История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

От переводчика

1. Предисловие к восьмому тому

Восьмой том — это, по сути, заключительный акт эпохи Филиппа Доброго. Барант не пишет формального авторского предисловия к тому, но его замысел ясен из самого построения материала. Том открывается великолепной, почти оперной сценой «Обета фазана» (1454 г.) — это вершина куртуазной культуры Бургундии, момент, когда герцог и его двор дают клятву идти в крестовый поход. Этот эпизод служит мощным прологом, символом уходящего рыцарского идеализма. Далее повествование проходит через череду всё более мрачных и запутанных политических конфликтов, семейных драм и жестокостей (дело Жака Кёра, процесс герцога Алансонского, преследования вальденсов в Аррасе), чтобы завершиться циничной Войной за Общественное благо и смертью самого герцога.

Барант показывает, что великолепное здание бургундского государства, построенное Филиппом, дало глубокие трещины ещё при его жизни из-за борьбы с Людовиком XI и внутренних противоречий.

2. Обзор содержания

Восьмой том охватывает ключевой период с 1454 по 1467 год. Его содержание можно разделить на несколько больших блоков:

· Крестовый энтузиазм и его угасание: «Обет фазана» (начало тома) и последовавшие за ним приготовления к походу против турок, который так и не состоялся. Ярко показано, как высокий порыв разбивается о политическую реальность: папа Пий II тщетно взывает к герцогу, а сам Филипп всё больше увязает в европейских дрязгах.

· Начало противостояния с Людовиком XI: Это главная политическая линия тома. Мы видим, как дофин Людовик, поссорившись с отцом, Карлом VII, находит убежище в Бургундии. Барант подробно описывает его двусмысленное положение, его ум и коварство, его попытки плести интриги при дворе Филиппа. После смерти Карла VII и коронации Людовика XI в 1461 году напряжённость между новым королём и бургундским двором, особенно с графом де Шароле (будущим Карлом Смелым), стремительно нарастает.

· Внутренние драмы Франции и Бургундии: Том насыщен драматическими эпизодами:

o Процесс герцога Алансонского: детективная история измены, ареста и суда над принцем крови.

o Дело Жака Кёра: трагическая история падения королевского казначея, ставшего жертвой зависти и клеветы.

o Война за Общественное благо (1465 г.): центральное военное событие тома. Подробно описана битва при Монлери, где граф де Шароле проявил безрассудную храбрость, но сама война закончилась для него скорее политическим поражением, показав коварство Людовика XI, который мастерски разделил своих врагов.

· Подавление восстаний: Жестокое усмирение льежцев и полное уничтожение города Динан — это мрачный финал военных кампаний тома. Барант показывает, как методы сына (Карла Смелого) отличаются от дипломатии отца: вместо умиротворения — тотальное разрушение, вызывающее ужас даже у современников.

· Смерть Филиппа Доброго (1467 г.): Том завершается подробным описанием болезни, смерти и пышных похорон герцога. Барант рисует картину всенародной скорби, смешанной с тревогой за будущее. В финале он даёт неоднозначный, но в целом высокий итог правления Филиппа, отмечая как его славу и могущество, так и авторитарность, и ту цену, которую заплатили его земли за это величие.

3. Стиль оригинала

Барант — мастер «нарративной истории». Его стиль узнаваем и обладает рядом характерных черт:

· Живописность и детализация (эффект присутствия): Автор не просто излагает факты, он создаёт сцены. Описание «пира фазана» — это не перечень блюд, а настоящая феерия: «огромный вепрь, на котором сидело чудовище, получеловек-полугрифон», «живой лев, привязанный к колонне». Он тщательно описывает одежду, жесты, драгоценности (миллион золотых экю на герцоге Филиппе при въезде в Париж), создавая у читателя ощущение, что он сам находится в зале.

· Использование прямой речи как драматического приёма: Барант очень часто переходит от косвенной речи хронистов к прямой. Именно в диалогах раскрываются характеры. Вспомните, как Людовик XI на свидании с Карлом Смелым под Конфланом, смеясь, напоминает ему о его же дерзких словах, переданных через архиепископа: «Пасхальное воскресенье, вы сдержали обещание, и даже гораздо раньше, чем кончился год». Этот диалог сразу делает их отношения объёмными и психологически достоверными.

