История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 3

Его оправдание показалось убедительным в королевском совете, и были приняты меры для его оплаты, уступив ему налог с диоцезов Амьена, Бове, Шалона и Труа; но он тем не менее не избежал порицания народа за столь неудачное предприятие. Ничего иного не видели, кроме того, что принцы совершали тысячи поборов и ничего не делали для защиты или чести королевства. Дворяне не менее роптали на столь плохое руководство. Враги Франции учились презирать ее, и повсеместно говорили, что французы больше не умеют воевать [41].

Поэтому герцог Бургундский был глубоко оскорблен тем, что его таким образом подвергли риску потерять свою славу; его ненависть к герцогу Орлеанскому усилилась, хотя еще и не прорвалась наружу.

Его влияние в королевском совете, однако, нисколько не уменьшилось; ему было поручено вести с англичанами переговоры о торговом договоре. Попытки, только что предпринятые, были столь неудачны, что теперь оказались менее расположены к войне. Король Англии, достаточно озабоченный смутами в своем королевстве и шотландцами, также желал лишь сохранения мира. Тем не менее не было заключено ничего, кроме торгового перемирия. Договорились, что, несмотря на войну, торговля будет свободной между Францией, Англией и Фландрией; особенно добрые города Фландрии выигрывали от этого договора.

Впрочем, беспорядок в делах королевства продолжал быть столь же велик, как и прежде. Принцы и сеньоры дошли до того, что не только перестали платить свои долги, но позволяли своим слугам брать силой у купцов; и это было не только для ежедневных расходов их дома, но и для создания запасов; они ходили даже на фермы, чтобы завладеть зерном в амбарах; некоторые даже запрещали под страхом штрафа продавать что-либо прежде, чем они сами запасется; они устанавливали цены, а затем даже не платили. Горе людям, желавшим сопротивляться или приходившим требовать уплаты долгов; если они говорили немного твердо или приходили часто, их выбрасывали за дверь отеля. Проклятия раздавались громко, и король в конце концов узнал также, что он не съедает куска хлеба, который не был бы приправлен проклятием бедняков; ибо его слуги поступали так же от его собственного имени, и это было необходимо; без этого ему бы всего недоставало. Дело дошло до того, что дофин, его собственный сын, однажды привел к нему офицеров своего дома, чтобы они объяснили, как у них больше нет достаточного кредита для обеспечения его ежедневного содержания. Призвали казначеев; они объявили, что могущественные лица нисколько не стесняются приходить рыться в кассах и завладевать королевскими деньгами [42].

Король попытался, по крайней мере, навести порядок в насилиях, совершаемых против его подданных. Ордонанс был обнародован и провозглашен во всех городах королевства, запрещающий брать что-либо у купцов без уплаты наличными. Что удивило более всего, так это то, что преамбула гласила, что этот ордонанс издан по ходатайству королевы и герцога Орлеанского. Именно против них главным образом он и мог быть направлен [43].

Возвращение обоих принцев в совет вскоре привело к развитию семян ненависти, которые они питали друг к другу. Герцог Орлеанский добился передачи ему правления Гиенью, которого он давно желал и которое увеличивало его могущество. Герцог Бургундский в это время был вынужден вернуться в свои владения во Фландрию. Герцогиня Брабантская умерла и оставила свое наследство герцогу Лимбургскому. Герцог Жан, его брат, должен был оказать ему помощь против герцога Гельдернского и льежцев, находившихся с ним в войне. Некоторые волнения, возникшие в Брюгге, также требовали его присутствия; наконец, третья причина призывала его, и эта последняя была новым поводом к вражде против герцога Орлеанского. Жан Баварский, его шурин, был епископом Льежским, но еще не принял священный сан; это был доблестный рыцарь, приверженный военному ремеслу и не имевший никакой склонности к церкви. Его народ, однако, желая иметь епископа, который служил бы мессу, понуждал его стать священником; он обещал им это и всё откладывал. Устав, наконец, быть без пастыря, они взбунтовались и избрали льежского каноника из одного из крупных домов страны, сира де Перве. Поскольку они подчинялись Римскому папе, они обратились к нему, чтобы их новый епископ был утвержден. Папа ответил, что он назначил графу Баварскому последний срок; так как этот срок еще не истек, нужно дождаться его окончания. Нетерпеливые льежцы обратились тогда к Авиньонскому папе, который, чтобы привлечь их на свою сторону и по наущению герцога Орлеанского, утвердил сира де Перве. Жан Баварский вооружился против него; герцог Бургундский открыто принял его сторону и призвал людей оружия из своих владений выступить к нему на помощь; однако ничего решительного в этот сезон предпринято не было. Герцог ограничился тем, что ввел своего брата во владение Маастрихтом, который оспаривали у него льежцы, а затем вернулся в Париж.

