Восставший из ада. Ночной народ
- -
- 100%
- +
Где-то во внутренностях забилась паника. Представление закончилось, и теперь одна часть Джулии безмятежно радовалась музыке, доносящейся из стены, а другая сражалась со страхом, что шаг за шагом подступал к горлу.
Она снова попыталась вдохнуть, но тело словно умерло, и она смотрела из него, не в силах дышать, моргать или глотать.
Движение стены прекратилось, и за кирпичами Джулия что-то увидела, угловатое, словно тень, но явно осязаемое.
Это человек, поняла она, ну или когда-то он им был. Но тело разорвали и сшили заново, правда, большинство кусков пропало, или их искорежило, а то и обожгло до черноты, словно в топке. У него был один глаз, – тот, мерцая, смотрел на Джулию, – лестница позвонков, ободранных от мускулов, несколько совершенно неузнаваемых фрагментов анатомии. И все. То, что это существо вообще жило, не укладывалось в разуме – остаток плоти, которым оно еще обладало, был безнадежно изуродован. И все-таки оно не умерло. И глаз, несмотря на гниль, которая его окружала, смотрел на Джулию пристально, изучая ее сверху донизу.
В его присутствии она не чувствовала страха. Пока это существо было куда слабее ее. Оно еле двигалось в своей клетке, пытаясь устроиться поудобнее. Но напрасно, создание с буквально обнаженными нервами не могло найти покоя. Любое прикосновение несло ему боль; это Джулия прекрасно понимала. И ей было жалко этого мученика. А с жалостью пришло облегчение. Ее тело исторгло мертвый воздух и вдохнуло живой. От кислорода изголодавшийся мозг повело.
И тогда существо заговорило, в освежеванном шаре чудовищной головы открылась дыра, и оттуда вырвалось одно-единственное невесомое слово.
И слово это было:
– Джулия.
2Кирсти поставила бокал и попыталась встать.
– Куда ты? – спросил ее Нэвилл.
– А ты как думаешь? – ответила она, тщательно стараясь говорить внятно.
– Тебе помочь? – поинтересовался Рори. От алкоголя его веки обленились, а улыбка и того больше.
– Я к туалету приучена, – огрызнулась она, колкость все встретили со смехом. Кирсти обрадовалась; обычно импровизация не была ее коньком. Она, покачиваясь, отправилась к двери.
– Последняя комната справа, в конце лестничной площадки, – проинформировал ее Рори.
– Знаю, – сказала она и вышла в прихожую.
Обычно ей не нравилось чувство опьянения, но сегодня она им наслаждалась. Кирсти казалась себе гибкой и беззаботной. Может, она завтра и пожалеет об этом, но утро вечера мудренее. Сегодня же она летала.
Кирсти добралась до ванной, опорожнила уже саднящий мочевой пузырь, потом сполоснула лицо водой. И начала путешествие обратно.
Она сделала три шага по площадке, когда поняла, что, пока находилась в ванной, кто-то выключил свет и теперь стоит в паре метров от нее. Кирсти остановилась.
– Привет? – сказала она. Может, заводчик котов поднялся на второй этаж, надеясь доказать, что не кастрирован?
– Это ты? – спросила Кирсти, смутно понимая совершенную бесполезность своего вопроса.
Ответа не последовало, и она слегка занервничала.
– Ну ладно, – Кирсти решила попробовать игривый тон, стараясь спрятать тревогу, – признавайтесь, кто это?
– Я, – сказала Джулия. Голос у нее был какой-то странный. Гортанный, хриплый, словно она плакала.
– У тебя все нормально? – спросила ее Кирсти. Она вдруг очень захотела посмотреть Джулии в лицо.
– Да, – последовал ответ. – Почему должно быть иначе?
За эти пять слов актриса в Джулии вновь взяла себя в руки. Голос стал звонким, тон легким.
– Я просто устала, – продолжила она. – Судя по звукам, у вас там внизу хорошо.
– Мы не даем тебе заснуть?
– Боже, нет! – какой непринужденный, свободный тон. – Я просто в ванную шла. – Пауза, а потом: – Иди вниз. Веселитесь.
Уловив намек, Кирсти пошла к Джулии. Та в самый последний момент увернулась, избегая даже малейшего физического контакта.
– Спокойной ночи, – сказала Кирсти, добравшись до лестницы.
Но ответа из тени не последовало.
3Спокойно спать Джулия не смогла. Ни в эту ночь, ни во все последующие.
