История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 3

Однако герцог Орлеанский не атаковал. Канцлер, парламент, магистраты отправились к королю Сицилийскому в его отель Анжу и заклинали принцев предпринять последнее усилие, дабы предотвратить войну. Все они желали её предотвратить. Герцог Орлеанский, чьи войска начинали испытывать недостаток в припасах, выказал себя менее суровым. Совет короля предложил, чтобы войска были распущены с обеих сторон, за исключением пятисот человек, коих сохранил бы каждый принц, и чтобы положились на волю короля, когда он вернётся к здоровью. На сей раз это герцог Бургундский отказался от таких условий. Он сказал, что его вооружённым людям пришлось прибыть издалека, и герцог Орлеанский успеет вернуть своих, прежде чем он сможет собрать новую армию. Посчитали, что мир дальше, чем когда-либо.

Герцог Бургундский собрал главных горожан Парижа и говорил с ними так: «Вы знаете, мои дражайшие друзья, что я пришёл не из такой дали ради моих интересов и что я был приведён сюда интересом народа, удручённого столькими невыносимыми поборами. По-видимому, вам готовили ещё более тяжкие. Собирались удвоить налог на товары, установить талью по стольку с очага и другие ежегодные тальи. Если бы я не пришёл лично и если бы я решительно этому не воспротивился, вы бы, таким образом, окончательно потеряли то, что осталось у вас из движимого имущества. Но герцог Орлеанский упорствует в тех же намерениях, и вы не избавились от этого, ни государство не в безопасности; ибо среди вас есть многие, кто ему благоволит. Единственное средство было бы быть всем хорошо объединёнными; если вы хотите взяться за оружие под моим предводительством, я даю вам моё рыцарское слово, что вскоре я верну королевство в его прежнее спокойствие и что вы будете более мирно, чем когда-либо, наслаждаться полным владением вашим имуществом [23]».

Горожане поблагодарили его за его добрые намерения; они предложили ему помочь своими деньгами и всем своим достоянием. Но что касается взятия оружия, так как они опасались, что герцог Орлеанский, возобладав в свою очередь, жестоко отомстит, они ответили, что последуют только за самим королём или его сыном. Герцог выказал себя весьма довольным этим ответом; он обещал им, что герцог Гиеньский вооружится и будет прогуливаться по городу, и всем командовать. На этом основании были сделаны некоторые приготовления для защиты улиц; по ту сторону мостов даже несколько школяров взялись за оружие.

Наконец, усилиями увещеваний и мольбы, и особенно из-за нужды, в которой всё более оказывались войска за городом, герцог Орлеанский и королева согласились на переговоры. Королева отправилась в путь, дабы прибыть в Венсенский лес. Недоверие было столь велико, что, когда герцог Бургундский выехал ей навстречу с многочисленной свитой, она повернула назад и возвратилась в Корбей. Это было ещё одной отсрочкой и ещё несколькими днями страданий для несчастных жителей сельской местности. Наконец, она расположилась в Венсенне, герцог Орлеанский — в замке Боте; и после восьми дней переговоров, 17 октября 1405 года, мир был заключён. Герцог Орлеанский принёс клятву положиться на решение совета короля и согласился, чтобы было оказано правосудие по увещеваниям, представленным герцогом Бургундским. Вооружённые люди были тотчас распущены, а бургундской армии было хорошо уплачено посредством займов, кои Герцог сделал у богатых купцов Парижа и в городах своего герцогства.

Когда город освободился от чужеземцев, королева совершила свой въезд в него. Она была со своими детьми в подвесной повозке, обитой золотой парчой; дамы следовали в носилках. Герцоги Бургундский и Орлеанский были верхом со всеми принцами; они давали друг другу публичные свидетельства дружбы. Вечером они обнялись у герцога Беррийского, и их дядя в знак величайшего примирения уложил их в одну постель [24].