Раздоры, царившие между принцами, с каждым днем становились все более угрожающими. Их придворные усердно старались разжечь их друг против друга; герцог Беррийский, королева, герцог Бурбонский, король Сицилийский постоянно вмешивались, чтобы примирить их; каждый день давались новые обещания согласия и дружбы, а затем возникали новые разногласия; наконец, около середины ноября, сочли, что их удалось привести к лучшим чувствам. Герцог Орлеанский был болен в своем замке Боте; его кузен отправился навестить его там и выказал ему все признаки братской дружбы. Когда герцог Орлеанский выздоровел, он приехал в Париж. Герцог Беррийский привел обоих своих племянников вместе слушать мессу к августинцам в воскресенье 20 ноября 1407 года. Дабы лучше засвидетельствовать их святое примирение, они причастились вместе; во вторник герцог Беррийский дал им большой обед, где они обнялись перед принцами, поклялись друг другу в дружбе и выпили за свое примирение; герцог Орлеанский даже пригласил герцога Бургундского на обед к себе в следующее воскресенье.

Королева совсем недавно разрешилась от бремени сыном, который не выжил. Она еще соблюдала постельный режим. Она жила в это время в небольшом отеле, который купила у сира де Монтегю, на Старой улице Тампля, близ ворот Барбет. Герцог Орлеанский навещал ее усердно и старался отвлечь ее от печали, которую причинили ей столь несчастные роды. В среду, 23 ноября, он ужинал у нее, и ужин прошел весело, когда камердинер короля по имени Скас де Курт-Ёз явился от имени короля: «Монсеньор, король приказывает вам незамедлительно явиться к нему. Он спешит поговорить с вами о деле, которое в высшей степени касается вас и его».

Немедля герцог велел подать своего мула. Хотя у него тогда было шестьсот вооруженных людей в Париже, в тот вечер его сопровождала, по сути, лишь свита из двух оруженосцев, сидевших на одной лошади, и четырех или пяти пеших слуг, несших факелы. Было поздно, около восьми часов вечера; ночь была темная, каждый убрался к себе, на улицах никого не было. Герцог был одет в простую дамасскую черную робу; он ехал по Старой улице Тампля, напевая и играя своей перчаткой. Когда он был примерно в ста шагах от отеля королевы, проезжая мимо отеля маршала де Рьё, восемнадцать или двадцать вооруженных людей, устроивших засаду перед домом под названием Образ Богоматери, внезапно выскочили; лошадь двух оруженосцев испугалась и унесла их далеко. Убийцы набросились на герцога Орлеанского с криками: «На смерть! На смерть! — Что это? Откуда это? — сказал он, — я герцог Орлеанский. — Это нам и нужно, — ответили они». Вскоре он был сброшен с мула. Он поднялся на колени; но все эти люди наносили ему удары, как только могли, большими ударами топоров, мечей и палиц. Молодой паж попытался защитить его и был тотчас сражен; другой был тяжело ранен и едва успел укрыться в соседней лавке на улице Розье. Жена бедного башмачника открыла свое высокое окно и, увидев это убийство, закричала: «Убивают! Убивают! — Замолчите, дурная женщина, — ответили ей с улицы». Другие стреляли стрелами в окна, откуда пытались смотреть. В одно мгновение всё было кончено. Высокий человек, одетый в красный шаперон, спускавшийся ему на глаза, громко сказал: «Гасите всё, и уходим; он мертв!» У дверей дома Нотр-Дам были приготовлены лошади; эти люди сели на них. Один из них нанес еще последний удар палицей распростертому телу герцога Орлеанского. Затем они умчались во весь опор, свернув на улицу Блан-Манто, и крича: «Пожар! Пожар!» Действительно, из дома Нотр-Дам валил дым. Они бросали позади себя трибулы (железные шипы) и угрозами заставляли гасить свет в лавках.

