Сказ о тульском косом Левше и крымской ай-Лимпиаде

Глава первая, предварительная

Настала холодная и ужасно затяжная зима 1816 года от Рождества Христова. В России все зимы традиционно были холодными и снежными и традиция эта не менялась уже много веков. Природа замерла казалось бы навсегда, ничто не могло поколебать вечных груд снега и льда, застывших между градами и весями обширной империи, в славе которой как обычно не было равных. Народ с адским упорством ожидал лучших времен, даже не пытаясь их приблизить, так как конечно сколько лето не подгоняй – быстрее оно все равно не придет.

Низкие избенки утонули в сугробах, высокие дворцы глядели равнодушно как всегда. Поземка ныла и выла, кое-где штормило, в иных местах был штиль, но нигде, ни в тайге ни в степи, ни в море ни в поле не было жарко, чтоб никому не было обидно. И скульптурные львы Санкт-Петербурга, и живые бобики и жучки поселян – все одинаково страдали от непогоды, что вроде бы должно было примирить меж собой вечных антагонистов – бар и бедняков, но почему-то так и не примирило.

Оригинальные реформы царя Павла I, реформатора от природы, уже прошли как-то сами собой, в связи с безвременной кончиной их инициатора, враг рода человеческого Наполеон Буонапарте был связан цепями на каком-то далеком острове, то ли святой Эльбы то ли не менее святой Елены, свободолюбивые выступления господ декабристов еще даже и не думали начинаться. Борзописцы отложили свои перья, крестьянин положил на полку плуг и зубы, картежник заложил последние золотые часы с боем. Даже солнце, и то тащилось по небу как-то медленно и старалось вообще не показываться на глаза. Птицы и звери то ли заснули, то ли заболели, а может и вовсе передохли – словом на глаза охотникам не показывались. Люди, собственно, тоже как-то пытались не вылезать на природу лишний раз и лежали в своих хижинах и дворцах кто на печи, кто на полатях, а также на кушетках и кроватях. В российской природе и политике наступило временное затишье.

Граф Г. как водится проводил политическое межсезонье в своем родовом графском поместье. Погодка была та еще – то подует теплый ветер будто бы с далеких морей, растопит снежок, то ледяным своим дыханием обдаст Борей, как хозяин поместья называл сей ветерок несколько на средиземноморский манер.

Амбары, сараи, заснеженные луга с полями и лесами, многочисленные гостевые домики и охотничьи сторожки, все это хоть вроде бы и временно бездействовало, но требовало хозяйского глаза и внимания. Необходимо было даже и зимой следить как бы чего не упало, не пропало, не сломалось, не уперли, не взяли что плохо лежало, для чего конечно зоркие и бдительные сторожа бдели день и ночь. Таким образом в любой сезон для охраны нужно было задействовать не менее комендантской роты.

Граф скучая обходил в превосходных высоких ботфортах свое владение, любуясь то статуей железного орла, засыпанного белым ледяным пухом, то заснеженными вековыми елями, то давая жареную колбаску злому сторожевому псу Бонапарту, то жалуя горничную Алевтину за ласку и верность скромной подвескою с недорогим алмазом экономного классу. Он был конечно добрым и рачительным хозяином, и пользовался заслуженной и всеобщей любовью приятелей, дворни, собак, кошек и калик перехожих, коих прохаживало мимо имения немало.

Ах да, нужно же как всегда напомнить читателю кто же такой вообще был этот граф Г. Не писаный красавец, но вполне еще хорош собой, он мог бы, скажем без ложной скромности, понравиться даже взыскательной даме-читательнице. Недостатков у графа практически не было – ну разве что мелкие, зато достоинства были крупные и хорошо заметные, как и полагалось знатному человеку. Его осанка и походка сразу выдавала аристократа, даже когда он лениво гулял по владению в старом палантине из сибирского песца, а глаза с пронизывающим взором выдавали искателя приключений – ну а как могло быть иначе?

