Маньчжурский гамбит. Книга пятая

Глава 1

Еремей высадил нашу троицу за два квартала до нужного места. Я велел вознице ждать в неприметном тупике, надежно скрытом за обломками полусгоревшего пакгауза. Райончик тот еще, не хотелось бы по возвращении не найти лошади с пролеткой, а Еремея обнаружить с лишней дыркой в теле. Судя по тому, какие ощущения у меня вызывает это место, такое вполне реально. Я прямо будто в ранние 90-е попал, когда каждый день мог оказаться последним.

От места, где притаился Еремей, пошли пешком. Помимо прочего, хотелось осмотреть возможные пути отхода. Пожалуй, впервые с того момента, как я оказался в Харбине, у меня возникла потребность реально позаботиться о безопасности. Тимоха, конечно, крут. Да и я вроде не дурачок, даже несмотря на новое тело. Однако отнестись легкомысленно к посещению заведения, где собирается всё возможное отребье Харбина – признак клинического идиотизма, коим никто из нас не страдает.

Под подошвами ботинок вместо плотного снега хрустела промерзшая насмерть помойка. Заледенелые картофельные очистки, битое стекло, конский навоз и куски шлака превратили дорогу в сплошную полосу препятствий. Кривые вывески на русском, китайском и английском языках жалобно скрипели на ветру, добавляя и без того нерадужной обстановке мрачной атмосферности. Из темных, неприветливых подворотен несло гнилью, сыростью и безнадегой.

Редкие прохожие, попадавшиеся нам по дороге, шарахались в сторону от трех мужчин в подозрительно приличной одежде. Наш респектабельный внешний вид пугал местных обывателей. Пожалуй, явись мы сюда в драных тулупах с кинжалами и пистолетами в руках, реакция была бы не такой ярко выраженной.

– Вон то здание, – Манджгаладзе указал рукой на угловое мрачное строение, сложенное из потемневшего кирпича.

Выглядел трактир не менее колоритно, чем весь район. Окна надежно закрывали глухие дощатые ставни, укрепленные железными полосами. Над входом болтался кусок ржавой жести с полустертой надписью «Убежище». Из-за двери раздавалась целая какофония звуков. А еще оттуда отвратительно несло сивухой, смешанной с табачным дымом и каким-то дерьмом. Этот запах висел в воздухе невидимым плотным облаком, перебивая даже обжигающий маньчжурский мороз.

Я с удивлением покосился на Манджгаладзе.

– Михаил, представить не могу, как вас занесло в подобное место… Вы же здесь бывали, так понимаю. Если знаете Гастона и само заведение.

– Бывал, – усмехнулся грузинский аристократ, – и, поверьте, никогда не вернулся бы обратно, не возникни нужда разыскать француза. А насчет причин… – он покачал головой. – Не хотелось бы вспоминать, князь. Первые месяцы моего пребывания в Харбине были особенно тяжелыми.

Мы подошли ближе, остановились.

Из кабака доносился нестройный гул голосов. Отборная ругань на русском мешалась с французскими проклятиями, отрывистым немецким лаем и гортанной китайской бранью. Внутри определенно отдыхал настоящий интернационал, собравшийся на самом дне социальной лестницы Харбина.

На входной двери виднелись приличные вмятины. Такое чувство, будто кто-то пытался с боем брать на таран это заведение. Возле выщербленного крыльца громоздились грязные бочки из-под сивухи. От них несло особенно сильно.

Чуть в стороне, скрываясь в тени, стояли двое парней. Они курили, пряча папиросы в рукавах. Морозный ветер донес до меня обрывки их тихого разговора:

– …перо под ребро, и тело в прорубь. Главное, саквояж сразу рви…

В нашу сторону эта парочка даже не глянула. Люди были заняты делом, обсуждали четко спланированную мокруху.

С противоположной стороны, привалившись к обледенелой стене плечом, стоял на коленях избитый до полусмерти, в стельку пьяный мужик. Верхняя одежда отсутствовала, рубаха была порвана и испачкана кровью. Бедолагу с булькающим хрипом рвало прямо на истоптанный снег. Он мычал, слепо мотая разбитой головой, но подняться на ноги не имел сил.

Метрах в десяти от входа, сливаясь с полумраком узкой подворотни, застыла троица уличных шакалов. Молодые, наглые, с надвинутыми на глаза козырьками. Парни не переговаривались, лишь хищно пасли дверь кабака. Выжидали, когда наружу вывалится захмелевший клиент, чтобы вмиг обчистить его до нитки.