Тогда принялись, по общему согласию, работать над некоторыми реформами и готовить прекрасные ордонансы, коим не суждено было долго длиться [25]. Видя принцев в столь благостном расположении, университет пришёл держать к ним речь. Оратором был знаменитый магистр Жан Жерсон, кюре Сен-Жан и канцлер Нотр-Дам, прозванный евангелическим доктором, и которому приписывают «Подражание Иисусу Христу»; он взял текстом: Vivat rex, и произнёс превосходную речь об управлении государством и добродетелях, коих оно требует. Если бы захотели слушать столь добрые наставления, дела не шли бы столь плохо. «Но сколько ни проповедуй, — говорили, — сеньоры и те, кто их окружает, не придают этому значения и думают лишь о своей собственной выгоде [26]».

Эти святые увещевания, однако, не были совсем бесполезны; сперва занялись королём и устыдились постыдного запустения, в котором он был оставлен; ему давали есть, как животному, позволяя ему жадно набрасываться на пищу. Уже пять месяцев пренебрегали менять его одежды; он был изъеден паразитами и гниением. Во время одного из своих припадков он вонзил себе в тело кусок железа, который не был извлечён и который произвёл гноящуюся язву. Дабы придать ему послушания и преодолеть его маниакальное сопротивление, двенадцать человек надели маски и позаботились хорошо облачиться в доспехи. Он испугался их ужасающих лиц и позволил спокойно с собой обращаться. Его вымыли, остригли бороду, надели на него новые одежды и стали больше заботиться о нём. Это пошло на пользу бедному принцу, который стал спокойнее; у него бывали хорошие промежутки, и он узнавал некоторых людей: посещение магистра Жювеналя, бывшего прево Парижа, казалось, особенно доставляло ему удовольствие; он говорил ему, сам не зная почему: «Жювеналь, не будем терять нашего времени». Ему дали председательствовать на некоторых советах, где речь шла об уменьшении расходов и облегчении участи народа. Пенсии камергеров и многих других были урезаны наполовину. Так же поступили с жалованьем всех королевских должностных лиц. Количество сборщиков финансов было значительно сокращено; были также упразднены некоторые должности в парламенте.

Эти сбережения, оцениваемые обычно в шестьсот тысяч золотых экю, не были достаточны для восстановления финансов. Прекрасные проекты получения большого дохода, не обременяя никого, представлялись беспрестанно, и герцог Бургундский продолжал выступать в советах как защитник народа [27]. В то же время он извлекал из своих провинций столько денег, сколько мог, и он весьма нуждался в них из-за огромных расходов, которые только что понёс. Штаты герцогства Бургундского согласовали ему добровольный дар в тридцать шесть тысяч ливров. Подобно своему отцу, он разумно управлял своими владениями, поддерживал в них добрый порядок и не был ненавидим своими подданными. Лишь после довольно долгого сопротивления и по неоднократным советам своего совета он принял средство, ещё новое в Бургундии, для добывания денег. Он объединил в своём домене все должности нотариусов, судебных приставов, секретарей суда и всякого рода публичных должностных лиц; затем отдал их на откуп, равно как и поступления от всех канцлерских, судебных и экспедиционных пошлин [28].

Советам короля ещё надлежало заниматься схизмой Церкви, которая затягивалась, и нельзя было предвидеть ей конца, несмотря на великие обещания, кои папа Бенедикт дал герцогу Орлеанскому. Он сначала отправил двух послов к своему конкуренту, папе Бонифацию Римскому, дабы склонить его к встрече, и пышно приготовился к этому торжественному путешествию, в коем он желал быть сопровождаемым принцем Франции. Король Сицилийский взял на себя это поручение. В это время сей папа Бонифаций умер, и послы вернулись, говоря, что до этой кончины, наступившей почти внезапно, он принял их весьма дурно: что кардиналы сего антипапы выказали им ещё больше упорства и враждебности и что римская чернь едва не разорвала их на части.

Бенедикт XIII тем не менее не отступался от своего проекта путешествия в Рим; так как у него не хватало денег, он обложил десятиной [décime] духовенство Франции; университет протестовал, как обычно; он был принят принцами довольно плохо, и тогда пронёсся слух, что они имели долю в этой десятине.

Вскоре после того университет получил буллу от нового папы Римского Иннокентия VII; он выказывал расположения, вполне мирные, весьма отличные от тех, кои послы Бенедикта приписали римскому папскому двору, и рассказывал об их пребывании и их действиях с обстоятельствами, мало почётными для них. Это предложение дало повод к переписке между герцогом Беррийским и сим папой, где с обеих сторон, казалось, было искреннее желание положить конец схизме.