То, что она увидела в сырой комнате, то, что услышала, почувствовала – всего этого хватило, чтобы навсегда прогнать крепкий сон, или так Джулия полагала.
Он был тут. Все это время Фрэнк находился в доме. Сокрытый от мира, в котором жила и дышала Джулия, он все же был достаточно близко, чтобы установить с ним жалкий, хрупкий контакт. Почему так произошло, куда попал Фрэнк – об этом Джулия понятия не имела; у человеческих останков в стене не было ни сил, ни времени на объяснения того, что же с ними произошло.
Прежде чем проход закрылся, и изуродованную фигуру снова заслонили кирпичи и штукатурка, существо успело произнести имя: «Джулия». Потом – «Это Фрэнк», вот так просто, а в самом конце послышалось слово «кровь».
Затем существо исчезло, а у Джулии подкосились ноги. Она чуть не упала, отшатнувшись к противоположной стене. А к тому времени, как пришла в себя, таинственный свет погас, не осталось и следа от измученного человека в коконе из кирпичей. Хватка реальности стала абсолютной.
Впрочем, не совсем абсолютной. Фрэнк остался здесь, в сырой комнате. В этом Джулия не сомневалась. Пусть он исчез с глаз долой, но из сердца не пропал. Каким-то образом Фрэнк оказался заперт между сферой, которую занимала Джулия, и неким другим пространством: там звенели колокола, и беспокойно кружилась тьма. Он умер? Что это было? Неужели прошлым летом Фрэнк погиб в этой комнате и теперь ждал экзорцизма? Если так, что стало с его земными останками? Только дальнейший разговор с ним или с тем, что от него осталось, мог бы дать объяснение.
Джулия не сомневалась, какими средствами придать сил этому грешнику. Он сам поведал ей о решении.
«Кровь», – так сказал Фрэнк. И это было не обвинение, а приказ.
Рори пролил кровь на пол сырой комнаты; все брызги и пятна со временем исчезли. Каким-то образом она напитала призрак Фрэнка – если, конечно, это был именно призрак, – и тот набрался достаточно сил, чтобы воззвать из своей клетки и установить пусть ненадежный, но контакт с реальностью. Что получится, если крови будет больше?
Джулия вспомнила об объятиях Фрэнка, о его грубости, жесткости, о настойчивости, с которой он давил на нее. Чтобы она отдала, лишь бы почувствовать подобную настойчивость вновь? Вероятно, теперь ее желание стало возможным. И если так – если она сможет дать Фрэнку пищу, которая была так ему нужна – разве он не отблагодарит Джулию? Не станет домашним зверьком, смирным или жестоким по первому ее капризу? Эта мысль прогнала прочь сон. Забрала разум и печаль. Джулия поняла, что все это время любила Фрэнка и скорбела по нему. Если для его воскрешения нужна кровь, то Джулия даст ее, и не станет думать о последствиях.
В последующие дни она вновь обрела способность улыбаться. Рори решил, что она счастлива в новом доме, а улыбка – признак смены настроения. Ее благодушие и в нем воспламенило нечто похожее. Рори принялся за ремонт с новым рвением.
Скоро, сказал он, дело дойдет и до второго этажа. Они найдут источник сырости в большой комнате и превратят ее в спальню, достойную его принцессы. При этих словах Джулия поцеловала Рори в щеку и сказала, что торопиться некуда, что комната, которую они сейчас занимают, и так вполне нормальная. Разговор о спальне сразу раззадорил его, Рори погладил ее по шее, притянул Джулию к себе и принялся шептать на ухо инфантильные непристойности. Она ему не отказала, покорно отправилась наверх, позволила себя раздеть, он это любил делать и сейчас расстегивал ее одежду испачканными краской пальцами. Она даже притворилась, что возбуждена, пусть это и было невероятно далеко от правды.
Лишь одно разжигало в ней хоть какое-то желание, когда она лежала на кровати, а туша Рори двигалась между ее раздвинутыми ногами: Джулия закрывала глаза и представляла себе Фрэнка таким, какой он был.
Не раз его имя чуть не сорвалось с ее губ; снова и снова приходилось следить за собой. Наконец, Джулия открыла глаза, вспомнив об убогой и неуклюжей реальности. Рори покрывал ее лицо поцелуями. Щеки Джулии шли мурашками от каждого прикосновения.
Она поняла, что не сможет выносить такое слишком часто. Слишком много сил уходило на исполнение роли смиреной жены; сердце могло разорваться.