И это все, хочу заметить, посреди белого дня. Время едва приблизилось к трем часам. Что же тут происходит ночью?

Тимоха с откровенным недовольством оглядел фасад заведения.

– Знал бы ваш батюшка, Павел Саныч, в каких местах приходится бывать его наследнику… – казак тяжело вздохнул. – Проклял бы меня за то, что допускаю такое.

Вахмистр сунул руку под шинель, проверил «маузер» и кинжал. Поудобнее расположил их, чтобы оружие можно было максимально быстро вытащить из-под полы.

– Держитесь за моей спиной, ваше сиятельство, – процедил он, мрачно зыркая взглядом по сторонам. – Чую шкурой, добром этот визит не кончится. Место дрянное.

Я лишь коротко кивнул. Конкретно в данный момент спорить с Тимофеем и разыгрывать из себя крутого парня было глупо.

Михаил глубоко вздохнул, собираясь с духом, направился к двери. Протянул руку к створке, но открыть ее не успел.

Сначала раздался громкий рев. Он шел по нарастающей, откуда-то из самого нутра «Убежища». Будто в сторону выхода летит пушечное ядро. Затем – мощный звук удара. Тяжелая дверь ухнула, с треском распахнулась, долбанувшись о стену. Мимо нас на приличной скорости пролетел мужик лет сорока, без головного убора, в рваной матросской куртке. И когда я говорю «пролетел», то это вовсе не ради красного словца. Бедолагу буквально вынесло из заведения спиной вперед. Его руки и ноги были смешно раскинуты в стороны, а на разбитой в кровь физиономии застыло крайне удивленное выражение. Такое чувство, будто ему дали пинка прямо в живот, и он по инерции вынес дверь собственным телом.

Мужик рухнул в грязный сугроб, взметнув облако колючей ледяной пыли. Хрипло крякнул, попытался перевернуться на живот, но в итоге лишь выплюнул на истоптанный снег сгусток темной крови вместе с парой зубов и окончательно затих.

Михаил, чудом избежавший столкновения с летящим матросом, замер, прижавшись к кирпичной кладке. Грузинский аристократ нервно поправил сбившуюся шапку, отчаянно пытаясь сохранить лицо. Выходило скверно. Бледность проступила даже сквозь морозный румянец.

Из распахнутой двери наружу выплеснулась удушливая волна спертого воздуха. Запах немытых тел, кислого перегара и выразительного духа свежей крови, который ни с чем не перепутаешь, ударил в ноздри. Внутри кабака творился локальный армагеддон. Воздух сотрясала забористая, многоэтажная ругань, сквозь которую прорывался звон бьющегося стекла и треск ломающейся древесины.

Мгновенно оценив обстановку, вахмистр покосился в мою сторону. Взгляд Тимофея был красноречивее любых слов. Казак безмолвно спрашивал, не пора ли нам развернуться и уйти подобру-поздорову, пока мы не стали частью этого интернационального мордобоя? За себя пластун совсем не переживал, но его беспокоила моя безопасность.

Вообще, здравый смысл настойчиво советовал мне держаться подальше от заведения, где творится форменный мордобой и поножовщина. А вот интуиция упрямо твердила обратное. Подобные стихийные побоища редко возникают на пустом месте. У них всегда есть конкретный катализатор. И что-то мне подсказывает: этот катализатор носит имя Гастон. Отступимся сейчас – можем потерять шанс заполучить спеца, который разбирается в танках.

– Идем, – скомандовал я, отодвигая пластуна с дороги. – Нам нужен этот чертов француз.

Вахмистр недовольно что-то буркнул под нос, однако перечить не посмел. Он первым шагнул в зловонный сумрак «Убежища».

Основной зал кабака располагался в полуподвале. Вниз вели крутые каменные ступени, истертые тысячами подошв до состояния опасной скользоты. Спускаться пришлось осторожно. Риск сломать шею был достаточно реален.

Пространство «Убежища», предназначенное для гостей, напоминало трюм пиратского галеона, который конкретно в данный момент пираты берут на абордаж. Деревянные колонны, подпирающие потолок, хранили глубокие зарубки от ножей. Вдоль стен жались сколоченные из грубой доски кабинки, большинство из которых сейчас пустовали. Основная часть посетителей была занята чрезвычайным делом – коллективным мордобоем.