Дела обстояли таким образом во время ссор принцев. После их примирения, когда они обсуждали дела королевства, университет попросил окончательного освобождения от десятины; не получив ответа, он приостановил своё преподавание и проповеди. Герцог Орлеанский хотел склонить его возобновить их, но помнили его резкий ответ; ему было сказано, что нет оснований доверять обещаниям, кои он даёт, более, чем тем, кои он уже давал, не сдержав их. Несколько дней спустя, когда король почувствовал себя лучше, университет предстал перед ним и добился того, чего желал. Единство Церкви было тем, что более всего интересовало этого несчастного короля, когда он был в сознании.

Принцы, напротив, были взволнованы этим менее, чем в прошлом; сам герцог Орлеанский, весьма сведущий в делах религии, был тогда слишком занят управлением государством, чтобы принимать то же участие в делах Церкви. Дальнейшее было предоставлено парламенту и университету, кои продолжали энергично защищать свободы Галликанской церкви, власть короля и привилегии духовенства [29].

Согласие между принцами было, как можно полагать, лишь кажущимся, и каждый из них старался добиться себе большей доли в управлении. Герцог Орлеанский, который, когда желал сдерживаться, имел дар нравиться и убеждать, привлёк на свою сторону герцога Беррийского и сделал почти весь совет благосклонным к себе. Разделение едва не разразилось снова в декабре. Герцог Бургундский держал у себя советы, на которые приходил коннетабль с другими сеньорами и советниками. В то же время другие советы держались у герцога Орлеанского, и даже один из них состоялся 4 декабря, где, в отсутствие герцога Бургундского, всё, что касалось финансов, было урегулировано. Тот оскорбился этим, и когда другие принцы велели сказать ему, что ждут его к обеду, он отказался прийти. На следующий день коннетабль велел сообщить герцогу Бургундскому, который его ожидал, что ему запрещено являться к нему. Тогда Герцог разразился гневом, и его слова были столь резки, что герцоги Орлеанский и Беррийский велели сильно охранять свой отель. Когда отправлялись, каждый со своей стороны, на совет к королеве, туда прибывали хорошо вооружёнными, а некоторые даже в латах под одеждой [30].

Наконец, 27 января 1406 года появился акт короля, гласящий: «Когда наше отсутствие или некие иные занятия препятствуют нам должным образом уделять время и внимание его делам и нуждам, нашего королевства и общественного блага, вполне признавая великую верность, смысл и благоразумие нашего дражайшего и возлюбленного кузена герцога Бургундского, и принимая во внимание добрую и истинную любовь, кою он питает к нам, и благое желание, кое он несёт к делам и нуждам нашим и королевства, мы решили, повелели и повелеваем, чтобы наш названный кузен был поставлен на место и должность покойного нашего дяди, его отца, в полномочиях, данных нашей дражайшей и возлюбленной супруге, королеве, нашим дражайшим и возлюбленным дядям и братьям герцогам Беррийскому, Бургундскому, Орлеанскому и Бурбонскому, нашему канцлеру и прочим нашего совета, дабы уделять время и внимание великим делам нашим и нашего королевства, когда мы тому воспрепятствованы».

Другие письма короля также всецело и полностью замещали герцога Жана Бургундского его отцу в охране, опеке и управлении дофином и детьми короля, в случае, если он оставит их несовершеннолетними. Под этим титулом он должен был заседать в совете, образованном королевой и герцогами Беррийским, Бурбонским и Баварским.

Когда это соглашение было завершено, принцы, казалось, по общему согласию занялись управлением королевства. Во время их раздоров война с англичанами велась с большей честью и успехом, чем в предыдущем году. Коннетабль и граф д'Арманьяк продолжали вытеснять англичан из более чем шестидесяти крепостей или замков, откуда гарнизоны имели обыкновение распространяться по стране и опустошать её. Сеньоры Сентонжа, без какой-либо иной помощи, взяли важный город Мортань-сюр-Мер.

Сир де Савуази в то же время снарядил несколько французских и испанских кораблей, прошёлся вдоль английского побережья, разграбил острова Портленд и Уайт и благополучно привёл свою экспедицию обратно в Арфлёр.