· Эпическая неторопливость: Повествование разворачивается неспешно, с длинными периодами и обилием союзов. Барант не стремится к динамизму любой ценой, его цель — создать панорамное, величественное полотно. Например, описание битвы при Монлери распадается на несколько эпизодов, идущих параллельно, и автор спокойно переносит читателя с одного фланга на другой, создавая эффект всеохватности.

· Слияние с источниками: Голос автора часто неотличим от голосов хронистов, на которых он опирается (Шатлен, Коммин, Ла Марш). Он пересказывает их, цитирует их обороты, тем самым стилизуя своё повествование под хронику XV века, придавая ему «аромат эпохи», о котором мы говорили.

4. О переводе

Задача переводчика этого текста особенно сложна, так как необходимо передать не только информацию, но и этот специфический «исторический стиль». В выполненном переводе можно отметить следующие решения:

· Сохранение синтаксической структуры: Длинные периоды Баранта, его причастные и деепричастные обороты, инверсии по возможности сохранены в русском тексте. Это сделано намеренно, чтобы передать «летописную» неспешность и торжественность. Например, фраза строится не по принципу «подлежащее-сказуемое-дополнение», а имитирует свободный ход устного или летописного рассказа.

· Лексика: Активно используется лексика, маркированная как «историческая» или «книжная», но без излишней архаизации. Слова вроде «сей», «коий», «оный» появляются, но не перегружают текст. Главное — сохранены титулы и термины эпохи в их французском звучании: «монсеньор», «сир», «мадемуазель», «бастард», «бальи». Это создаёт эффект исторической дистанции и точнее, чем попытка перевести их русскими аналогами («господин», «госпожа», «пристав»), которые несут другой культурный шлейф.

· Передача цитат из хроник: Когда Барант цитирует документы или речи (например, письмо папы Пия II, обвинительную речь канцлера Морвилье), стиль перевода становится более архаичным и торжественным, с обилием церковнославянизмов («дабы», «ибо», «поелику»). Это чётко отделяет прямую речь персонажей от авторского повествования.

· Баланс точности и читаемости: Переводчик стремится не жертвовать точностью ради гладкости. Сложные синтаксические конструкции не упрощаются до коротких фраз, чтобы не потерять прихотливый ход мысли автора и интонацию подлинника.

Таким образом, перевод пытается реконструировать для русского читателя не просто сюжет книги Баранта, но и сам способ исторического мышления и повествования, свойственный этому автору и его эпохе.

Книга Девятая

Обет фазана. — Брак графа де Шароле. — Путешествие герцога в Германию. — Второе завоевание Гиени. — Раздоры между королем и дофином. — Дофин удаляется к герцогу.

ПОСЛЕ славного исхода войны против гентцев герцог возвратился в Лилль. Сир де Круа также добился счастливых успехов в Люксембурге и вынудил немцев запереться в Тионвиле; вскоре после этого они даже согласились сдать крепость в десятимесячный срок, если не получат помощи. Так бургундский двор вернулся к покою и досугу. Празднества возобновились, как и прежде [1]. Граф де Шароле питал страсть к турнирам; он любил всякого рода движение, усталость, тяготы, как если бы был бедным дворянином, стремящимся составить себе состояние. Ум его также отличался большой деятельностью. Теперь ему читали уже не рыцарские истории, а истории Рима, которые казались ему весьма великими и полными чудесных военных деяний. Часто он бодрствовал далеко за полночь, пока сир д'Эмберкур, читавший весьма хорошо, услаждал его слух этим прекрасным чтением. Он был также добрым товарищем и пользовался благосклонностью дам, но при этом был не менее усерден в служении Богу, соблюдая по крайней мере все посты, предписанные Церковью; весьма милосердный и всегда подающий милостыню бедным на своем пути.

Помолвка герцога Иоанна Клевского и госпожи Изабеллы Бургундской, единственной дочери графа д'Этампа, дала повод прежде всего к большим увеселениям. Каждый принц по очереди устраивал роскошный пир. Это время великолепия завершилось торжеством, которое превзошло все, что до тех пор видели в Бургундии и где-либо еще.