Главные события происходили в самом центре помещения. Это был не киношный кулачный бой с благородными правилами, а первобытная, грязная свалка. Сцепившийся клубок тел колыхался, распадался на части и сходился вновь. В дело шло всё: розочки от разбитых бутылок, оторванные ножки стульев, тяжелые глиняные кружки. Озверевшая толпа топтала упавших, не разбирая, где свои, а где чужие.

Мое внимание мгновенно приковала фигура в центре месива. Мужик лет тридцати. Худой, жилистый, со светлыми, растрепавшимися волосами. Рубаха на нем превратилась в окровавленные лохмотья, обнажив покрытый белесыми шрамами торс. Он дрался с исступлением обреченного, напоминая сорвавшегося с цепи берсерка.

Его движения были лишены всякой осмысленности. Только голая, неконтролируемая ярость. Парень не пытался защищаться. Получив сокрушительный удар в скулу от здоровенного китайца, он лишь мотнул головой, сплюнул кровь и тут же мощно ответил коленом в пах нападавшему. Следом перехватил летящий ему в спину табурет и с размаху опустил его на голову очередного противника. Сухое дерево брызнуло щепками во все стороны.

Под массивной столешницей барной стойки прятался хозяин заведения. Пузатый, лысеющий грек с блестящей от пота физиономией. Он вжимался в пол, опасливо выглядывая наружу лишь тогда, когда в его сторону не летела посуда. В руках трактирщик судорожно сжимал короткую свинцовую трубку. Что он собирался ею делать, не знаю. Сложно мочить противников, когда ты сидишь в укрытии.

Зато орал грек так громко, что его визгливый голос перекрывал шум драки. В Харбине, где смешались десятки наций, языком межнационального общения давно стал русский, поэтому суть претензий улавливалась отлично.

– Гастон! Угомонись, выродок французский! – надрывался Пападопулос в сторону белобрысого жилистого парня. Изо рта грека летела слюна, а физиономия от нервоза стала совсем красной. – Выкиньте его на мороз! Вышвырните эту тварь! Или прибейте к чертям собачьим, только столы не ломайте! Убьете – я сам полиции заплачу!

Слова трактирщика окончательно расставили все точки над «и». Обезумевший берсерк и есть тот самый Гастон, который мне нужен. И находится он в самом центре драки. Вот так запросто к нему не подберешься. Придется прорываться с боем. Зашибись расклад.

– Стой здесь, Михаил. В драку не лезь, береги спину, – велел я грузину.

Князь в предстоящем деле будет только помехой. Придется не только о себе беспокоиться, но и его прикрывать.

Скинул шубу, чтобы не мешала. Сунул ее в руки Манджгаладзе. Торопливо закатал рукава свитера. Оружие доставать пока не торопился. В подобной толкучке пистолет легко выбьют, а шальная пуля может зацепить нужного нам француза. Рисковать единственным танкистом в радиусе тысячи верст совершенно не входило в планы. Сегодня он требуется мне живым и, желательно, в относительно целом состоянии.

Повернулся к вахмистру. Казак уже подобрался, готовый в любую секунду сорваться с места.

Шинель он тоже вручил Михаилу. Грузинский аристократ теперь напоминал гардеробщика, который случайно оказался не в том месте.

– Тимофей, цель – француз. Пробиваемся к нему, забираем и уходим. Даю тебе полный карт-бланш. Можешь действовать, как считаешь правильным. Хоть замочи тут всех, мне плевать. Главное – вытащить Гастона.

– Павел Саныч, я сам… – попытался вахмистр высказаться по поводу приказа.

– Нет, – категорично отрезал я. – Слишком много людей. Один даже ты не пробьешься. Идем вдвоем. Это не обсуждается.

Пластун недовольно поморщился, потом кивнул и ринулся вперед.

Давненько мне не приходилось участвовать в подобных мероприятиях. Драка в кабаке реально напоминала первобытный хаос. Уклонившись от летящей в голову расколотой табуретки, с ходу вклинился в плотную людскую массу. Какая-то пьяная рожа попыталась преградить путь, размахивая пустой бутылкой. Тратить время на обмен классическими ударами не стал. Короткий, отработанный выпад – и носок моего ботинка с хрустом впечатался в колено противника. Мужик истошно завыл, оседая на заплеванный пол.