Шум привлек к окнам людей, живших в отеле маршала де Рьё. Оруженосец герцога Орлеанского, племянник маршала, спустился на улицу в тот момент, когда преступление только что было совершено. Он нашел своего несчастного господина распростертым на мостовой, мертвым и совершенно изувеченным. Голова была рассечена двумя ужасными ранами; левая рука была отрублена; правая рука держалась лишь на лоскуте кожи. Молодой немецкий паж лежал там же, испуская последний вздох со словами: «Ах, мой господин!»

Тело было перенесено в отель де Рьё. Весть об этом убийстве тотчас распространилась по всему Парижу. Королева узнала о нем первой. Страх и отчаяние охватили ее; несмотря на свое состояние, она велела немедленно перевезти себя в отель Сен-Поль. Многие сеньоры вооружились и отправились образовать стражу при короле. Принцы тотчас же собрались все в отеле Анжу у короля Сицилийского вместе с главными сеньорами совета. Сир де Тиньонвиль, прево Парижа, вызванный коннетаблем, поспешил в отель де Рьё, чтобы засвидетельствовать преступление и начать расследования. Затем он отправился докладывать принцам о плачевных обстоятельствах, с которыми только что ознакомился. Ему был отдан приказ запереть городские ворота, следить, чтобы на улицах не было никаких беспорядков, и приступить к самым строгим розыскам.

На следующее утро тело было перенесено в соседнюю церковь Блан-Манто; лишь днем собрали на улице, среди грязи, изувеченную руку и мозг этого несчастного принца. Вся королевская семья, скорбящая и удрученная, пришла в эту церковь, чтобы отдать свои печальные почести герцогу Орлеанскому. Герцог Бургундский казался не менее опечаленным, чем другие. «Никогда, — говорил он, — более злое и более предательское убийство не было совершено, ни исполнено в сем королевстве».

В пятницу герцог Орлеанский был, как он давно распорядился, погребен с величайшей и самой печальной пышностью в церкви Селестинцев, в той великолепной капелле, которую он там велел построить. За похоронной процессией следовали все сеньоры и рыцари, бывшие в Париже, и бесчисленная толпа народа. Углы погребального покрова несли король Сицилийский, герцог Беррийский, герцог Бургундский и герцог Бурбонский; они были одеты в траур, и их видели проливающими слезы.

Однако первые подозрения тотчас пали на человека, которого герцог Орлеанский тяжко оскорбил и который, как знали, затаил на это смертельную обиду. Это был Обер ле Фламенк, сеньор де Канни, бывший камергер герцога. Его господин соблазнил его жену, и рассказывали, что в бесстыдной насмешке он показал ее ему обнаженной, скрыв только лицо, и сделал его судьей красоты своей любовницы. Рассказ об этом стал публичным; муж оставил свою жену, любовником которой остался герцог Орлеанский. У него был от нее сын. Имя сира де Канни пришло на ум каждому, как только узнали о преступлении.