В то время как герцог был занят своей войной против гентцев, 29 мая 1453 года город Константинополь, так долго находившийся под угрозой турок, покинутый всем христианским миром, несмотря на настоятельные и неоднократные просьбы, обращенные к королям и принцам, был наконец взят штурмом неверными. Император Востока был убит. Повсюду рассказывали о всякого рода кощунствах, жестокостях, ужасах, якобы совершенных турками: сожженные мощи, гостии, втоптанные в грязь, избиение верных. Было от чего взволноваться всем христианам; и, конечно, они могли упрекнуть себя в том, что проливали свою кровь и употребляли свое мужество на пустые распри, вместо того чтобы избавить свою святую веру от подобных оскорблений [2]. Это было предметом всех разговоров. Герцогу Филиппу в этом отношении приходилось выносить меньше упреков, чем любому другому принцу. Было известно, что его заветнейшим желанием всегда было воевать против неверных. Он один посылал помощь на Восток. Перед своей войной против гентцев в 1451 году он отправил сира Жана де Круа и доброго рыцаря Жака де Лалена с посольством к королям Франции и Арагона, дабы заклинать их договориться с ним ради спасения Константинополя от ига, под которое тот должен был подпасть. Уже более десяти лет он многократно пытался пробудить нерадение других принцев, но не мог призвать их к этому святому христианскому долгу. Уже на своем последнем капитуле ордена Золотого Руна герцог, так сказать, велел проповедовать крестовый поход своим рыцарям, прежде чем война с Гентом завладела всеми его помыслами.

Поэтому именно к нему обратился папа Николай, как только узнал, что он свободен и пребывает в мире, дабы побудить его исправить то, что следовало бы предотвратить, и объединиться с королями христианского мира в крестовый поход против турок. В Лилль прибыл рыцарь от святого отца; он был принят с почетом, и герцог решил придать великий блеск христианскому предприятию, во главе которого он желал встать. Он искал всевозможные способы, чтобы возбудить благочестивое рвение в сеньорах, дворянах и подданных своих государств, дабы они по благочестию и без принуждения помогли ему лично или своим имуществом. Он держал по этому поводу несколько советов, и было признано, что ничто не будет более уместным для такого замысла, как воспользоваться одним из тех празднеств и пиров, которые собрали в Лилле столь большое и благородное стечение народа.

В то же время в народе распустили слух, что сам папа находится под угрозой со стороны могущества сарацин и неверных и что прибывший от него рыцарь привез вызов, полученный им от Великого Турка; доходило даже до того, что показывали копии этого письма. Вот приблизительно в каких выражениях оно было составлено [3]:

«Морбезан Опрезан и его братья Каллилабра, рыцари империи Органт, владыки Ахайи, великому жрецу Рима, нашему возлюбленному, если он того заслужит. До нашего сведения дошло, что по просьбе народа венецианцев вы объявляете, будто все, кто будет воевать против нас, получат прощение в этом мире и жизнь вечную в ином; сему мы изумляемся; ибо, если Бог дал вам такую власть, вы должны пользоваться ею более разумно и не побуждать христиан воевать против нас; принимая во внимание, что наши предшественники никогда не были причастны к смерти вашего Иисуса Христа, не владели Святой Землей и даже всегда ненавидели иудеев, которые, согласно вашим хроникам, передали вашего упомянутого пророка в руки Пилата, римского наместника Иерусалима, который и велел казнить его на кресте.

С другой стороны, нам досадно, что италийцы воюют с нами, они, происходящие от нас со всей их славой и могуществом, то есть ведущие свой род от Антенора из племени великого Приама, древнего владыки Трои, прародителя турецкой нации.

Посему, как его преемник, мы намереваемся вновь отстроить этот город Трою, восстановить его владычество и привести всю Европу к нашему повиновению, прежде всего чтобы отомстить за кровь Гектора, за разрушение упомянутого благородного города и осквернение великого храма Паллады. Потому мы и подчинили всю Грецию и ее жителей, как наследников тех, кто совершил это разрушение. К тому же земли эти были обещаны нам пророчествами. Мы призываем ваше благоразумие впредь не давать более таких булл и не побуждать более христиан к войне против нас. Ибо мы не намерены сражаться с ними за их веру, но лишь за светское право, которое мы имеем на их земли. Мы не поклоняемся Иисусу Христу; но, признаемся, мы знаем, что он ваш пророк. К тому же ваш закон, говорят, запрещает вам принуждать кого-либо силой. Итак, если мы воюем с венецианцами, то лишь потому, что они удерживают земли в Европе, которые они узурпировали. Этот народ Венеции не имеет ничего общего с другими народами Италии и мнит себя выше других. Вот почему с помощью великого бога Юпитера мы хотим сбить его гордыню.

