История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 8

Когда обеты были принесены, вошла дама при свете факелов; она также была одета монахиней, но вся в белом. С ее левого плеча спускался маленький свиток, на котором было написано золотыми буквами: Благодать-Божия; таково было ее имя. Она вела двенадцать рыцарей, одетых в малиновые пурпуэны с черными шоссами и в черно-серых плащах; все покрытое богатейшими вышивками. Они вели за руки двенадцать дам, облаченных в малиновый атлас, с кружевным платьем поверх и широкой золотой бахромой. У каждой также было написано ее имя на плече: то были двенадцать добродетелей: вера, надежда, милосердие, справедливость, рассудок, благоразумие, воздержание, сила, истина, щедрость, усердие и доблесть. Госпожа Благодать-Божия приблизилась к герцогу, объяснила ему в восьми стихах причину своего прибытия и вручила ему записку; сеньору де Креки было приказано зачитать ее.

«Мой благословенный создатель услышал обет, который ты, Филипп, герцог Бургундский и Брабантский, давеча принес, равно как и многие другие благородные мужи и доблестные сердцем. Каковые обеты угодны Богу и Святой Деве Марии, и они посылают меня пред очи императоров, короля, герцогов, принцев, графов, баронов, рыцарей, оруженосцев и прочих добрых христиан, дабы представить им этих двенадцать дам, носящих имя добродетели. Если они и ты пожелаете верить им и пользоваться их советами, вы придете к благому и победоносному завершению вашего предприятия, я останусь с вами, вы стяжаете добрую славу по всему миру и царство райское в конце».

Госпожа Благодать-Божия удалилась, представив двенадцать дам; когда мистерия завершилась, они сняли свои надписи и принялись танцевать со своими рыцарями; то были первые дамы и самые знатные сеньоры двора, исполнявшие эту интермедию.

Затем вошли герольды, дабы учинить дознание у дам, кому они присуждают награду за утренний поединок. Нашли, что никто не ломал копья столь изящно, как господин де Шароле; мадемуазель Изабелла де Бурбон и мадемуазель д'Этамп вручили ему награду и даровали ему поцелуй, согласно обычаю, пока герольды возглашали: Мон-Жуа! затем вновь принялись танцевать далеко за полночь.

Граф де Сен-Поль, дабы продолжить эту череду празднеств, велел объявить, что через месяц устроит в городе Камбре большой турнир, где он будет защитником вместе с сорока рыцарями [6]. Это воинское предприятие должно было совершиться во имя рыцаря Единорога. Но герцог уже начал быть весьма недоволен графом де Сен-Полем; он находил его слишком приверженным интересам короля, чьим послом, как мы видели, он был. В своем обете фазана он сделал прямую оговорку о воле короля, как если бы не был подданным герцога Бургундского. Кроме того, он был в числе тех сеньоров этого двора, которые выказывали себя все более и более недовольными высокой милостью Антуана де Круа, камергера герцога, и всего этого дома. Ранее он, довольно неохотно и по просьбе герцога, обручил свою дочь Жаклину, еще ребенка, с Филиппом, сыном сира де Круа, и даже передал ее семье ее нового мужа. Однако этот союз не нравился ему все больше и больше и казался слишком неравным; сир де Круа, сколь бы могущественным он ни стал, был простым дворянином; а из дома Люксембургов вышло четыре императора; он был в родстве со всеми королями христианского мира. Итак, понадобилась вся власть герцога Бургундского, чтобы заставить графа де Сен-Поля согласиться на этот неравный брак; теперь же, видя, что милость принца ускользает от него, он требовал дочь обратно. Позже он даже послал за ней вооруженной рукой; но сир де Круа, который держал ее в городе Люксембурге, велел запереть ворота и послал сказать графу де Сен-Полю, что брак уже свершился [7]. Граф де Сен-Поль также навлек на себя вражду графа д'Этампа во время войны с Гентом из-за какой-то ссоры по поводу командования авангардом.

Герцог решил поэтому выказать ему свое неудовольствие и объявил, что ни он, ни его слуги не появятся на турнире Единорога. В то же время он расстроил замысел, которым граф де Сен-Поль давно занимался: брак его сына Жана де Люксембурга с мадемуазель Изабеллой, дочерью герцога де Бурбона. Герцог де Бурбон уже дал на это согласие; но мадемуазель Изабелла всегда воспитывалась при бургундском дворе, и ее дядя, герцог Филипп, распоряжался ею более, чем ее отец. Он внезапно решил выдать ее замуж за господина де Шароле.