Этот самый граф и взаправду был известен в свете своей необыкновенной любовью к приключениям, они буквально сами его находили даже когда он и не искал их на свою графскую cul, как грубо выражались французы. Головокружительная погоня за пропавшими вдруг предсказаниями знаменитого пророка Авеля, странная история о якобы чудесном спасении покойного государя Павла Петровича, которая чуть не привела к войне с Англией, феерические приключения во время компании двенадцатого года, когда граф основательно пропитался порохом и совершил множество славных подвигов – все это долго рассказывалось и перемалывалось петербургскими сплетниками и завистниками на все лады.

Правда в этих рассказах граф не всегда представлялся тем самым рыцарем без страха и упрека, коим почитал себя сам, отдельные негодяи даже изображали его робким и нерешительным, но такие клеветники конечно долго не заживались на свете. А вообще приятно было вспомнить и помечтать об авантюрах за камельком.

«И откуда они только пронюхали? Я и сам-то всего этого уже не помню… Да и было ли взаправду? Так, фантомная память, фантазии», – вспоминал граф Г., улыбаясь и стряхивая снег с садовых ботфорт. «Но что же однако никто не призывает меня на новые подвиги? Все забыли наше именьице Кренделябрино. Как будто ушли на кладбище хоронить высокое лицо да и не вернулись. На поминках перепились иль на свадьбе загуляли, то ли клад какой нашли то ли черти их забрали. Загадка! Письма шлю, ответа нет, на снегу пропал и след». Граф слегка сбился на с прозы на поэзию, будучи в душе стихотворцем, но потом поправился и думал далее: «Старый приятель Морозявкин не навестит, дядюшка из Петербурга милейший князь Куракин даже бриллианта уже не подарит со свово камзола, вертихвостка Лиза и та пропала… Манжеты пылятся, шпага тупится, я тупею!»

И действительно, не считая жирных соек летавших парами с изгороди на амбар и обратно, казалось что никто не вспоминал о графе звали которого кстати сказать Михайло. Правда, на горизонте нарисовался графский управляющий, который конечно очень был озабочен всякими хозяйственными делами и хлопотами. Судя по его озабоченности предстояло наверняка с головой погрузиться в дебет и кредит, дабы узнать почему концы еле сходятся с концами, и конечно увеличить финансирование выпотрошив с этой целью все карманы барина.

Управляющий распахнув потертую кожаную с золотом папочку для доклада их светлости и снявши шапку с пустой но хитрой головы сунулся было докладывать о том чего и сколько доставлено по оброку, перечисляя взахлеб битых гусей, кислую капусту и мороженую в силу утруски и утечки муку, однако же граф оборвал его на полуслове.

– Ну что ж, голубчик, ты мне все это завтра расскажешь. А лучше послезавтра. Или на недельке пожалуй, – граф Михайло не любил всяких хозяйственных распоряжений и в такие минуты даже жалел что у него нет милой и домовитой женушки, которая могла бы распоряжаться имением и хозяйствовать вместо него.

Печь пироги, руководя кухаркой, ухаживать за детьми, приказывая няне и гувернантке, временами устраивать балы и регулярно – журфиксы, ну и конечно любить его, то есть его сиятельство – как было бы замечательно взвалить все это на одну женщину! К сожалению знакомые дамы не разделяли эту точку зрения и потому не спешили составить его супружеское счастье. Хотя разумеется все эти принцессы слетались на огонь его обаяния как мотыльки к ночному свету, но опалив крылышки начинали думать что пожалуй Михайло ни разу не примерный семьянин. Даже мажордом, горничная и экономка вместе взятые не могли заменить супругу в полной мере, хотя граф и днем и ночью пробовал и так и так, меняя комбинации.

– Да как же, ваше сиятельство, ведь важнее этого и нету ничего-с! Я тут приготовил списочек… – продолжал меж тем управляющий, видя что барин как-то рассеян и внимание его не вполне сосредоточено на сиюминутном но необходимом.

– Засунь его голубчик себе в…. папочку. А кто ж это там едет, стучит копытами? – залюбопытствовал Михайло приподнявшись и прикрывши ладонью зевок.