Если же, после всех вышеуказанных причин, вы все же захотите воевать с нами, будьте уверены, что мы поднимем всю нашу мощь; мы призовем на помощь императора Органта и других князей и царей Востока; до сих пор они притворялись спящими; но когда они явятся со всей своей мощью, они смогут противостоять не только вашим пешим крестоносцам, которых мы видели, но и всем галлам и латинянам. Если вы поднимете их против нас, мы воззовем к помощи Нептуна, бога моря, и мощью наших кораблей завоюем остров Геллеспонт; оттуда мы войдем в Хорватию и Далмацию и другие северные области. — Дано в нашем триумфальном дворце, в год десятый Магомета, месяца июня».

Народу указывали на хитрость этого Турка, который притворялся, будто хочет завоевать христианский мир лишь для того, чтобы вернуть свою светскую власть, не посягая на веру; каждый из простонародья ясно видел, что не следовало позволять себя обманывать и оставаться без защиты против столь могущественного врага.

Но церемония, которую герцог приготовил, чтобы принять обет рыцарей и дворян, должна была возыметь над ними еще большую силу, нежели подобное письмо. Главными устроителями этого празднества, приготовления к которому длились более трех месяцев, были сир Жан де Ланнуа, сеньор, полный изобретательности и вкуса ко всему новому, оруженосец по имени Жан Бёдан и сир Оливье де Ла Марш, бывший паж герцога, который впоследствии написал повествование о делах своего времени. Герцог беспрестанно занимался с ними всеми деталями, и их держали в большом секрете, чтобы лучше поразить бургундский двор.

Был тогда обычай, что в конце каждого пира представляли интермедию для удовольствия гостей, и один из актеров возлагал венок из цветов на голову принца или сеньора, которому предстояло дать следующий пир [4]. В день пиршества графа д'Этампа, когда трапеза закончилась и блюда были убраны, из соседней залы вышли Дурдан, герольдмейстер графа, и двое его камергеров в бархатных одеждах, подбитых куницей; каждый поддерживал одной рукой венок из цветов. За ними следовала юная дама лет двенадцати, вся сияющая золотом, одетая в фиолетовый шелк, расшитый греческими буквами; она сидела на иноходце, которого вели три оруженосца. Это шествие обошло вокруг стола с пением, остановилось напротив герцога; герольд возвестил в стихах о прибытии сей дамы, которая, по его словам, звалась принцессой Радости. Два рыцаря помогли ей сойти с иноходца; она поднялась на стол по ступеням, дважды преклонила колени и возложила шляпу из цветов на голову доброго герцога; он поцеловал ее и объявил свой пир через восемь дней.

В утро того дня, а именно 9 февраля 1454 года, господин Адольф Клевский выступил защитником в воинском предприятии под именем Рыцаря Лебедя; он принял, как говорили, этот титул в память о происхождении своего дома; в древние времена единственная наследница Клеве, согласно старым хроникам, вышла замуж за рыцаря, который чудесным образом прибыл по Рейну в маленькой лодке, влекомой лебедем. Наградой на турнире должен был стать золотой лебедь, прикрепленный к золотой цепи с рубином на конце, и вручать его должны были дамы.

После сего прекрасного турнира все направились в залу для пира [5]; она была огромна и увешана прекрасными шпалерами, изображавшими подвиги Геркулеса; в ней были поставлены три стола, уставленные прекрасными украшениями. На столе герцога находились: церковь с витражами, колоколами, органом и певчими, чьи голоса аккомпанировали этому инструменту; фонтан, являвший полностью обнаженную фигуру младенца, извергавшего розовую воду; корабль с мачтами, парусами и матросами, карабкающимися по снастям и производящими морские маневры; луг, усаженный цветами и кустарниками, с утесами из рубинов и сапфиров; посредине — фонтан, изображающий святого Андрея на его кресте.