И тогда, лежа рядом с Рори, чувствуя, как из открытого окна до нее доносится дыхание сентября, Джулия начала планировать, как ей раздобыть кровь.
Пять
Пока Фрэнк прозябал в стене, ему иногда казалось, что прошли тысячелетия, тысячелетия, которые, как он впоследствии понимал по какому-нибудь признаку, оказывались лишь часами, а то и минутами.
Но теперь все изменилось; у него появился шанс сбежать. От одной только мысли об этом дух воспарил. Шанс был крошечным, тут Фрэнк не обманывал себя. Существовало несколько причин, из-за которых все его старания могли пойти прахом. Во-первых, Джулия. Он помнил ее: чрезмерно гордая собой посредственность, благодаря воспитанию лишенная страсти. Конечно, один раз ему удалось снять с нее поводок. Ему не раз удавалось провернуть с женщинами нечто подобное, но тот день он помнил с особым удовлетворением. Она сопротивлялась не больше, чем позволило тщеславие, а потом отдалась с таким явным рвением, что он чуть не потерял самообладание.
При других обстоятельствах он бы увел ее из-под носа будущего мужа, но братская политика диктовала иное. Через неделю или две он бы устал от нее и остался не только с женщиной, чье тело уже бы казалось ему уродливым, но и с мстительным братцем, идущим за ним по пятам. Оно того не стоило.
К тому же впереди Фрэнка ждали новые миры. Уже через день он отправился на Восток: в Гонконг и на Шри-Ланку, навстречу богатству и приключениям. И он их получил. По крайней мере, на какое-то время. Но рано или поздно у него все ускользало из рук, и со временем он начал задумываться, что тому причиной: то ли обстоятельства, то ли Фрэнку было просто все равно и недоставало желания удержать то, что он имел. Этот ход мыслей быстро вышел из-под контроля. В руинах вокруг себя Фрэнк видел доказательства одной неприятной истины: в своей жизни он не встретил ни человека, ни состояния души или тела, которых хотел бы достаточно сильно, ради чего был бы готов потерпеть хотя бы малое неудобство.
Так жизнь Фрэнка пошла под откос. Три месяца он мучился от депрессии и жалости к себе, чуть не дошел до самоубийства. Но даже такое решение не давалось ему из-за вновь обретенного нигилизма. Если не за что жить, значит, естественно, не за что умирать. Он брел от одной тщетности к другой, пока все его мысли не сгнили в дурмане любых опиатов, которые могла позволить его распущенность.
Когда он впервые узнал о шкатулке Лемаршана? Фрэнк не мог вспомнить. Наверное, в баре или в какой-нибудь сточной канаве, из уст такого же отщепенца. Поначалу все казалось лишь слухами – эта мечта о дворце, где те, кто устал от заурядных прелестей человеческого существования, могли обрести новое определение наслаждения. Где пролегал путь к этому раю? Как сказали Фрэнку, таких дорог было несколько, маршрутов для контакта между реальностью и еще большей реальностью, и по ним уже проходили странники, чьи кости давно обратились в прах. Один такой маршрут находился в подземельях Ватикана, спрятанный в теологическом труде, не читанном со времен Реформации. Другой, в форме оригами, по преданиям хранился среди вещей маркиза де Сада, когда того заключили в Бастилию, и он передал этот секрет стражнику в обмен на бумагу, на которой в дальнейшем написал «120 дней Содома». А еще один сотворил искусный мастер – конструктор механических певчих птиц – по имени Лемаршан в форме музыкальной шкатулки столь затейливой конструкции, что человек мог играть с ней полжизни, но так и не проникнуть внутрь.
Легенды. Байки. Но так как Фрэнк уже ни во что не верил, ему было довольно просто выбросить из головы тиранию доказуемой истины. К тому же так легче проходило время, с пьяными размышлениями о пленительных фантазиях.
Это случилось в Дюссельдорфе, куда Фрэнк контрабандой ввозил героин, именно там он снова наткнулся на историю о шкатулке Лемаршана. Она вновь разбудила в нем любопытство, но в этот раз он решил пойти по следам и добрался до ее источника. Человека звали Кирхер, хотя он претендовал на еще с десяток имен. Да, немец мог подтвердить существование шкатулки, и да, он мог помочь Фрэнку найти ее. Цена? Небольшие одолжения, то тут, то там. Ничего выдающегося. Фрэнк все исполнил, умыл руки и потребовал платы.