Дальше продвигался, работая локтями и коленями. Никакого благородства. Только максимальная эффективность и откровенный беспредел уличной потасовки. Попавшемуся под руку верзиле в рваной тельняшке просто выдавил растопыренными пальцами глаза, заставив того с воплем отшатнуться и бросить свой нож. Следующему, пытавшемуся схватить меня со спины, нанес удар основанием ладони снизу вверх, точно в выставленную челюсть. Клацнули зубы, обмякшее тело отлетело на соседний стол, с треском ломая дубовые доски.

Кабак ревел тысячеголосым зверем. Вокруг мелькали искаженные злобой лица и кулаки. Увернулся от летящей пивной кружки, подхватил с пола остатки стула. Размахнувшись, впечатал в спину мешающегося на пути китайца. Тот рухнул лицом прямо в месиво битого стекла и разлитой сивухи.

Сбоку вынырнул тощий, но юркий оборванец с железкой в руке. Пришлось резко уйти влево, чтобы удар не прилетел мне в голову, и жестко пробить локтем ему в печень. Оборванец сложился пополам, захлебываясь рвотным спазмом. В таких драках нельзя останавливаться ни на секунду. Малейшая заминка может стоить жизни.

Тимоха двигался чуть впереди, освобождая мне проход и стараясь контролировать все фронты. Надо сказать, если бы не казак, я бы и шага не сделал в этом месиве человеческих тел. Действовал пластун с впечатляющей методичностью. Огромный казак буквально прорубал своим телом просеку в толпе. Он не размахивал руками впустую. Короткий тычок в солнечное сплетение, жесткий залом, амплитудный бросок. Очередной неудачник с размаху отлетал в сторону. Вахмистр не позволял ополоумевшей публике взять нас в плотное кольцо.

Пападопулос продолжал визжать из-под стойки, но его призывы к благоразумию тонули во всеобщем сумасшествии. Для местных мордобой давно стал привычным развлечением, заменяющим любые другие увеселительные мероприятия.

Здоровенный матрос попытался достать меня крюком справа. Поднырнув под его руку, вогнал колено сопернику в пах, а когда здоровяк согнулся пополам, добавил локтем по затылку. Матрос рухнул кулем, освобождая проход к центру зала.

До эпицентра побоища оставалось буквально три шага. Двое портовых грузчиков намертво повисли на руках француза, выкручивая ему суставы. Третий, пузатый амбал с рябым, обезображенным оспой лицом, уже занес над головой Гастона обломок массивной доски с торчащими ржавыми гвоздями. Еще секунда, и череп танкиста расколется, как переспелый арбуз.

Я рванул вперед, перепрыгнул через какого-то бедолагу, корчащегося на полу. Перехватить доску не успею: между мной и Гастоном еще слишком большая дистанция. Схватил с ближайшего уцелевшего стола тяжелый чугунный подсвечник.

– Эй, мудила рябой! – крикнул так громко, чтобы придурок с доской меня услышал.

Как только «палач» повернулся на крик, не целясь, запустил им прямо в его рожу.

Здоровяк пошатнулся, выронил свое оружие и с диким воплем схватился за лицо. Сквозь пальцы потекла кровь. Или сломал ему нос, или вообще расхреначил половину морды.

Этой заминки хватило сполна. Плечом влетел в одного из крепышей, державших Гастона, заставил его потерять равновесие. Затем, ухватив за сальные волосы, с силой приложил физиономией о край ближайшего стола.

Француз моментально воспользовался предоставленным шансом. Вырвал правую конечность и всадил костлявый локоть под ребра второму грузчику. Я добавил противнику сокрушительный удар в кадык. Бедолага захрипел, пуская розовые пузыри, и повалился на пол.

Танкист уставился прямо на меня. Дышал он тяжело, капилляры в глазах полопались, белки стали красными. Гастон явно не понимал, с какого перепуга незнакомый господин приличного вида решил спасти его шкуру. Вряд ли француз привык к подобным актам бескорыстной помощи на дне Харбина.

– Идем! – гаркнул, перекрывая гвалт, и протянул ему руку.

Позади рухнул очередной любитель кулачных боев, отправленный в глубокий нокаут пудовым кулаком Тимофея. Вахмистр расчистил пятачок вокруг нас, раскидав сразу троих нападающих.

Француз оперся о мою ладонь, его весьма заметно шатало. Многочисленные побои давали о себе знать. Лицо превратилось в сплошную гематому, кровь текла из рассеченной брови, заливая глаз.

Именно в это короткое мгновение я допустил фатальную ошибку. Упустил контроль над слепой зоной. Рано поверил в успех. В уличной драке нельзя выключаться ни на долю секунды. Урок, который вроде бы усвоил еще там, в прошлой жизни, но сейчас отчего-то забыл.