Издалека – из-за леса, из-за гор – донесся стук лошадиных подков. Пока дедушка Егор распахивал ворота, граф силился разглядеть кого же черт принес. Он конечно надеялся что это был казенный курьер с письмом от его благодетеля, князя Куракина, прозванного «бриллиантовым» за любовь к нехорошим с точки зрения обывателя излишествам, то есть золоту и алмазным украшениям во всех их проявлениях. Вместо того чтобы уважать чужое богатство и с благоговением завидовать ему обыватели сразу начинали злобно брюзжать что де от трудов-то праведных не наживешь палат каменных, не испытывая ни малейшего почтения к тем кто послуживши богу и государю составил так сказать капиталец.

Надежда графа Михайлу не обманула – это был вызов, но не на дуэль как обычно, а в высший свет. Далее все пошло по уже накатанной за многие годы колее – вскочив в седло граф поскакал навстречу приключениям.

Перед этим конечно пришлось дать множество ценных указаний управляющему и экономке, которые разумеется были ужасно расстроены отъездом барина опасаясь что теперь финансовая отчетность, никем не проверяемая, в полную негодность придет. Кланяясь в пояс, они провожали взглядом графского коня пока тот не скрылся за чащобой, затем как-то переглянулись и пошли обратно в дом, перемигиваясь на ходу, посмеиваясь, пихая друг дружку локтями и даже забыв запереть ворота.

Кухмистерская, кладовая, словом все склады крепости остались гарнизону пока главнокомандующий уехал в дальний поход, так что прислуга сначала даже не поверила своему счастью но потом решила не теряться. Пройдя маршем в самое сердце дома, то есть в барскую гостиную, присутствующие прежде всего поздравили себя с удачной оказией. Далее последовали неумеренные возлияния, кухаркины песни и то что низшие чины в своем простодушии считали за любовь, словом полный разврат в кладовой и на кухне. Но всего этого граф наблюдать уже не мог, так как сердце его рвалось служить любимой Отчизне.

Глава вторая, разъясняющая

Князь Куракин, он же Бриллиантовый князь, он же Его Светлость как раз отдыхал в своем роскошном имении «Надеждино». Времени для отдыха у него теперь было несколько более обычного, ибо от политики князь решительно отошел, разочаровавшись уговорить Наполеона перед кампанией двенадцатого года себя пожалеть и с Россией не воевать. Можно было спокойно перебирать золотые табакерки, брильянтовые пряжки, расшитые камзолы и манжеты, а также рассматривать старые и вытаскивать из подвалов все новые произведения гениальных европейских живописцев, словом наслаждаться покоем. Душой бывший вице-канцлер всегда стремился в Европы, вот и сейчас он как раз размышлял как бы ему дать крестьянам вольную, а потом уж уехать в Пруссию и там наконец-то спокойно умереть.

– Вызывали, Ваше сиятельство? – обратился граф Г. к князю, памятуя впрочем что тот обращения сообразно титулу не любил, предпочитая имя с отчеством. Конечно чтобы обратиться к князю нужно было прежде добраться до его кабинета, каковой располагался в княжеском дворце, в селении Надеждино где-то аж в Саратовской губернии. Огромный дворец, все так же обнесенный каменной оградой как и в предыдущих сериях, располагался среди снежной равнины лугов рядом с замерзшей речкой Сердобой, окруженный аллеями и запутанными дорожками, на которых граф обнаружил следы невиданных зверей.

Кинув поводья прислуге и сопровождаемый почтительным дворецким Михайло проходил через анфиладу комнат стараясь не глядеть по сторонам, но глаза как нарочно шарили по стенам, потолкам и паркетам, статуям и вазонам, и даже руки тянулись погладить и пощупать чуть ли не все видимое, несмотря на давнюю привычку к виду ценностей. Роскошь каменного дворца с его прекрасными картинами, фарфорами и мебелями всегда подавляла графа, считавшего что он по своим огромным заслугам перед Отчизной достоин по крайности не меньшего.