Кирхер дал ему инструкции, как сломать печать шкатулки Лемаршана, инструкции отчасти практические, отчасти метафизические. Решение головоломки и есть путешествие, так он говорил, или вроде того. Казалось, шкатулка – это не просто карта, но сама дорога.
Новая страсть быстро излечила Фрэнка от наркотиков и выпивки. Возможно, существовали иные пути, чтобы прогнуть мир под форму его грез.
Он вернулся в дом на Лодовико-стрит, пустой дом, за чьими стенами сейчас томился в заточении, и приготовился – как наставлял Кирхер – к решению Конфигурации Лемаршана. Никогда в жизни Фрэнк не был так воздержан, так сосредоточен. В дни перед штурмом головоломки он вел жизнь, которая посрамила бы и святого, направив всю свою энергию на грядущую церемонию.
Он был слишком высокомерен в своем разговоре с Орденом Разреза, теперь Фрэнк это понял; но в мире и вне его, повсюду существовали силы, которые только поощряли подобное высокомерие, так как пользовались им. Само по себе оно бы не погубило его. Нет, настоящей ошибкой Фрэнка была наивная вера в то, что его понимание наслаждения значительно пересекается с воззрениями сенобитов.
Как оказалось, они даровали лишь неисчислимые страдания. Сначала его чувства обострили до предела так, что Фрэнк почти сошел с ума, а потом провели сквозь такие испытания, при воспоминании о которых нервы до сих пор дрожали в конвульсиях. Это они называли удовольствием, и вполне возможно, говорили всерьез. А может, и нет. С их разумом было невозможно понять наверняка; они были безнадежно, безупречно двусмысленны. Сенобиты не признавали никаких принципов вознаграждения и наказания, которыми бы Фрэнк мог дать себе хоть какую-то передышку от пыток, их не трогали призывы к состраданию. За те недели и месяцы, что прошли с тех пор, как Фрэнк решил головоломку Лемаршана, он перепробовал все.
По эту сторону Раскола не существовало жалости; были лишь рыдания и смех. Иногда слезы радости (из-за часа без страха, из-за передышки длиной в один вздох), смех, парадоксально вырывающийся при виде нового ужаса, сконструированного Инженером ради умножения горя.
В мучениях появилось еще больше изысканности, ибо пытки изобретал разум, разбирающийся в тонкостях страдания и его природе. Пленникам разрешили смотреть в мир, где они некогда обитали. Из тех мест, где они отдыхали, – когда не проходили испытание очередным наслаждением – можно было увидеть комнаты, в которых они раскрыли тайну Конфигурации. В случае Фрэнка это оказалась спальня на верхнем этаже дома номер пятьдесят пять по Лодовико-стрит.
Почти весь год там царил мрак: никто не заходил внутрь. А потом появились они: Рори и милая Джулия. И тогда вновь ожила надежда…
Есть способ сбежать, шептала она; лазейки в системе, которые позволят достаточно гибкому и коварному разуму проникнуть туда, откуда он пришел. И если пленник устроит побег, иерофанты просто не смогут последовать за ним. Их надо было призвать через Раскол. Без приглашения они больше походили на псов у дверей, скреблись, скреблись, но внутрь зайти не могли. А потому, если бы заключенный выбрался из своей клетки, его свобода стала бы окончательной и безусловной, он бы расторг брак, который по ошибке заключил. Риск того стоил. Да и не было никакого риска. Какое наказание могло оказаться хуже мысли о боли без надежды на освобождение?
Фрэнку повезло. Некоторые пленники ушли из мира, не оставив после себя материала, из которого, при соответствующем стечении обстоятельств, могли бы возродиться их тела. Но не Фрэнк. Если не считать криков, то последним его действием на Земле была эякуляция. Мертвая сперма на полу стала пусть жалким, но достаточным средоточием его сути. Когда любезный братец Рори (милый недотепистый Рори) не удержал долото, от его боли выиграло нечто, оставшееся от Фрэнка. Он зацепился за мир одним пальцем и мельком увидел ту силу, которая позволила бы ему вновь обрести безопасность. Теперь все зависело от Джулии.
Иногда, страдая в стене, он думал, что женщина из страха покинет его. Или найдет видению рациональное объяснение, решит, что ей все приснилось. Тогда ему конец. У Фрэнка не было сил явиться ей вновь.