Маршал де Рьё и сир де Югвиль, великий магистр арбалетчиков, дабы загладить оскорбление графа де Ла-Марш, были отправлены на помощь восставшим валлийцам. Они благополучно высадились и после нескольких славных ратных дел, оказавшись в стране бедной и плохо снабжённой припасами, вернулись, не потеряв кораблей.

Все эти предприятия совершались без того, чтобы война еще была объявлена; почти непрестанно велись мирные переговоры, и обе стороны обещали друг другу продление перемирий. Около начала этого 1406 года Англия сильно страдала от нехватки зерна. Граф Пембрук, губернатор Кале, прибыл в Париж, чтобы снова предложить брак мадам Изабеллы с сыном короля Генриха, но гораздо более для того, чтобы испросить разрешение на закупку зерна во Франции. Это дело было поставлено на большое обсуждение в королевском совете. С помощью настояний он добился от герцогов Беррийского и Орлеанского того, что просил; но когда он принес герцогу Бургундскому письма, которые только что были ему пожалованы и которые эти принцы уже скрепили своими печатями, герцог, вместо того чтобы приложить свою, вырвал письма у него из рук, бросил их в огонь и приказал ему немедленно покинуть королевство. Это не значило, что во Франции не хватало зерна, ибо герцог Бургундский незадолго до того позволил своим подданным из Графства и Герцогства [Бургундских] продавать свое зерно в Германии, что было для них весьма прибыльно [31].

Итак, было решено вести войну с большей энергией, отправить подкрепления в Гиень и всё подготовить в Пикардии, чтобы принудить англичан запереться в Кале, дабы затем осадить их там. Герцог Бургундский взял на себя более специальное руководство тем, что будет делаться с его стороны, и был назначен лейтенантом и генерал-капитаном Пикардии и Западной Фландрии. Новый инцидент заставил разделить силы между тремя экспедициями.

Жители Меца, дабы отразить набеги графов Сальмского и Саарбрюккенского, разоривших их территорию, прибегли к помощи герцога Лотарингского. Чтобы отомстить за них, он, в свою очередь, пошел предавать огню и мечу владения своих противников. Немцы вели войну еще более жестоко, чем другие нации, и с обеих сторон были совершены великие жестокости. Лотарингцы также вторглись в герцогство Бар; встретив некоторое сопротивление у крепости, которую король Франции держал под своей охраной как спорный объект, они оскорбительно убили его офицера. Принцы оскорбились этим нарушением договоров и этим оскорблением; они обещали помощь маркизу де Пон, сыну герцога Барского. Казалось, что такое дело должно было уладиться легко; но герцог Орлеанский, имевший зуб против жителей Меца, добился отправки туда сильной армии. Она была отдана под командование сира де Монтегю и другого его фаворита, чье стремительное возвышение было тогда предметом великого скандала. Это был Пьер Клинье де Брабант, храбрый человек, это правда, но весьма мелкий рыцарь и чье имя было новым [32]. Он только что был облечен должностью адмирала Франции, которую он купил у сира Реньо де Три и которую до него занимали только крупные сеньоры. Также насмехались над тем, что он сменил капитана, проявившего себя искусным на море, тогда как он сам не сумел бы повернуть корабль. Толки по этому поводу были столь публичны, что в тот момент, когда он собирался подняться на корабли, стоявшие в Арфлёре для некоего предприятия, он получил приказ вернуться и встать во главе экспедиции против Меца. В то же время герцог Орлеанский, дабы увенчать его высокую фортуну и ропот, который она вызывала, женил его на вдове графа Блуаского; граф Намюрский, ее брат, пришел в такую ярость, что велел отрубить голову одному из своих незаконнорожденных братьев за то, что тот устроил этот брак [33].

Армия, отправившаяся в Лотарингию, не смогла там найти пропитания. Герцог Лотарингский поспешил удовлетворить короля. Так что герцог Орлеанский навлек на себя еще и упрек в том, что бесполезно ослабил средства для борьбы с англичанами.