Герцогиня Бургундская имела иные виды [8]; она была принцессой Португальской, дочерью госпожи Филиппы Ланкастерской и всегда любила Англию более, нежели Францию. Ее замыслом было поэтому женить сына на дочери герцога Йоркского, того самого, кто в тот самый момент оспаривал корону у короля Генриха VI. Герцог Филипп пожелал положить конец этим тайным переговорам, которые ему не подходили. Герцогиня имела влияние на сына; она внушила ему большое предпочтение к браку, которого желала; несколько сеньоров также были настроены против выбора герцога. Поэтому он встретил противодействие в своем совете и в своей семье; батард Бургундский, бывший в большой дружбе с господином де Шароле, особенно поддерживал желание герцогини.

Герцог Филипп призвал своего сына: «Я узнал, что ты, кажется, противишься браку, который я хочу, чтобы ты заключил. Не знаю, кто тебя подталкивает; но мне сказали, что ты хотел бы жениться в Англии. Знай же, что если у меня и были большие союзы с англичанами, дабы отомстить за смерть моего отца, то никогда от этого сердце мое не было английским. Если бы я узнал, что ты заключаешь этот брак и желаешь этого союза, я изгнал бы тебя из моих земель, и ты никогда не пользовался бы владениями, коими я обладаю. Более того, если бы я подумал, что мой побочный сын, здесь присутствующий, или кто-либо другой советует тебе это, я велел бы посадить его в мешок и бросить в реку».

Герцог не пожелал долее медлить с исполнением своей воли. Согласия ни герцога, ни герцогини де Бурбон еще не было. Будущие супруги были двоюродными братом и сестрой, и прежде всего требовалось разрешение папы; неважно, надлежало заключить помолвку, с тем чтобы совершить бракосочетание позже, когда будут получены согласие и разрешение.

Причиной такой поспешности герцога было то, что он хотел отправиться в Германию, где должен был совещаться с императором и князьями на рейхстаге в Регенсбурге о замыслах крестового похода. Он оставил графа де Шароле своим генеральным наместником и поручил ему управление своими государствами Фландрии, дав ему в советники канцлера Бургундии, сира де Круа и Пьера де Гу; затем двинулся в путь к концу марта 1454 года, почти не объявив о своем отъезде, со свитой примерно в сто человек, не взяв с собой никого из главных своих служителей, кроме Симона де Лалена и Филиппа По.

Два дня спустя обнародовали указ, который он держал в строгом секрете и который вызвал большое удивление [9]. Столько пиров, турниров, интермедий и пышных увеселений сильно расстроили его финансы. Дабы несколько поправить их и излечить бережливостью то, что стоила ему его расточительность, его указ увольнял на два года всех служителей его отеля, не предоставляя им никакого жалованья. Были среди них и такие, кто служил ему долгое время и не имел иных средств. Другим причитались крупные суммы, выплата коих не была ни обещана, ни определена. Лучники гвардии телохранителей роптали и говорили, что пойдут служить в Англию. Вся эта толпа слуг разных званий, привыкших жить на широкую ногу в этом большом доме, всегда столь изобильном, не знала более, куда идти, а придворный шут говорил, что герцог сломал ручку у бараньей ноги [10].

Герцог пересек графство Бургундское и вступил в Швейцарию [11]. Его союзники, господа Берна, устроили ему великолепный прием. Маленькие дети города несли знамена с его гербами и кричали: Да здравствует Бургундия! В Бадене, Аарау, Цюрихе, Констанце был тот же прием. Ему выходили навстречу; города брали на себя все эти расходы; словом, его повсюду принимали так, будто он был государем, столь велика была его слава в христианском мире. Когда он вступил в Германию, усердие было еще больше. Князья и сеньоры земли Швабской являлись, дабы составить ему кортеж со всеми своими людьми, слали ему подарки и продовольствие; самому императору не оказали бы такого приема. Граф фон Вальдбург отличился среди всех. Он принял герцога в своем замке Вальдзе; затем сопровождал его во время всего путешествия, будто был его подданным и слугой. Города оказывали ему не меньшие почести; по его рекомендации они освобождали своих узников; споры, которые они имели между собой или с сеньорами, представлялись на его суд. В Ульме, где он провел несколько дней, князья Вюртембергского дома каждый день слали ему дичь, вино, овес для его коней; и граф Ульрих Вюртембергский, женившийся на его кузине Маргарите Савойской, приехал заклинать его проехать через его город Штутгарт на обратном пути из Регенсбурга. Герцог Альбрехт Австрийский прислал к нему посольство, дабы также просить его направить свой путь через его владения, затем принял его с великой пышностью в Гюнцбурге и подарил ему коней и оружие при отъезде. Герцог Людвиг Баварский, его родственник и союзник, выказал не меньшее великолепие в своем гостеприимстве; проведя его через свои города Лауинген, Райн и Ингольштадт, он доставил его в Регенсбург по Дунаю на пышно украшенных ладьях.