Но он заметил признаки, дававшие надежду. Например, два или три раза она возвращалась в комнату и просто стояла в темноте, смотря на стену. Во второй даже что-то пробормотала, хотя до него долетели лишь обрывки слов. Среди них было «здесь». А еще «жди» и «скоро». Достаточно, чтобы не отчаиваться.
Был и еще один повод для оптимизма. Джулия была потеряна, разве нет? Он все видел по ее лицу, когда – за день до того, как Рори порезался, – она вместе с его братом зашла в комнату. Он заметил ее взгляд, момент, когда выдержка дала трещину, а печаль и разочарование, которые она чувствовала, стали явными.
Да, она была потеряна. Замужем за человеком, которого не любила, не способная отыскать путь на свободу.
Но вот же он, прямо здесь. Они могли спасти друг друга, как и должны, если верить поэтам, любовники, созданные друг для друга. Фрэнк был тайной, тьмой, он был всем, о чем она только мечтала. И если только Джулия освободит его, Фрэнк станет служить ей – о да! – пока ее наслаждение не достигнет предела, который, как и все пределы, был местом, где сильные становятся сильнее, а слабые гибнут.
Там наслаждение было болью и наоборот. И Фрэнк прекрасно это знал, чувствуя себя в таком состоянии как дома.
Шесть
На третьей недели сентября похолодало: арктические заморозки принесли с собой жадный ветер, который за несколько дней ободрал все листья с деревьев.
Перемена погоды потребовала перемены одежды и планов. Вместо прогулки Джулия поехала на машине. В середине дня она отправилась в центр города и нашла там бар, где в обеденное время было оживленно, но не шумно.
Посетители приходили и уходили: бунтари из юридических и бухгалтерских контор, говорящие только о своих амбициях; любители вина, чью трезвость гарантировали только дорогие костюмы, и, что куда интереснее, одиночки, которые сидели сами по себе и просто пили. Джулия уже собрала неплохой урожай восхищенных взглядов, но в основном от бунтарей. Ей пришлось просидеть здесь почти час, рабы зарплат снова отправились на галеры, когда она заметила, как кто-то наблюдает за ее отражением в зеркале над стойкой. Незнакомец следующие десять минут не сводил с нее глаз. Джулия пила, тщательно скрывала любые признаки волнения. А потом, без всякого предупреждения он встал и подошел к ней.
– Пьете в одиночку?
Ей хотелось сбежать. Сердце стучало так сильно, что Джулия была уверена: он все услышит. Но нет. Он спросил, не хочет ли она еще выпить; она ответила, что не против. Мужчина явно обрадовался и отправился к стойке, заказал два бокала и вернулся к ней. Он был чересчур румян и на размер больше своего темно-синего костюма. Волнение выдавали только его глаза, они лишь на секунду останавливались на Джулии, а потом принимались метаться потревоженной рыбой.
Серьезных разговоров не будет: это Джулия уже решила. Она не хотела ничего о нем знать. Разве только имя. Профессию и семейный статус, если он будет настаивать. А в остальном он останется лишь телом.
Оказалось, неожиданная исповедь ей не грозит. Джулия в жизни попадались булыжники поразговорчивее. Мужчина лишь улыбался время от времени – отрывистой, нервной улыбкой, показывающей слишком ровные зубы, – и предлагал больше выпить. Она ответила «нет», желая закончить охоту как можно скорее, и вместо этого спросила, не хочет ли он кофе. Незнакомец ответил «да».
– Дом в паре минут отсюда, – сказала Джулия, и они отправились к ее машине. Пока ехали, она думала – мясо сидело рядом – почему все так просто. Может, этот мужчина был прирожденной жертвой – с его беспомощными глазами и искусственными зубами – и сам знал об этом, отправляясь к ней? Да, наверное, так и было. Она не боялась, так как все шло совершенно предсказуемо…
Когда Джулия повернула ключ во входной двери и вошла в дом, ей показалось, что она услышала шум на кухне. Неужели Рори вернулся пораньше, может, заболел? Она окрикнула его. Ответа не последовало; дом был пуст. Почти.
С самого порога она все тщательно спланировала. Закрыла дверь. Мужчина в синем костюме изучал свои наманикюренные ногти и ждал отмашки.
– Иногда мне становится одиноко, – сказала ему Джулия, проходя мимо. Эту фразу она придумала, лежа в кровати прошлой ночью.
Он лишь кивнул в ответ, на его лице отражалась смесь страха и недоверия: явно все еще не мог поверить в свою удачу.