Периферийным зрением уловил резкое движение. Словно из ниоткуда вынырнул щуплый китаец с перекошенным от ненависти лицом. В его руке тускло блеснуло лезвие мясницкого тесака. Удар предназначался мне, и это не вызывало ни малейших сомнений.

Уклониться я бы не успел. Мозг хладнокровно констатировал неизбежность удара. Мышцы рефлекторно напряглись в ожидании проникающего ранения.

Тимофей среагировал в одно мгновение. Огромный казак кинулся наперерез, закрывая меня собственным телом.

Раздался тихий, мерзко-влажный звук вспарываемой ткани. Китаец с размаху вогнал нож прямо вахмистру под ребро, по самую деревянную рукоять.

Глава 2

Бывало ли мне когда-нибудь страшно? Имею в виду, в той, в прошлой жизни. Да не особо. Если честно, не помню таких моментов. Адреналин был, злость была, желание рвать зубами тоже. А вот страх… С ним познакомиться как-то не пришлось.

Но сейчас, в этом чертовом кабаке, в долбаном 1920 году, я впервые понял, что испугался. Не за себя. За Тимоху. Единственного человека, который готов отдать за меня жизнь.

Это осознание уложилось в секунды. Мир схлопнулся до размеров одного мгновения. Тягучего, словно стылая смола. Но при этом не было паники. Не было никаких лишних мыслей. Сработали вбитые намертво инстинкты, обретенные в девяностых. Серега Инженер среагировал быстрее, чем молодой князь Арсеньев.

Китаец, напавший исподтишка, оскалился. Его пальцы сжались на деревянной рукояти. Ублюдок намеревался рвануть клинок на себя, чтобы нанести второй, уже наверняка смертельный удар. Я сразу понял – нельзя. Тесак должен оставаться в ране. Сейчас чертов нож работает как пробка, сдерживает внутреннее кровотечение. Вытащить его – значит подписать пластуну смертный приговор.

Я прыгнул вперед. Не кинулся, не рванул – именно прыгнул. Не думая, не планируя, не сомневаясь. Счет шел на секунды. Правой рукой вцепился в запястье китайца, блокируя любое движение.

Ублюдок, вытаращив глаза из-за неожиданности моих действий, дернулся, попытался выкрутиться. Он открыл рот, что-то хотел крикнуть. Не успел. Я сразу ударил.

Свободная левая рука вылетела вперед коротким, рубящим движением. Не кулаком – основанием ладони. Всю массу тела, всю ледяную ярость вложил в этот точечный удар, целясь ровно в кадык ублюдка.

Хруст сломанных хрящей гортани прозвучал сухо и почти неслышно. Глаза китайца налились мутной кровью. Он захрипел, выпустил рукоять тесака, попытался втянуть широко открытым ртом воздух. Пальцы бандита судорожно вцепились в собственное горло. Ноги подогнулись, убийца осел на заплеванные половицы, забился в предсмертных конвульсиях, пуская изо рта розовую пену. Больше в его сторону я не смотрел. Все мое внимание переключилось на вахмистра.

Тимофей все еще стоял на ногах. На одном месте, ровно там, где его настиг удар. Он покачивался из стороны в сторону с каким-то утробным, медвежьим рычанием. Всплеск адреналина не позволял ему понять, что произошло, и не давал упасть. Огромная фигура казака качнулась еще раз, а потом стокилограммовая туша начала заваливаться на бок – прямо на торчащую из-под ребер деревянную рукоять.

Твою мать!

Я рванул к пластуну. Подхватил падающего Тимоху, принимая на себя тяжесть оседающего тела. Мышцы взвыли, худосочное тело юного аристократа заорало благим матом. Оно не было готово к таким нагрузкам. Плевать! Главное – удержать пластуна в вертикальном положении, не дать ему упасть, не позволить лезвию провернуться внутри, распарывая органы.

– Прости… Павел Саныч… Не уберег… Клятву батюшке… – выдохнул Тимофей. На губах вахмистра появились кровавые пузыри. Взгляд начал плыть.

Сука! Сука!! Сука!!!

– Заткнись! – процедил сквозь зубы, перехватывая казака поперек спины. – Не говори ничего. Смерть отменяется, Тимоха! Слышишь меня?!

Пластун попытался мотнуть головой, но лишь глухо застонал. Тело его стало свинцовым, невыносимо тяжелым. Оно теряло связь с мозгом и больше не хотело работать в штатном режиме.