Вскоре выяснилось, что сир де Канни уже более года был далеко от Парижа. Вскоре сир де Тиньонвиль, прево Парижа, узнал, что водонос, который входил и выходил из дома Образа Богоматери, пока там скрывались убийцы, удалился в отель д'Артуа. Множество свидетелей также показали о пути, которым следовали убийцы. Они прошли по улицам Блан-Манто, Симон-ле-Фран, Мобюэ, Сен-Мартен, о-з-Ур. Прево не установил их прохождения по улице Монсёй. Он достаточно видел, где им было дано убежище. Он тотчас отправился в совет принцев. Герцог Беррийский спросил его с самого начала, обнаружил ли он что-нибудь. «Я приложил к этому всё старание, — сказал прево, — но полагаю, если бы у меня было позволение войти во все отели слуг короля и даже принцев, я мог бы узнать авторов или сообщников». Король Сицилийский, герцог Беррийский, герцог Бурбонский тотчас ответили ему, что ему даются позволение и разрешение войти всюду, куда ему покажется нужным. Прево вышел; тогда герцог Бургундский начал бледнеть, менять лицо. «Мой кузен, — сказал король Сицилийский, — не знаете ли вы чего-нибудь об этом? Вы должны сказать нам». Герцог Жан отвел его в сторону вместе с герцогом Беррийским и сказал им, что это он, искушенный и застигнутый дьяволом, приказал совершить это убийство.

При этой речи их охватило ужасное изумление, они остались без слов, совершенно испуганные тем, что только что услышали. «Я теряю обоих моих племянников», — были первые слова, которые смог произнести герцог Беррийский, проливая поток слез. Герцог Бургундский немедленно вышел в великом смятении, и совет разошелся. Каждый был словно подавлен и не мог собраться с мыслями, ни понять, что делать. Что их удручало более всего, так это степень порочности, потребовавшаяся для осуществления подобного замысла. Он был подготовлен задолго, как вскоре узнали. Герцог Бургундский выбрал для исполнения этого преступления нормандского дворянина по имени Рауль д'Октонвиль. Это был бывший генерал финансов [44], которого герцог Орлеанский справедливо лишил должности за недостойные хищения. Этот человек, сговорив множество разных людей в помощь своему заговору, в том числе двух братьев Курт-Ёз из графства Гин, один из которых был камердинером короля, долго искал дом в квартале Сен-Поль, чтобы укрыться там со своей бандой, и нашел наконец, 17 ноября, тот, что имел вывеску Образ Богоматери. Он нанял его целиком на шесть месяцев за шестнадцать экю, сказав, что хочет устроить там склад вин. Он тотчас заперся там и провел шесть дней, без шума, без того, чтобы кто-либо выходил из дома днем, и подкарауливая случай. Это было как раз тогда, когда герцог Бургундский мирился со своим благородным кузеном, клялся ему в братстве, осыпал его ласками, ел с ним один хлеб и пил одно вино, принимал с ним вместе святое причастие. Вот что заставляло содрогаться. Пытались припомнить все обстоятельства; и тогда нашлись люди, которым показалось, что они вспомнили, что когда герцог Бургундский на следующий день вошел в церковь Блан-Манто, труп истек кровью при виде убийцы.

Герцог Бургундский, которого на первый миг смутило, вскоре оправился и вновь обрел всю свою дерзость. На следующий день принцы собрались на совет в отеле Нель. Он пришел, чтобы занять там место. Ему велели сказать, чтобы он не входил в зал. «Мой кузен, — сказал он с удивлением и гневом графу де Сен-Полю, в обществе которого он пришел, — что вам кажется по поводу этого и что нам делать?» «Монсеньор, — ответил сир де Сен-Поль, — вам следует удалиться в свой отель, раз не угодно нашим сеньорам, чтобы вы были в совете». «В таком случае возвращайтесь с нами, — возразил герцог. — Извините меня. Я пойду найти наших сеньоров совета: они меня вызвали». Во время этого разговора герцог Беррийский подошел к двери и сказал герцогу Жану: «Мой племянник, воздержитесь входить в совет. Вас там видели бы без удовольствия». На что герцог Бургундский ответил: «Монсеньор, я охотно воздерживаюсь, и дабы никто не обвинял кого-либо в смерти герцога Орлеанского, я заявляю, что это я, и никто иной, велел сделать то, что было сделано». С этими словами он повернул лошадь и удалился. Герцог Беррийский остался в оцепенении от такой уверенности. Герцог Бурбонский подоспел к этому происшествию и сильно порицал, что его не арестовали [45].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.