– А, голубчик, граф Михайло! Прилетел-таки на зов старика? Ну садись, гостем будешь! – манера обращаться Александра Борисовича не изменилась за долгие годы.

– Не случилась ли какая новая беда с нашим любезным Отечеством? Не сбежал ли с заморского острова Наполеон дабы снова стать императором? Иль еще что, похлеще? – граф по привычке расположил свою шляпу с плюмажем на коленях и откинулся на спинку узорного кресла испанской работы, мысленно стараясь сосчитать число мелких и крупных алмазов на шитом золотом княжеском домашнем камзоле.

– Да куда ж Бонапарте несчастный теперь с острова святой Елены денется? Так и помрет на ней. А ведь говорил я ему, узурпатору проклятому – давай мол замиримся, не доводи нас до греха. Нет, пришлось нам воевать подобно испанцам – малой кровью, хоть и на своей территории. Но это дело прошлое… – князь Куракин на секунду замолчал, будто бы по-стариковски собираясь с мыслями.

– А что же нынешнее? – граф Михайло был любопытен как всегда.

Александр Борисович снова помолчал, потянув паузу еще несколько времени. Затем он начал свой вступительный к новым авантюрам рассказ.

– Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Ну ты в европах бывал, видывал…

– Плавали – знаем! – ответствовал граф бодро. – А далее?

– Вот далее он все страны объездил и через свою императорскую ласковость везде имел, знаешь ли, самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели…

– Вот ведь сволочи! – не сдержал граф Г. негодования. – А что же наши-то, приближенные, куда ж они глядели?

– Да при нем был по счастию наш донской казак, Платов – он этого склонения не любил, по хозяйству скучал. Чуть заметит что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется а все государевы провожатые молчат – тут же скажет что мол так и так, и у нас дома свое не хуже есть.

– Эта легенда уже становится забавной! – граф Михайло уселся на кресле поусадистей. – Продолжайте, силь ву пле.

– Ну англичане это конечно знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости, чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь, и во многих случаях они этого достигали, особенно в больших собраниях. Платов-то по французски, сам понимаешь – ни бе ни ме.

– Вуи, же компран, – еще раз похвастал граф знанием французского наречия.

– Ну это потому что ты холостой, хоть и до седых волос дожился. А Платов этим мало интересовался, потому что был человек женатый и все французские разговоры считал за пустяки, которые не стоят воображения. А тут англичане стали звать государя во всякие свои цейгаузы, оружейные и мыльно-пильные заводы, чтобы показать свое над нами во всех вещах преимущество и тем славиться…

– Ой, это просто западня какая-то на Западе, настоящая засада, – граф понимал все коварство расставленной императору ловушки. – Там только обойти все территории – сапоги стопчешь.

– Да уж, государь решил что в оружейной кунсткамере такие природы совершенства, что как посмотришь, то уже больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не годимся. Вот ведь каково!

Граф Михайло имел по сему поводу отличное мнение но спорить с государем не решился даже заочно.

– Значится, на другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Больше никого из русских с собою не взяли, потому что карету им подали двухсестную. Так мне сам Платов пересказывал, язык у него сам понимаешь не дворянский.

– Понимаю, ваше сиятельство…

– Ну вот, приезжают в пребольшое здание – подъезд неописанный, коридоры до бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале разные огромадные бюстры, и посредине под Балдахином стоит Аболон полведерский.

– Аполлон Бельведерский наверное, – отметился эрудированностью граф. – Эти казаки всегда слушают брюхом а не ухом.

– Вероятно он. Ну конечно государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит; а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит, – только из усов кольца вьет. Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснять, что к чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры морские, мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли. В общем язык сломаешь. Государь на все это радуется, все кажется ему очень хорошо, а Платов держит свою ажидацию, что для него все ничего не значит.

– Да, мы и в дождь не взирая! В атаку шли в штыки, грудью поднимались все как один, – поддержал граф на этот раз казачьего атамана.

