади, стараясь следить за ходом наступления, но я все равно не смог бы долго обманывать себя. У меня – точнее, у императора есть знающие свое дело трибуны и генералы. Теперь пришло время переложить ответственность на них.

Я хотел увидеть кровь, услышать, как мой меч со скрежетом врезается в кость. А может быть, я искал чего-то другого. Может быть.

Мы рысью поднялись на вершину холма, и уланы перестроились в боевой порядок.

Следом за нами шла нумантийская конница – с развернутыми знаменами, под торжественные звуки труб. Больше ста тысяч кавалеристов готовились вступить в сражение.

Наша гвардия еще старалась держать строй, хотя местами бой уже превратился в беспорядочную кучу-малу. Тут майсирцы увидели приближающуюся конницу, и сквозь гул сражения до нас донеслись их наполненные ужасом крики.

Уланы разом опустили пики. Какое-то мгновение противник колебался, затем обратился в бегство. Сперва дрогнули единицы, потом все больше и больше, и вот наконец неровные ряды майсирцев рассыпались. Прорвавшись сквозь первую линию обороны, мы понеслись дальше. Те неприятельские солдаты, что были поумнее и похрабрее, выстроились в каре – ибо лошадь не будет наскакивать на сплошную стену. Я выкрикнул команду, приказывая перейти на галоп, и мы поскакали прямо на каре. Каземат, как я и рассчитывал, несся впереди моих уланов.

До ощетинившейся копьями стены оставалось двадцать футов... десять футов... и, когда мы уже почти подскакали к ней, я привстал в стременах, натягивая поводья. Каземат, породистый скаковой жеребец, прекрасно преодолевавший препятствия, – а я уже успел это выяснить, – взмыл в воздух и, грациозно изогнувшись, пролетел над копьями в середину каре. Прямо передо мной оказался майсирский офицер. Моя пика вонзилась ему в грудь, и он, схватившись за нее обеими руками, упал на землю, вырывая ее у меня. Выхватив меч, я направил Каземата в тыл неприятельских рядов. Однако от каре уже ничего не осталось. Как только командир был убит, строй рассыпался, и солдаты, побросав оружие, бросились бежать куда попало.

Ко мне с округленными от восхищения глазами подскакал капитан Балк. Я не стал мешать ему считать меня доблестным храбрецом – если бы он задумался над случившимся, то понял бы, что я сделал единственно возможное, – а это, на мой взгляд, никак нельзя считать героизмом.

Мы неслись на полном скаку впереди неудержимой массы конницы, не обращая внимания на спасающихся бегством майсирцев, если только они не пытались оказывать сопротивление, – по крайней мере, так поступало большинство. Я увидел, как один легат, не из моих Красных Уланов, пронзил пикой спину бегущего солдата, и тот кубарем покатился по земле. Легат радостно вскрикнул, и я поморщился, столкнувшись с человеком, считающим убийство другого человека забавой наподобие охоты на вепря. Но следующий солдат, которого попытался насадить на пику легат, оказался гораздо проворнее. В самый последний момент он увернулся от острия, отбив его так, что оно воткнулось в землю. Легат на полном скаку слетел с коня, перевернувшись через пику, и распластался в грязи. Прежде чем он успел прийти в себя, майсирец подскочил к нему, и я увидел, как дважды поднялся и опустился кинжал. Но тут стрела пронзила солдату грудь, и он упал на нумантийского кавалериста, которого только что прикончил.

Мы скакали дальше.

Тут и там, осыпаемые градом стрел, майсирские офицеры и калсторы пытались собрать своих солдат. Прицельно выстрелить из лука на скаку очень трудно, но мои хитрые лучники выжидали, когда расстояние до противника сократится до считанных ярдов, после чего пускали стрелу не в одного человека, а в группу. Порой нам встречались отряды всадников и завязывалась короткая, жестокая сеча. На моем счету уже было несколько убитых майсирцев. Мы мчались вперед, и мое зрение, мой рассудок приветствовали алый цвет сражения.

Поднявшись на гребень холма, мы увидели шатры обоза майсирской армии. Завидев нас, мужчины и женщины с пронзительными криками бросились врассыпную. Конница ураганом налетела на лагерь. Отбросив пики, уланы выхватили сабли и принялись рубить все подряд – людей, шатры, сея всеобщий хаос. Повсюду можно было видеть, как солдаты спешивались и начинали набивать свои ранцы добычей. Один улан забежал в шатер и мгновение спустя появился снова, перекинув через плечо вопящую от ужаса девушку.

Резко осадив Каземата, я перегнулся и плашмя ударил мечом по кожаному киверу нумантийца. Улан упал. Воспользовавшись этим, девушка бросилась бежать. Мне хотелось верить, что она досталась солдату, настроенному не так решительно.