Он не застал там императора. Фридрих Австрийский, которого десятью годами ранее герцог так хорошо чествовал в Безансоне, вовсе не был принцем, сильно любящим войну или рыцарство. Он помышлял лишь о своем покое и даже не искал увеличения своего могущества. Ему предлагали короны Богемии и Венгрии, а он от них отказался. Слава о нем шла дурная среди сеньоров и рыцарей. Они находили его сонным, трусливым, тяжелым, мечтательным, меланхоличным, скупым, скрытным, позволяющим оскорблять себя в лицо, не имея мужества отомстить; словом, нечувствительным к чести [12]. Итак, он был весьма далек от того, чтобы войти в авантюрные замыслы крестового похода. Кроме того, все эти почести, что германские князья воздавали герцогу Бургундскому, эта пышность, коей он был окружен, ему вовсе не нравились [13]. Он не приехал в Регенсбург, а, напротив, удалился в свое герцогство Австрийское. Однако посол и его секретарь Эней Сильвий Пикколомини были отправлены туда от его имени. Единственным германским принцем, явившимся на этот рейхстаг, был маркграф Бранденбургский; пришлось назначить другую встречу в ноябре месяце, во Франкфурте, чтобы урегулировать планы крестового похода. Герцог не хотел столь долго отсутствовать в своих государствах. Там уже начинали беспокоиться о том, что с ним сталось; одни говорили, что император велел схватить его и держит взаперти в какой-нибудь крепости, как некогда короля Ричарда; другие доходили даже до того, что объявляли, будто добрый герцог умер в этом дальнем путешествии; ему надлежало подумать о возвращении. Он извинился, что не приедет лично во Франкфурт, но обещал прислать туда послов. Маркиз Бранденбургский и некоторые имперские города Германии настаивали, чтобы он еще погостил в Германии, дабы принять празднества, которые повсюду хотели устроить в его честь. Он учтиво отказался, провел некоторое время в Ландсхуте у герцога Баварского, где заболел; затем в Штутгарте у графа Вюртембергского; оттуда — во владениях герцога Альбрехта Австрийского и вернулся в Швейцарию через Базель.

Он еще застал празднества и в своей земле Бургундской, в Нозеруа, у принца Оранского, и у сира д'Отре из дома Вержи, который женил своего сына на дочери графа де Нёшателя, сестре маршала Бургундского. Этот союз между двумя самыми большими домами провинции дал повод к большим увеселениям, где собралась вся знать. Маршал Бургундский продолжал быть в высочайшей милости у герцога и заслуживал ее своей службой.

Он только что успокоил жестокий мятеж в Безансоне [14]. Этот город, благодаря также его заботам, находя себя слишком плохо защищенным далекой властью империи и императора, отдался герцогу Бургундскому. Он отказался от своих привилегий имперского города. По предложению своих магистратов и с согласия народа было постановлено, что герцог, как граф Бургундский, учредит должность судьи, который будет его представлять и заседать с ректорами и губернаторами коммуны для суждения всех дел: без него нельзя было смягчить ни одного штрафа; граф получал половину доходов от правосудия и половину габелей, уже введенных и тех, что будут введены; он назначал капитана на своем жалованье для надзора за укреплениями и всего, что касалось войны; словом, город переходил под охрану герцога и его преемников.