– Клятву вспомнил! – зло прошипел прямо в ухо вахмистру. Приходилось напрягать каждый мускул, чтобы удержать здорового мужика ростом под два метра. – Я тебе приказываю выжить! Держись, старый черт! Мы с тобой еще этот город раком поставим!

Самое интересное: люди вокруг нас продолжали вдохновенно бить друг другу морды, но при этом орущая толпа будто растеклась в стороны. Вокруг меня с Тимохой и Гастона образовалось «пятно». Круг, пределы которого вдруг резко перестали нарушаться. Слева, справа, сзади, впереди продолжалась драка, но местное отребье, будто инстинктивно чувствуя угрозу, держалось теперь в стороне. А угроза была. Это факт. Меня накрыло такое бешенство, что сунься кто-то ближе – рвал бы голыми руками.

А еще я понимал: стоять просто так и ни черта не делать – погубить Тимоху наверняка. Мой взгляд метнулся к выходу, где с бледным, ошарашенным лицом замер Михаил. Он прекрасно все видел и теперь пребывал в шоке от того, что произошло.

– Князь! – заорал так, что связки моментально засаднило от напряжения. – Очнись! Бросай тряпки!

Манджгаладзе вздрогнул, словно от пощечины. Удивленно посмотрел на шинель и шубу, которые держал в руках.

– Бегом к Еремею! – рявкнул я. – Пролетку к самому входу! Гони его сюда! Время пошло, живо!

Переводчик не заставил просить себя дважды. Роскошный мех и сукно полетели прямо в лужи крови, грязи, разлитого ханьшина. Грузин развернулся и ураганом рванул по ступеням вверх.

Вокруг продолжал бушевать мордобой. Кабацкая свалка и не собиралась затихать, она набирала обороты. Летали табуреты, звенело битое стекло, хрустели сломанные челюсти. Дерущейся толпе не было никакого дела до истекающего кровью казака. Пьяный угар и вседозволенность Нахаловки превратили людей в осатаневшее стадо. Тащить раненого гиганта сквозь это месиво не представлялось возможным. Нас просто растопчут, собьют с ног.

Гастон стоял в двух шагах от нас с Тимохой. Французский танкист словно окаменел. Только его взгляд оставался живым и напряженным. Он смотрел прямо на меня, пристально смотрел, не отрываясь, будто увидел нечто удивительное. Думаю, за всю свою жизнь ветеран Первой мировой не раз сталкивался со смертью, но случившееся здесь, в кабаке, отчего-то выбило его из колеи.

– Гастон! – я резко обернулся к французу. – Мы пришли сюда за тобой. Ты нам нужен. Жить хочешь – принимай! Держи его под мышку!

Танкист мгновенно понял, о чем идет речь, и включился в ситуацию. В нем проснулся солдат, которому на поле боя приходилось вытаскивать товарищей. Он подскочил ближе, подхватил вахмистра с другой стороны, подставил плечо.

– Только лезвие не трогай! – предупредил я. Гастон молча кивнул, пошире расставил ноги, чтобы не завалиться вместе с пластуном. Его лицо окаменело еще больше, челюсти плотно сжались.

Я осторожно сдвинулся в сторону, освобождаясь от груза Тимохиного тела. Убедился, что танкист крепко его держит, быстро огляделся. Надо остановить этот хаос. Прямо сейчас. По-другому нам из «Убежища» не вытащить Тимофея.

Взгляд выцепил массивный дубовый стол, чудом уцелевший в центре побоища, и лавку, которую еще не разбили. Рука скользнула за пояс, туда, где был «Маузер».

Рывок. Прыжок вверх. Сначала на скамью, потом на залитую дешевым пойлом дубовую столешницу. Выпрямился, вскинул оружие вверх.

Два выстрела слились в один грохот. Конечно, старался не палить бездумно. А то мне же и прилетит рикошетом. Выбрал такое направление, чтобы наверняка не пострадал сам и чтобы не задело Гастона с Тимохой. Француз даже не дрогнул от громкого звука. Он вообще не двигался, чтобы не уронить полностью обмякшее тело вахмистра.

С потолка щедрым дождем посыпались труха и известка.

Народ в кабаке оцепенел. Драка оборвалась так резко, словно сумасшедший режиссер, управляющий этим безумием, велел всем застыть на месте. Занесенные кулаки зависли в воздухе. Звон разбитой посуды стих. Десятки пар глаз уставились в мою сторону.