– Государь конечно и говорит – дескать как это возможно, отчего в тебе такое бесчувствие? Неужто тебе здесь ничто не удивительно? А Платов отвечает: – Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого воевали и дванадесять язык прогнали.

– Солдатская косточка, прямой как шашка, – сочувственно отозвался граф Г. на эту реплику. – Разве так можно с самим государем беседы разговаривать?

– И не говори, дружок, казаки народ простой – кизляркой нальются, в бурку усы спрячут и на боковую – думают что утро вечера мудренее. Но я продолжаю, с твоего милостивого позволения. Англичане сейчас же подвели государя к Аполлону и берут у того из одной руки Мортимерово ружье, а из другой пистолю.

– Да у нас таких ружей в Царском Селе как грязи, навалом, – пояснил граф по ходу рассказа. – Чему ж тут удивляться?

– Так государь на ружье и посмотрел спокойно, а вот про пистолю ему говорят что это дескать пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства – ее мол ихний адмирал у разбойничьего атамана из-за пояса выдернул. Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: «Это не отворяется», а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два – замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».

Граф Г. сочувственно покивал головой, не понимая к чему ведется все это повествование, а Александр Борисович притомившись от долгого рассказа чуть было не задремал, так что пришлось даже громко хлопнуть в ладоши дабы его сиятельство от сна разбудить.

– О чем бишь я? А, ну да… Англичане признались что маху дали, а государь Платову грустно говорит, что дескать зачем их очень сконфузил, и ему их теперь очень жалко. Да впрочем Платов и не взял в толк через что это государь огорчился.

– Не понять грубому казачеству тонкий ход мыслей нашего государя! Даже и мы, дворяне, не всегда за ним успеваем. Но впрочем разве удалось им нас по-настоящему удивить?

– Погоди радоваться. Англичане в это самое время не спали, потому что и им завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление подстроили, что у Платова всю фантазию отняли. На другой день, как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему и велит заложить немедля двухсестную карету, мол поедем в новые кунсткамеры смотреть. Платов даже осмелился доложить, что не довольно ли, мол, чужеземные продукты смотреть и не лучше ли к себе в Россию собираться, но государь говорит что еще желает другие новости видеть: ему хвалили, как у англичан первый сорт сахар делают.

– Вот еще новости, разве у нас и сахара не делают? Да одни тульские пряники всех английских сладостей стоят, – патриотично воскликнул граф Г., не евший впрочем этих самых пряников уже лет сто.

– Ну вот и Платов у англичан хитро потребовал сахар молво, а они конечно должны были сознаться, что у них все сахара есть, а «молва» Бобринского завода нет. Государь его за рукав дернул и тихо сказал что дескать пожалуйста не порть мне политики, – на этих словах Александр Борисович стал вдруг весьма внимателен и граф Г. понял что сейчас последует самая кульминация.

– Дверь плотно затворена? Проверь-ка, – поинтересовался князь у Михайлы. Граф Михайло осмотрел залу, но нигде не виднелось лишних ушей и все дверцы были прикрыты как следует, о чем он и доложил бывшему вице-канцлеру и посланнику. Куракин удовлетворенно вздохнул и щелкнувши золотой табакеркой продолжил:

– Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у них со всего света собраны минеральные камни, нимфозории, а также всякие статуэтки начиная с самого огромнейшего Аболона Бельведерского и до крошечных японских деревянных фигурок нецке, которые толком и глазам видеть невозможно. Осмотрели, как Платов тонко выразился, керамиды и всякие чучелы и только пришли в самую последнюю, комнату, а тут стоят их рабочие в тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором лежит вроде кусок сыра, только мраморный. А на нем как на острове в окияне высечены леса, долины, горные вершины, храмы, статуи и прочие диковины, только все крошечное как песчинки.

Государь и удивился – что это за диковинный поднос, и к чему он нужен.

– Что это такое значит? – спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:

– Это вашему величеству наше покорное поднесение.

– Что же это?