На втором столе можно было видеть: пирог, в котором помещался целый концерт из двадцати восьми музыкантов; замок Лузиньян с его рвами и башнями; на самой высокой показывалась фея Мелузина с ее змеиным хвостом; мельницу, стоящую на холме; наверху была сорока, и люди всех сословий стреляли в нее из арбалета; виноградник, посреди которого находились две бочки — добра и зла, с их сладким или горьким напитком; богато одетый человек предлагал сделать выбор; пустыню, где тигр сражался со змеей; дикаря на его верблюде; человека, бившего по кусту, откуда вылетали маленькие птички; поблизости, под беседкой из роз, рыцарь и его возлюбленная подстерегали птиц, вспугнутых тем человеком, и ловили их, насмехаясь над ним; медведя, на котором сидел шут, карабкающегося на ледяную гору; озеро, окруженное деревнями и замками, с ладьей, плывущей по нему.

Третий стол был меньше; на нем было только три украшения: коробейник, принесший свой товар в деревню; лес Индии с дикими зверями; лев, привязанный к дереву, и рядом с ним человек, бивший свою собаку.

Буфет сверкал золотыми, серебряными и хрустальными сосудами. Над ним возвышались две колонны. На одной стояла статуя женщины, полуодетой в белую драпировку, на которой были написаны греческие буквы; из ее грудей изливался гипокрас. Живой лев был привязан к другой колонне крепкой железной цепью. Сверху читалась надпись: «Не прикасайтесь к моей даме». Вокруг залы тянулись подмостки амфитеатром для зрителей. Герцог Филипп был одет с еще большей роскошью, чем обычно. Уверяли, что на нем было драгоценностей на сумму более миллиона золотых экю. Впервые за долгие годы его одеяние не было полностью черным. Он был одет в черное с серым; его люди также носили эти цвета на своих ливреях.

Когда все расселись, началась служба. Каждое блюдо подвозилось на колеснице из золота и лазури, спускавшейся с потолка. Вместо благословения музыканты из церкви и пирога спели весьма сладостную песнь; затем начались интермедии. Два трубача, сидя спиной к спине на прекрасном коне, играли фанфары, объезжая залу. После появился огромный вепрь, на котором сидело чудовище, получеловек-полугрифон, которое, в свою очередь, несло на плечах стоящего человека. Затем открылся занавес из зеленого шелка, и была разыграна история Ясона и Золотого Руна в честь ордена герцога. Быки, извергавшие пламя, укрощенные Ясоном и запряженные в плуг; дракон, которого он убивал и чьи зубы сеял, а они превращались в воинов, — все это казалось чудесно исполненным. Затем увидели белого оленя с позолоченными рогами, который пел со своим проводником; огненного дракона, пересекшего залу, и соколиную охоту, где два сокола сбили цаплю.

Но все это было лишь мирским развлечением; наконец настала настоящая интермедия. Великан в тюрбане на голове и в длинном одеянии вышел вперед, ведя слона. На животном возвышалась башня, и на ее зубцах виднелась дама. Она носила белое покрывало на манер монахинь и большой черный плащ: то был персонаж Святой Церкви. Его изображал Оливье де Ла Марш. Эта дама казалась весьма заплаканной. Оказавшись перед герцогом, она обратилась с триолетом к великану, который вел ее:

Великан, я хочу здесь остановиться,

Ибо вижу благородное общество,

С коим должна говорить.

Великан, я хочу здесь остановиться,

Сказать им хочу и растолковать

Вещь, что должна быть хорошо услышана.

Великан, я хочу здесь остановиться,

Ибо вижу благородное общество.

Затем она начала длинную жалобу на все зло, причиняемое ей неверными, и взмолилась о помощи герцога и благородных рыцарей, здесь присутствующих. Тогда вошел Золотое Руно с двумя рыцарями ордена, которые вели за руки Иоланду, побочную дочь Бургундского, и Изабо де Нёшатель. Герольдмейстер нес живого фазана, украшенного золотым ошейником с драгоценными камнями. Он отвесил глубокий поклон герцогу, сказал ему, что древний обычай великих пиров был — подносить принцам и сеньорам какую-нибудь благородную птицу для принесения обета, и что он пришел с дамами и рыцарями принести фазана в дар его доблести.