Вскоре после этого договора в городе вспыхнул бунт против архиепископа, и его замок Бюргиль был разграблен. Когда волнение улеглось, было условлено, что город возместит ущерб. Мятеж тогда стал жестоким; народ отказался платить сумму, наложенную по этому поводу, утверждал, что ее следует взимать только с зачинщиков беспорядка и что, кроме того, магистраты должны отчитаться о своих счетах; затем он изгнал их и назначил других вождей. Богатые горожане, под угрозой для своей жизни и имущества, спасались бегством; их дома были разграблены.

Маршал Бургундский отправился в Безансон с небольшой свитой, рассчитывая все умиротворить. Вместо того чтобы преуспеть в этом, он сам подвергся нападению на улице и подвергся некоторой опасности. Герцог, точно осведомленный обо всем происходящем, приказал собрать латников для подавления этого бунта. Маршал собрал их до тысячи шестисот, но ему не понадобилось применять силу; жители были охвачены страхом; город опустошала эпидемия, и он покорился. Маршал заставил его уплатить восемь тысяч франков за расходы, причиненные бунтом; несколько человек из тех, кого считали зачинщиками, были повешены в Гре, и их головы отправлены в Безансон.

Герцог провел несколько месяцев в своих французских владениях; в Невере у него было свидание с герцогом Орлеанским [15]. Он говорил ему о замыслах крестового похода, о совещаниях, которые он имел по этому поводу в Германии, о собрании, которое должно было состояться во Франкфурте, и о своем намерении отправить послов к королю, дабы узнать его намерения. Он также обсуждал брак господина де Шароле. Его сестра, госпожа Агнеса, герцогиня де Бурбон, приехала в Невер, но не сам герцог, которого подагра задерживала в Мулене. Папское разрешение прибыло; король велел ответить, что дает свое согласие на этот союз. Некоторые затруднения возникли только из-за приданого, потому что совет Франции возражал против того, чтобы в него входила сеньория Шато-Шинон, бывшая, как говорили, мужским фьефом. Герцог согласился принять иные владения; он спешил завершить это дело. Не желая дожидаться своего возвращения во Фландрию, не считаясь с желанием герцогини де Бурбон, у которой был замысел поехать на свадьбу, он послал Филиппа По со всей поспешностью в Лилль с приказом, чтобы тотчас же брак был отпразднован и свершен. Герцогиня Бургундская, хотя и желала иного союза, очень любила мадемуазель де Бурбон, которая воспитывалась в ее доме; она охотно повиновалась приказаниям мужа, и господин де Шароле, с того момента, как госпожа Изабелла стала его женой, выказывал ей величайшую и вернейшую любовь. То был пример весьма редкий и весьма почитаемый во времена, когда принцы так мало уважали верность брака и когда каждый ставил себе в славу обманывать женщин; даже прелаты и люди церкви, говорили, были еще распутнее прочих [16].

После собрания во Франкфурте герцог, бывший еще в Дижоне, послал Симона де Лалена к королю, чтобы отчитаться о том, что только что было улажено в Германии. Совет Франции не мог быть сильно расположен к этому крестовому походу, о котором так много говорили. Мудрые люди, входившие в него и коих король много слушал, помышляли гораздо более о том, чтобы исцелить недуги королевства и поднять его из долгого разорения, нежели о том, чтобы искать славных и дальних предприятий. К тому же в течение предшествовавшего 1453 года война возобновилась; блаженный покой, которым начали было наслаждаться, был нарушен; и, хотя все обернулось славно для оружия Франции, еще не совсем оправились от этого нового бедствия.

После завоевания Бордо и Гиени жители сначала выказывали себя верными французами и радовались тому, что избавлены от владычества старинных врагов королевства [17]. Но вскоре губернаторы финансов короля пожелали собирать в провинции те же подати, что уплачивались в остальной Франции. Они находили особенно необходимым установить эту талью для латников, которая взималась всегда, хотя война окончилась и англичане были изгнаны. Сначала попытались убедить жителей Бордо, что они должны согласиться на это добровольно. «Это для вашего же блага, — говорили им. — Король желает держать вас в мире и безопасности. Англичане, которые приезжали покупать ваши вина и продавать вам свои сукна и шерсть, сожалеют об обладании вашей страной и о выгоде, что давала им торговля. Они, без сомнения, предпримут что-нибудь против вас. Напротив, у них не будет этой дерзости, если у вас будут хорошие гарнизоны из латников и вольные стрелки, готовые вооружиться по первому известию. К тому же деньги от этой тальи не пойдут в сундуки короля; они будут истрачены у вас же на людей, взятых и набранных в провинции; вы сами будете им платить».