– А вот, – говорят, – это чудо-изобретение, на греческий манер, называется ай-Лимпиада. Мы вам сейчас устроим ее презентацию, и это есть наша последняя усовершенствованная модель. Перед вами, извольте видеть, точнейшая копия древнего греческого города Олимпия, что в долине реки Алфей, в Ионическое море впадающей. И дескать в этом городе давным-давно атлеты соревновались, боролись, бегали, силу да ловкость показывали. Делали они это в специальных местах, стадионами называемыми, и на это время для всех воюющих армий перемирие наступало – ну вот вроде как сейчас, после Венского совета. Даже непримиримые враги оружие свое складывали и в эту самую Олимпию ехали, там зубами скрипели, богатырскую удаль показывали, но друг дружку не убивали. Вон изволите видеть сориночки?

Государь посмотрел и видит: точно, лежат на этом куске сыра среди гор и лесов на особых полях для состязаний самые крошечные соринки.

Работники говорят:

– Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять. Это не соринка, а атлет, спортсменом называемый. Он не живой, а из чистой из аглицкой стали в изображении человека нами выкован, а в середине острова завод и пружина. Извольте еще монетку кинуть: под тяжестью денег пружина заведется, и они сейчас начнут бегать и борьбой заниматься.

Государь тут же накидал серебряных пятачков в особую щелочку сбоку ай-Лимпиады и слышит, как все атлеты встрепенулись и забегали, запрыгали, стали друг дружку мутузить и на конях в колесницах скакать, а зрители им вроде бы даже аплодируют.

– Отчего же, – государь говорит, – я сего зрелища ристалищ спортивных не вижу?

– Потому, – отвечают, – что это надо в мелкоскоп.

Подали мелкоскоп, и государь увидел, что на сем волшебном подносе действительно все стальные спортсмены соревнуются и сила богатырская прямо ключом бьет.

Государь конечно залюбопытствовал кто же такое чудо придумал. Англичане и говорят, что дескать придумал все их наипервейший в мире мастер, из мятежной Северной Америки за большие деньги выписанный – Сивый Жопс, и соревноваться с ним мол никто не способен. Тут же и мастера показали – стоит человек с лица бледный, болезненный, в черном тужурном жилете, но видно что горд и имеет себе понятия.

Государь взглянул на сей волшебный город ай-Лимпиаду и наглядеться не может. Взахался ужасно.

– Ах, ах, ах, – говорит, – как это так… как это даже можно так тонко сделать! – И к Платову по-русски оборачивается и говорит: – Вот если бы у меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.

Государь Александр Павлович сразу же велел англичанам миллион дать, какими сами захотят деньгами, – хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями. А волшебный город атлетов ай-Лимпиаду велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана перламутром и рыбьей костью. Аглицких же мастеров и самого Сивого Жопса государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут».

– Неужто так и сказал? – граф Г. несколько обиделся за наших российских мастеров, хотя правду сказать и нитки отечественного шитья на нем не было с рождения.

– В точности. Те остались этим очень довольны, а Платов ничего против слов государя произнести не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего не говоря, себе в карман спустил, потому что «он сюда же, – говорит, – принадлежит, а денег вы и без того у нас много взяли».

– И верно, что добру-то пропадать? Может он плохо лежал – гвоздями-то не прибили. А дальше что же было?

– Ну а на следующий день конечно англичане повезли показывать эту самую ай-Лимпиаду в натуральную так сказать величину, в полный рост. А то государь расстроился, что без мелкоскопа и не увидать ничего. Ту ему прямо все рассказали и показали – и представления драматурга ихнего Томаса Кида про историю олимпизма на сцене театральной и про то как две сотни лет назад королевский прокурор Довер устроил свои игрища ай-Лимпийские и люди независимо от сословия могли в них участие принимать, и даже дам соревноваться брали. Дескать умеешь там бороться или на коне лихо скачешь – то и пожалуй вперед. Сам король Яков I им покровительствовал. Целый век они так соревновались а вдобавок еще устраивали песнопения, танцульки всевозможные и в шахматишки резались.