Мы пронеслись через лагерь, и офицеры стали громкими криками собирать своих людей. Опомнившись, уланы поспешили выстроиться в боевой порядок, и мы приготовились наносить удар в обратном направлении, навстречу наступающему гвардейскому корпусу. Я почувствовал, как в воздухе запахло победой.

Я быстро окинул взглядом ряды своих солдат. Мы понесли небольшие потери, а мои уланы недосчитались лишь двух-трех человек.

Трибун Сафдур в сопровождении двух трубачей и знаменосца поскакал галопом вперед, готовый отдать приказ перейти в наступление, и тут я кое-что увидел. Точнее, я кое-чего не увидел, поэтому, пришпорив Каземата, помчался наперерез Сафдуру. Горнисты уже поднесли к губам трубы, но трибун, увидев меня, приказал им остановиться. Подъехав к нему, я натянул поводья.

– Сэр! – Сафдур вскинул кулак к плечу. – Что-нибудь случилось?

– Да, – резко бросил я. – Смотри! Я указал в сторону передовой.

– Я ничего не вижу, – присмотревшись, сказал трибун.

– Вот именно, – подхватил я. – Где дым, где пыль? Где бой?

Сафдур всмотрелся пристальнее.

– Я ничего не вижу! В чем дело? Что случилось? Гвардия должна была продолжать наступление...

– Должна была, – оборвал его я. – Но почему-то остановилась. А мы оказались в глубине боевых порядков противника. И подкреплений ждать неоткуда, черт побери!

Сафдур выпучил глаза, осознав, что мы оказались в ловушке, которая вот-вот захлопнется.

– Какие будут ваши приказания, сэр?

Мне следовало его одернуть, указав, что приказы здесь отдает он. Не я командую его проклятой конницей. Но времени на любезности не было.

– Похоже, майсирцы еще не осознали, что мы у них в руках – точнее, с минуты на минуту окажемся у них в руках, – сказал я. – И прежде чем они опомнятся, нам нужно вернуться к своим.

– Так точно, сэр. Я прикажу трубить отступление.

– Нет, ни в коем случае, – остановил его я. – Это вызовет панику. К тому же мы не собираемся отступать. Мы атакуем неприятеля. Держите общее направление вон на тот храм, – я указал на виднеющееся вдалеке полуразрушенное здание. – Местность здесь довольно ровная, непересеченная. Построй свои полки клином. Пойдем вперед, не останавливаясь, до самой Пенды.

Сафдур торопливо кивнул. Командиром он был неплохим, вот только ему нельзя было далеко отходить от своих начальников.

Горнисты протрубили сигнал, и к нам помчались домициусы кавалерийских частей. Сафдур быстро выкрикнул слова команды, и офицеры поспешили назад к своим полкам. Времени у нас было в обрез – на горизонте появились облака пыли над марширующими колоннами пехоты. Неприятельские войска неторопливо сползались со всех сторон, чтобы окружить и уничтожить нас. Но мы уже пришли в движение, перестраиваясь на ходу. Наши полки быстро занимали указанные места. Увидев эту отлаженную машину, действующую четко, словно смазанная зубчатая передача, я ощутил прилив уверенности. К черту миллионы врагов – каждый из нас стоит десяти – нет, пятидесяти майсирцев!

Мы помчались обратно к передовой. Неприятельские войска пришли в себя и выстроились в боевой порядок, готовые нас встретить. Но мы опрокинули их, пробивая себе дорогу к спасению. Я искал взглядом нашу пехоту, гвардейские корпуса. Наконец я ее увидел – как и предполагалось, правее от места прорыва, но почти там же, где она находилась, когда мы проносились мимо нее час назад, – проклятие, сообразил я, взглянув на клонящееся к закату солнце, – полдня назад.

Наша армия остановилась, застыла на месте. Но почему? Однако с ответом на этот вопрос пришлось повременить, так как на нас налетели майсирские кирасиры, готовые сокрушить легковооруженных уланов. Но мы, пустив лошадей галопом, быстро рассыпались по полю Сабли зазвенели о палаши. Отбив выпад кирасира, я ткнул мечом ему под каску, и он свалился с коня, захлебываясь кровью.

Я заметил справа от себя какое-то движение – не столько увидел, сколько ощутил шестым чувством – и пригнулся. У меня над головой просвистел топор. Но кирасир, потеряв равновесие, слишком сильно наклонился вперед, открывая щель между нагрудником и наплечником. Туда и вонзилось острие моего меча, и кирасир кубарем скатился на землю. Его конь, обезумев, лягнул Каземата, и мой жеребец пронзительно заржал и, осев назад, ударил своего противника копытом по голове Я привстал на стременах и едва не вывалился из седла, но все же удержался. Каземат снова попятился назад, и я оказался в нескольких дюймах от майсирского кирасира. Его обезображенное шрамами лицо растянулось в злорадной ухмылке. Кирасир сделал выпад кинжалом, но я парировал удар щитом, а затем ткнул острым краем щита ему в горло, и с ним было кончено.