Все эти речи не убеждали гасконцев. Они питали крайнее недоверие ко всем королевским финансистам и воображали, что уплачиваемые ими деньги ни честно не употреблялись, ни верно не расходовались. Кроме того, провинция и города полагались на свои привилегии, возобновленные королем, скрепленные его печатью, снабженные его подписью. Жители не были столь же послушны, как жители других областей королевства, которые, довольные тем, что избавлены от беспорядка и видят конец своим бедствиям, платили без особого ропота подати, установленные вопреки старинным обычаям по единой воле короля. Когда увидели, что ловкостью или силой королевские чиновники хотят непременно добиться своего, бордосцы и другие жители Гиени отправили депутатов в Бурж к королю. Они представили, что наилучшее и вернейшее средство держать страну в покое и безопасности против англичан — это оставить ей ее вольности, сдержать обещания данные и скрепленные клятвой, заставить там любить и уважать имя короля. «Англичане и не подумали бы возвращаться, — говорили депутаты, — если бы знали, что все жители пребывают в единении и довольстве. Случись им на это отважиться, города сумели бы защититься сами без гарнизонов латников. Тогда как, если нас заставят платить больше, чем во времена англичан, в то время как торговля наша уже сократилась, будет много недовольных, и враги сумеют этим воспользоваться».

Такие советы были мудры, но они не были услышаны, и депутаты вернулись, не принеся доброго ответа от короля. Тогда недовольство сильно возросло. Каждый негодовал на то, что не держат обещаний, скрепленных клятвой, что собираются нарушить привилегии и обременить провинцию поборами, тяготившими королевство. Духовенство, богатые горожане Бордо были особенно одушевлены живым сожалением о том, что подпали под власть короля. Со своей стороны сеньоры Гиени, несмотря на данные ими клятвы, всегда оставались англичанами в сердце. Гарнизоны были малочисленны; армия Франции не была собрана; составился заговор, дабы призвать обратно англичан. Сиры де Леспар, де Розан, д'Англад, де Ланжак были его главными вождями. Сир де Дюра уже отправился в Англию; он поступил там на службу. Сир де Леспар также переправился туда и обещал англичанам, что если пошлют армию в Медок, все города не замедлят сдаться.

Правление королевы Маргариты и герцога Сомерсета в этот момент установилось немного лучше. Герцог Йоркский, после того как взялся за оружие, дабы потребовать своего права на корону, покорился с условием, что герцог Сомерсет будет посажен в тюрьму для свершения над ним суда. Но как только он распустил свою армию, герцог Сомерсет был освобожден и вернул себе всю свою власть. Дабы восстановить честь Англии и удовлетворить волю всего народа, гневавшегося за потерю прекрасных завоеваний короля Генриха V, он поспешил принять предложения сеньоров Гиени. Армия в пять тысяч бойцов была поставлена под командование доблестного лорда Тальбота. Ему было тогда восемьдесят лет, но ни один английский капитан не имел столь великой славы; ни один не одерживал столь славных побед над французами. Король Карл, получив его в качестве заложника после взятия Руана, благородно вернул ему свободу без выкупа и позволил совершить паломническое путешествие, которое тот хотел предпринять на юбилей в Рим в 1450 году.

Лорд Тальбот высадился на побережье Медока в октябре 1452 года; несколько дней спустя Бордо открыл ему ворота, выдав даже сира Оливье де Коэтиви, капитана города, и сира дю Пюи-дю-Фу, который был мэром, назначенным королем.

Король находился тогда в Форе, занятый заключением договора с герцогом Савойским. Получив это печальное известие, он зрело обсудил его в своем совете. Решение его было тотчас принято — вновь завоевать Гиень и не потерпеть такого предательства. Он послал все подкрепления, какие можно было собрать, графу де Клермону, своему генеральному наместнику, чтобы привести гарнизоны в состояние сопротивляться до того момента, когда он сможет со всей своей мощью начать сильную войну. Жоашeн Руо, Аманжё д'Альбре, сир д'Орваль и другие капитаны выступили во главе шестисот копий и значительного числа лучников. Так англичане не смогли добиться больших успехов. Граф де Дюнуа был оставлен для защиты Нормандии.