Герцог Бургундский уже в мае месяце отправил во Фландрию вооруженный отряд под командованием сира де Сен-Жоржа, при котором находились сир де Серволь, сир де Шуазёль, сир де Дивонн и несколько главных сеньоров Бургундии. Они были недостаточно сильны, чтобы предпринять крупные операции, но они храбро защищали границу и с удивительной стойкостью выдержали осаду совершенно разрушенной крепости Леленген. Никакая неудача не помешала их действиям, кроме того, что сиры де Серволь и де Шуазёль попали в засаду и были взяты в плен, несмотря на чудеса доблести.

В Гиени и Лимузене совершались более крупные дела, потому что там было больше средств. Сир Гийом Ле Бутелье, один из самых прославленных рыцарей Франции, привел туда значительное подкрепление. Граф Клермонский и граф Алансонский последовали за ним вскоре. Кроме того, коннетабль, находясь в провинциях, где он пользовался большим влиянием, возбуждал рвение местных сеньоров и побуждал их присоединиться к нему. Крепость Брантом была вынуждена сдаться; замок Шалю в Лимузене и несколько других также были взяты французами. Было объявлено, что английская армия должна прийти в Гиень. Она не прибывала. Уныние врагов, казалось, было благоприятным случаем; можно было бы им воспользоваться. Но нужно было ждать приказов принцев. Герцог Орлеанский не прибывал, и даже видели, как графы Клермонский и Алансонский покинули армию, оставив ее под командованием коннетабля и сира Ле Бутелье. С каждым днем усиливался ропот против принцев, которые так забывались в празднествах и удовольствиях двора. Чтобы пристыдить такое поведение, сто шестьдесят оруженосцев под предводительством пикардийского рыцаря выступили в поход, прошли всю страну и в конце концов овладели без иной помощи крепостью Мюссидан [34].

Именно празднества удерживали принцев вдали от армий. После их примирения были заключены крупные браки, которые пышно отпраздновали. Самый важный из всех был брак мадам Изабеллы Французской, вдовы короля Англии, с ее кузеном Шарлем, графом Ангулемским, старшим сыном герцога Орлеанского. Она была старше его, который был еще ребенком; она теряла свой титул королевы, посему много плакала. Это в Компьене были устроены празднества по случаю этой свадьбы; она была отпразднована одновременно со свадьбой Жана, герцога Туренского, второго сына короля, с Жаклин Баварской, дочерью графа Остреванта. Все принцы соревновались в великолепии. Герцог Бургундский явил пышность, подобную той, что всегда выказывал его отец; подарки, которые он сделал, были не менее блистательны. Девизы: «Я жажду этого и я держу это», сучковатая палка и рубанок играли большую роль в вышивках, на знаменах, во всевозможных украшениях. Оба герцога сделали из них орденские ожерелья, которые раздали своим слугам и фаворитам. Они обменялись ими взаимно, поклялись друг другу в братстве по оружию и рыцарстве; затем каждый появлялся с девизом, который был взят против него самого, — до такой степени в тот момент они, казалось, забыли свои раздоры [35].

В то же время герцог Бургундский также выдал замуж своих двух дочерей, Марию Бургундскую за Адольфа, графа Клевского и Ламаркского, и Изабеллу за графа Пентьеврского, сына графа Блуаского и внука сира Оливье де Клиссона. Эти бракосочетания отпраздновали в Аррасе. Столько празднеств, и столь блистательных, не обошлись без больших расходов; фландрские города сделали значительный дар; Штаты Бургундии уже предоставили новую субсидию для оплаты людей оружия, которыми командовал сир де Сен-Жорж.

Принцы, наконец чувствительные к жалобам, которые вызывала их праздность, решили отправиться и встать во главе армий. Были сделаны новые приготовления, чтобы сделать предприятие достойным их; новая подать была единогласно установлена, и они поспешили покинуть Париж, чтобы избежать народного ропота [36].