Свальбард дрался сразу с двумя майсирцами-кирасирами. Они находились ко мне спиной, и я по очереди расправился с обоими.

Меня слепили струи пота, хриплое дыхание вырывалось из легких. Но вот наконец наши пехотинцы расступились, пропуская нас, и конница пронеслась сквозь них в сторону Пенды, навстречу спасению.

Предоставив Сафдуру разбираться со своими полками, я отправился искать ответ на свой вопрос.

– Да, – решительно произнес Тенедос. – Да, это я приказал войскам остановиться.

– Но почему? – спросил я, пытаясь сдержать переполнявшую меня ярость.

Рядом со мной стояли Ле Балафре, Петре, Эрн и Линергес.

– Момент времени был неблагоприятным, – ответил император.

Мне с большим трудом удалось сохранить выдержку.

– Ваше величество, – произнес я, надеясь, что мой голос прозвучал ровно, – могу я попросить у вас разъяснений?

– Разумеется, – сказал Тенедос. – Ты это заслужил Я ощутил усиление магии и не смог определить, какое заклятие пытаются сотворить майсирцы. Во-вторых, и это гораздо важнее, насколько я понял, мы должны были сегодня лишь прорвать позиции майсирцев.

– И что в этом плохого? – недовольно спросил Ле Балафре.

Линергес непроизвольно кивнул, выражая свое согласие.

– Я хочу разбить наголову всю их проклятую армию. Одним ударом, – сказал император. – Я не собираюсь отрезать кусок тут, кусок там. Эти ублюдки, похоже, обладают способностью мгновенно восполнять потери. Мы наносим противнику рану, а через день-два от нее уже не остается даже следа, и он становится еще сильнее, чем прежде.

– Что верно, то верно, – проворчал Линергес. – Будет лучше разгромить их раз и навсегда.

– Разумеется, император прав, – твердо заявил Эрн, как всегда, согласный с начальством.

– Есть еще одна проблема, господа, о которой вы, похоже, и не догадывались, – продолжал император, – поскольку вы были впереди. Мы чертовски медленно подтягивали к передовой полки третьего и четвертого эшелона, и я испугался, что мне придется воевать, имея в своем распоряжении лишь половину армии. Но завтра этого не повторится. Я об этом позаботился, – мрачно произнес он, – проведя определенную... работу со службой снабжения. Теперь даже простой квартирмейстер будет трудиться в поте лица, если не хочет потерять свое место. Майсирцы обречены. Сегодня мы нанесли им серьезный удар, – сказал император. – Взгляните.

Он указал вниз, на сгущающуюся темноту. Отсюда открывался прекрасный вид на позиции двух сторон. За цепочкой бивуачных костров наших войск следовала полоска темноты, а за ней мерцали огни неприятельского лагеря, поднимавшиеся на холмы и уходившие за горизонт.

– Мы отбросили неприятеля назад, согнали его с насиженных, уютных позиций. Сейчас он зализывает раны, потрясенный, перепуганный, со страхом смотрящий в день грядущий. Но нам, господа, прекрасно известно, что будет завтра, ведь так?

Тенедос выжидательно умолк. Эрн, естественно, радостно закивал. На лицах Ле Балафре и Линергеса появились хищные оскалы волков, увидевших стадо овец без пастуха. Только Петре еще колебался.

– В чем дело, трибун? – спросил Тенедос.

– Не знаю, ваше величество, – сказал Петре. – Очень хорошо, что вы так тщательно продумали план уничтожения Майсира. Но, по-моему, вы совершили ошибку. На мой взгляд, сегодня нам следовало идти до конца – ну, а об остальном беспокоиться завтра.

Я ожидал увидеть гнев, но император оставался безмятежен.

– Нет, Мерсия, – тихо произнес он. – На этот раз я смотрю дальше тебя. Завтра Майсир постигнет самая страшная катастрофа за всю его историю. Мы двинемся в наступление по всему фронту, в то время как противник ждет, что мы будем развивать сегодняшний успех. Как только он обратится в бегство, снова пойдет вперед кавалерия. К вечеру все будет кончено, обещаю.

Он устремил на Петре горящий взгляд, гнущий людей словно тростинки, и лицо трибуна также скривилось в хищной ухмылке.

– Так точно, ваше величество. Не сомневаюсь, вы правы.

Четверо трибунов отсалютовали, и я последовал их примеру, хотя у меня по-прежнему оставались сомнения.