Зима прошла в сборе ордонансных рот, в призыве вольных стрелков, во всех приготовлениях. Они не были завершены раньше июня месяца 1453 года. Король тогда выступил из Лузиньяна и прибыл в Сен-Жан-д'Анжели. Осада была сначала предпринята против Шале, который англичане укрепили. За четыре дня крепость была взята штурмом, и все французы, которые там находились, были повешены без пощады старанием Тристана-Пустынника, прево маршалов. Жонзак и Монтандр сдались. Многие капитаны хотели, чтобы тотчас двинулись к Бордо. Сир Жан Бюро, начальник артиллерии, которого слушали более, чем кого-либо, на военных советах, предложил осадить Кастийон, на Дордони, чтобы овладеть течением реки.

Между тем жители Бордо беспокоились, видя, что армия короля приближается без всяких препятствий. Они напомнили лорду Тальботу, что когда они сдались ему, то с условием быть защищенными против французов; что сам он обязался противостоять с десятью тысячами бойцов всей мощи короля Франции; что к нему прибыли подкрепления из Англии и что важно спасти Кастийон. Лорд Тальбот ответил холодно: «Можно дать им подойти еще ближе; будьте спокойны. С Божьей помощью я исполню свое обещание, когда найду время и место благоприятными». Но эти слова не удовлетворяли горожан; они боялись, что их предадут; начался ропот, а их добрая воля была так необходима, что лорд Тальбот решился сражаться.

Он покинул Бордо со всей своей армией и пришел сначала в Либурн. Французы едва начали осаду Кастийона. Однако Жан и Гаспар Бюро спешно приказали возвести семистам рабочим, бывшим под их началом, крепкие земляные укрепления и палисады, защищавшие всю их грозную артиллерию. Жоашен Руо и сир Пьер де Бово, во главе вольных стрелков, расположились в аббатстве, находившемся ближе к городу, со стороны дороги из Либурна. Лорд Тальбот, предупрежденный посланиями гарнизона Кастийона, шел всю ночь и на рассвете напал на аббатство. Англичане обрушились с громкими криками на вольных стрелков; никаких мер для сопротивления им еще не было принято. Среди французов началось смятение; лучники обратились в бегство; но начальники и несколько дворян, бывшие с ними, сделали столько и повели себя столь доблестно, что сплотили своих людей. Сир Руо вдохновлял мужеством лучников, которыми он был любим более, чем любой другой предводитель армии. Он говорил им: «Разве я не обещал вам жить и умереть с вами? Неужели же вы хотите меня покинуть?» — и бросался в бой одним из первых. Не раз его сбивали с коня; лучники поднимали его и начинали оказывать лучшее сопротивление, чтобы в добром порядке вернуться в лагерь. Оттуда видели все их бедственное положение; однако никто не вышел из укрепления, чтобы им помочь, настолько решено было не ввязываться в битву. Наконец сир Руо и лучники, потеряв многих своих, сумели присоединиться к армии. Лорд Тальбот, видя ее столь хорошо укрепившейся в своем лагере, сначала вернулся в аббатство, которое только что захватил. Было еще очень раннее утро, и обедня не была отслужена. Он велел позвать капеллана, чтобы отслужить ее; в ожидании он позволил выбить днища у бочек с вином, найденных в аббатстве, и все его солдаты принялись пить.

Когда обедня началась, какой-то местный житель прибежал к лорду Тальботу и сказал ему: «Монсеньор, французы покидают свой парк и бегут; вот время или никогда исполнить ваше обещание». Старый капитан, при всем своем умении, имел такое желание отомстить за честь Англии, он так ясно видел важность одержания победы, чтобы сохранить верность жителей Бордо, что без дальнейших разведок, не послав удостовериться в этом какого-нибудь воина или гербового офицера, он прервал мессу и воскликнул: «Да не услышать мне никогда мессы, если сегодня я не обращу в бегство французов, что находятся в этом парке!» Тотчас он распорядился всем для атаки и, не медля, повел своих людей к укреплению французов. «Монсеньор, — сказал ему старый английский дворянин по имени сэр Томас Каннингем, который долгое время носил его знамя, — вам принесли ложное донесение; взгляните на глубину рва и на выправку этих людей; у них вовсе не такой вид, будто они помышляют об отступлении. Вы ничего не выиграете на сей раз; мое мнение таково, что следует возвращаться. Страна за нас; продовольствия у нас не будет недостатка, и с небольшим терпением мы уморим французов голодом».