Герцог Орлеанский отправился в Гиень. Сезон был уже поздний; благоразумные люди, имевшие опыт войны, указывали, что время выбрано плохо; молодые люди и придворные представляли успех легким и льстили природному легкомыслию принца. Перед отъездом он весьма набожно отправился умолять о божественном благоволении и попросил позволения приложиться к драгоценной реликвии — главе святого Дениса, хранившейся в этом монастыре. Ее извлекли почти целиком из золотой митры, в которую она была заключена. Монахи были не прочь дать таким образом доказательство, что именно они владеют главой святого Дениса, а не каноники Нотр-Дам, как те хвастались. Капитул Парижа тем не менее не отказался от своих притязаний и устроил торжественную процессию, дабы пронести свою реликвию. Спор разгорелся; обе стороны уже готовились произнести проповеди в подтверждение истинности каждой реликвии; королевский совет запретил далее говорить об этом [37].

Герцог Орлеанский, прибыв в Гиень, не внял лучшим советам; он продолжал пренебрегать предупреждениями старых и мудрых рыцарей, знавших войну и страну, где она велась. После бесполезной демонстрации перед Блайей было решено атаковать крепость Бур, расположенную при слиянии Гаронны и Дордони. Крепость защищали с доблестью и искусством; осада затянулась. Уже наступил январь; дожди сгноили палатки; люди вязли в грязи по колено; провизии не хватало. Конвой, который адмирал Клинье де Брабант отправился искать в Ла-Рошель, после того как храбро выдержал бой с английскими кораблями, не смог, однако, выгрузить провизию, которой был нагружен. Болезни начали свирепствовать в лагере; люди оружия не получали жалованья. В то же время герцог Орлеанский проигрывал в игру деньги, предназначенные для них, и старался развлекаться как мог. Наконец, всё шло настолько плохо, что самые живые представления, самые серьезные упреки были открыто высказаны герцогу. Люди оружия расходились по домам; после более чем трех месяцев пришлось снять осаду, и герцог Орлеанский покинул армию, обремененный презрением всех военных людей. Честь королевства во время этой кампании была поддержана лишь несколькими рыцарями, которые, встав под начало сира Робера де Шалю, отправились осаждать грозную крепость Лурд и овладели ею [38].

Экспедиция герцога Бургундского имела не намного лучший успех. Король новыми грамотами от 21 сентября, возобновляя полномочия, данные ему в Пикардии и Западной Фландрии, специально поручал ему обуздывать предприятия англичан, предписывал ему набрать число людей оружия, лучников, арбалетчиков, пикинеров и других людей, какое покажется ему необходимым для блага дела [39]. Меры были приняты для того, чтобы их плата могла производиться. Эмон Бакье, казначей войн, был обязан оплачивать их после проведения смотров. Комиссары, назначенные для хранения и управления вновь взыскиваемой помощью, должны были выдать достаточные средства этому казначею и, сверх того, шесть тысяч франков в месяц герцогу Бургундскому на его личные расходы.

После того как дела были так улажены, герцог начал огромные приготовления к осаде Кале с суши и с моря; он велел вырубить в лесах Сен-Омера деревянные бастилии, как это сделал герцог Филипп четырьмя годами ранее. Он собрал до тысячи двухсот пушечных стволов, три тысячи крупных каменных ядер для их заряжания, огромное количество пороха, арбалетов и стрел; у него было сто девяносто пять лодок в море. Его армия состояла из трех тысяч восьмисот рыцарей или оруженосцев, тысячи восьмисот арбалетчиков, тысячи пикинеров и трех тысяч пятисот пионеров (землекопов).

После двух месяцев, проведенных в этих грозных приготовлениях, деньги кончились; герцог истощил свои собственные финансы, так что нельзя было ничего предпринять. Начались дожди; люди оружия требовали платы. Герцог отправил сира де Круа, сира де Шалон и некоторых из своих главных служителей жаловаться королевскому совету на то, что ничего из обещанного ему не выполняется. Их настояния были тщетны, и вскоре герцог Бургундский увидел себя вынужденным распустить свою армию; он вернулся в Париж и привел в оправдание крайнюю нужду, в которой его оставили, предпочтение, оказанное армии герцога Орлеанского, получившей почти весь доход от субсидии, поведение короля Сицилийского, завладевшего всеми суммами, собранными в его апанаже Анжу и Мэна; он добавил, что сам он обеспечивал расходы армии, пока мог; что он разорил свои леса деревьями, которые там вырубили, тогда как ему даже не думали возмещать сто девяносто тысяч франков, которые были должны его отцу [40].