Герцог тогда сказал громким голосом: «Я даю обет Богу во-первых, затем преславной Деве Марии, дамам и фазану, что исполню то, что написано»; и он передал Золотому Руну следующую записку, приказав ему зачитать ее публично:

«Благоугодно ли будет всепресветлейшему и победоноснейшему государю моему королю, без сомнения, предпринять и подвергнуть опасности свою особу ради защиты христианской веры и противостоять проклятому предприятию Великого Турка и неверных; и тогда, если у меня не будет законного извинения по немощи телесной, я буду служить ему своей особой и своей властью в этом святом походе наилучшим образом, какой Бог дарует мне по милости своей. Если же дела моего вышеназванного государя короля будут таковы, что он не сможет отправиться лично и ему будет угодно поручить это какому-либо принцу своей крови или иному предводителю и начальнику своего войска, я буду повиноваться его помянутому уполномоченному, как ему самому. Если же, по великой занятости делами, он не расположен ни идти сам, ни посылать войско, и если другие христианские принцы предпримут сей святой поход, я буду сопровождать их и послужу вместе с ними, при условии, что на то будет воля и дозволение моего государя и что страны, которые Бог мне вверил, пребудут в мире и безопасности. К чему я приложу старания и выкажу такое усердие, что Бог и мир узнают, что не от меня зависело отправиться туда. И если во время сего похода я каким-либо образом узнаю, что упомянутый Великий Турок желает иметь дело со мною один на один, я буду сражаться с ним с помощью Бога всемогущего и его сладчайшей Матери, коих я всегда призываю себе на помощь».

Дама Святая Церковь поблагодарила герцога и начала обходить столы, принимая один за другим обет каждого сеньора и каждого рыцаря. Герцог Клевский, граф де Сен-Поль, господин де Шароле, граф д'Этамп, все принцы и знатные сеньоры дали обет идти в крестовый поход. Воцарилось всеобщее воодушевление; сотрапезники разгорячились; некоторые начали добавлять особые условия к своему обету, как они читали в рыцарских историях или хрониках. Сеньор дю Пон обещал никогда не ложиться в постель по субботам до исполнения своего обета; сир де Отбурден — не отступаться от своего предприятия, пока не получит в свою власть Турка мертвым или живым; сир де Реннекен — не есть по пятницам ничего, что приняло смерть, пока не сойдется врукопашную с врагами святой веры и не доберется, рискуя жизнью, до знамени Великого Турка. Филипп По дал обет не садиться за стол по вторникам и никогда не носить в этом предприятии доспехов на правой руке; на это добрый герцог остановил его и сказал, что надлежит, напротив, явиться туда хорошо и в полном вооружении. Антуан Ролен обещал послужить в этом походе, если отец позволит ему и возьмет на себя расходы; а отец его, Никола Ролен, старый канцлер Бургундии, обязался отправить его туда с двадцатью четырьмя дворянами, содержимыми за его счет. Гюг де Лонгваль поклялся, что, отправившись, не будет пить вина, пока не пустит кровь неверному, и что проведет два года в крестовом походе, даже если останется там один, разве что Константинополь будет отвоеван ранее. Гийом де Вандре обязался не возвращаться, не представив герцогу пленного Турка. Эрар и Кретьен де Дигуан из благородного дома Дамас дали вместе обет сделать все возможное, чтобы опрокинуть первое вражеское знамя, которое увидят; а Кретьен, сверх того, совершить по возвращении воинское предприятие в трех христианских королевствах. Антуан и Филипп, батарды Брабантские, просили быть первыми в авангарде и обещали нести в знак благочестия на перевязи образ Богоматери. Антуан де Турне дал обет нанести удар мечом по короне неверного короля; Жан де Шасса — никогда не поворачивать голову своего коня, пока не увидит завоеванного турецкого знамени; Луи де Шеваллар — не носить, как только окажутся в четырех лье от неверных, ни шаперона, ни шляпы и сразиться с Турком пешим с рукой, защищенной лишь латной рукавицей. Гийом де Монтиньи — носить днем и ночью часть своих доспехов, не пить вина по субботам и одевать в этот день власяницу. Затем одни давали обет сразиться один на один, другие — не возвращаться, пока не опрокинут Турка вверх ногами. Каждый превосходил другого, соревнование и вино горячили их: это было своего рода безумие, так что Жан де Ребреньет, эконом-раздатчик батарда Бургундского, в конце концов поклялся, что если не добьется благосклонности своей дамы до крестового похода, то женится по возвращении на первой даме или девице, у которой будет двадцать тысяч экю.