– Не хочешь еще выпить? – спросила она. – Или сразу пойдем наверх?
Он лишь снова кивнул.
– Так что?
– Думаю, я уже достаточно выпил.
– Тогда наверх.
Он нерешительно двинулся в ее сторону, словно намеревался поцеловать. Но Джулии не хотелось ухаживаний. Увернувшись от прикосновений, она подошла к подножию лестницы и сказала:
– Я поведу.
Он покорно последовал за ней.
Наверху она обернулась, и заметила, как мужчина платком вытирает пот с подбородка. Джулия подождала, пока он поравняется с ней, а потом повела его в сырую комнату.
Дверь туда была приоткрыта.
– Заходи, – сказала Джулия.
Он повиновался. Не сразу привык к сумраку, долго молчал, а потом прокомментировал:
– Здесь нет кровати.
Джулия включила свет и закрыла дверь. На нее она повесила старый пиджак Рори. В его кармане заранее спрятала нож.
Мужчина повторил:
– Здесь нет кровати.
– А что не так с полом? – ответила она.
– С полом?
– Снимай пиджак. Ты вспотел.
– Это да, – согласился он, но ничего не сделал, потому Джулия подошла и принялась развязывать ему узел галстука. Он походил на дрожащего несчастного агнца. Несчастного, не способного даже блеять. Когда она сняла с него галстук, мужчина принялся расстегивать пиджак.
«Интересно, а Фрэнк сейчас за нами наблюдает?» – подумала она. Ее глаза на мгновение уставились в стену. Он видит. Он знает. Он облизывает губы и чувствует, как подступает нетерпение.
Агнец заговорил:
– А почему ты… почему ты… не сделаешь то же самое?
– Хочешь увидеть меня голой? – подразнила его она. От этих слов его глаза заблестели.
– Да, – хрипло сказал он. – Да. Мне бы этого хотелось.
– Сильно?
– Сильно.
Мужчина принялся расстегивать рубашку.
– Может, и увидишь.
Он снова одарил ее своей недоразвитой улыбкой и решился на вопрос:
– Это игра?
– Если ты так хочешь, – сказала она и помогла ему снять рубашку. Тело у агнца оказалось бледным и восковым, словно мякоть гриба. Грудь – полной, живот тоже. Джулия положила ему руки на лицо. Он поцеловал ее пальцы.
– Ты прекрасна, – он плевался словами, словно они досаждали ему часами.
– Разве?
– Ты и так об этом знаешь. Красивая. Ты – самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.
– Какой ты галантный, – сказала она и отвернулась к двери. Сзади послышался звон от пряжки и шорох штанов, скользящих по коже.
До сих пор и не больше, подумала она. Джулия не имела ни малейшего желания видеть его голым. Хватало и того, что он уже был тут…
Она залезла в карман пиджака.
– О боже, – неожиданно протянул агнец.
Она отпустила рукоятку ножа и повернулась:
– Что случилось?
Если бы кольцо на пальце уже не выдало его с головой, она бы поняла, что он женат по трусам: мешковатое и выцветшее от многократных стирок, это неприглядное нижнее белье явно покупала жена, которая давно перестала думать о муже в сексуальном смысле.
– Кажется, мне надо опустошить мочевой пузырь, – витиевато заявил он. – Слишком много виски.
Джулия еле заметно пожала плечами и снова повернулась к двери.
– И секунды не пройдет, – заявил он. Но не успели эти слова вырваться на волю, как она уже опустила руку в карман пиджака, и когда мужчина направился к двери, повернулась к нему, держа в руке мясницкий тесак.
Он шел слишком быстро, до самого конца ничего не замечал, и даже тогда на его лица отразилось изумление, а не страх. Но оно продержалось недолго. Уже через секунду в его тело вонзился нож, взрезав живот, рассекая плоть, как перезревший сыр. Джулия нанесла один удар, потом другой.
Стоило пролиться крови, комната замерцала, а кирпичи и кладка задрожали, когда на них полетели брызги, в этом Джулия была уверена.
Но у нее был лишь вдох, не больше, чтобы полюбоваться всем вокруг, прежде чем агнец хрипло выругался и – вместо того, чтобы увернуться от ножа, как она думала, – пошел прямо на Джулию и выбил оружие из ее руки. Оно зазвенело, упав на пол, и столкнулось с плинтусом. А потом мужчина накинулся на Джулию.